Крысолов

***

      Кола выветрилась и стала омерзительно теплой, но приходится пить и такую, чтобы как-то справиться с жарой.       Они снова приехали в заброшенный комплекс, потренироваться рисовать граффити. Когда Сасори встряхивает баллончик и ведет линию, получается ровно, насыщенно, почти без потеков. Когда он — грубо, грязно и совсем не красиво.       Сегодня — особенно плохо. От жары волосы липнут ко лбу, респиратор натирает переносицу. Хочется снять, но, когда он это делает, от запаха краски начинает кружится голова.       Настроение рисовать пропадает окончательно.       Обычно Сасори запрещает отходить от него, но сейчас он слишком увлечен граффити с марионетками, чтобы заметить пропажу.       Бояться нечего — все помещения знакомы.       Свет в старую лабораторию проникает только через комнату отдыха. Стекло хрустит под подошвами — звук приятный и тревожный одновременно.       Слоняться в потемках оказывается неинтересно, и он ныряет в открытую дверь. Тут же замирает, заметив тряпки в углу — на прошлой неделе их там не было. Он подходит ближе и замечает еще кое-что. Присаживается, чтобы лучше разглядеть перепачканный изнутри бурым шприц. Сначала хочет взять его, чтобы понять, кровь ли это, но замирает без уверенности, стоит ли оно того.       — Не трогай!       Он дергается от испуга и шлепается задом на пол, не столько больно, сколько обидно.       Сасори тут же оказывается рядом и, ухватив за плечо, тянет наверх.       — Сколько раз я просил никуда без меня не ходить?       — Блин, ну, извини…       — Ты понимаешь, что здесь небезопасно?       — Да что случилось бы, а?       — А если бы те, кто это притащил, — Сасори кивает не то на тряпки, не то на шприц, — были здесь? А если бы поранился? Как я потом объясню твоей матери, откуда у тебя столбняк?       Пусть он и не знает, что такое столбняк, в ответ получается только потупить взгляд.       — Да ей плевать…       — Мне не плевать! — Сасори дергает за руку. — Пойдем.              Запоздало нагоняет стыд за то, что повел себя неосмотрительно, и, наверное, уронил себя в глазах Сасори обратно в статус безответственной малолетки.       По пути до машины тот продолжает ворчать. Там приваливается к капоту и, закурив, недолго рассматривает старые побитые временем сооружения.       — Наверное, нам не стоит больше сюда ездить, — говорит Сасори наконец.       Внутри обжигает.       — Почему это?       — Потому что лично я не хочу встречаться с теми, кто оставил там шприцы.       Причина оказывается совсем не та, что он ожидал услышать. И все равно обидной, просто по-другому.       — Но это так-то наше место, нет?!       — Ну, теперь, как видишь, не только наше… — Сасори брезгливо морщится.       — Ну, блин… — со вздохом он приваливается к капоту рядом, скрещивает руки на груди.       — Расстроился?       — Ага…       Сасори кладет ладонь ему между лопаток, проводит вниз вдоль позвоночника.       И от его поддержки недовольство только больше рвется наружу.       — Какого хрена вообще, хм? Им чего, колоться, что ли, больше негде, а? Я, блин, хотел научиться граффити рисовать так-то! Вот это реально больше негде, ну!       Сасори не перебивает и выдерживает паузу после — то ли думает над ответом, то ли дает место продолжить.       — Научишься. Не здесь — так в другом месте.       — В каком это еще другом?       — Найдем, — Сасори поводит плечами, будто речь о какой-то бытовой неурядице.       Становится легче, потому что Сасори никогда ничего не говорит просто так. Но он же и не дает радости толком осесть в груди.       — Правда, только если ты будешь меня слушаться.       — Эй! Да я всего лишь в соседнюю комнату вышел, ну!       — Ну да. И зачем-то полез трогать шприц.       — Да не собирался я его трогать! Просто посмотреть хотел, ага…       Сасори хмыкает и щелчком выбрасывает окурок.       — Хочешь в Отафуку? — он поднимает с земли сумку, внутри которой гремят баллончики.       — Реально?       — Почему нет?       — Класс! Погнали! — он подскакивает с капота и тут же забывает о том, что еще несколько минут назад вызывало бессильную злость.             

***

             Итачи сидит, забравшись на диван с ногами, скованный молчанием дома. В такой густой тишине страшно услышать звук: шум машины, шаги на пороге, поворот ключа в замке. В этот раз Данзо его не пожалеет.       Вчерашний день осел в голове сумбурным кошмаром. Итачи до сих пор не пришел в себя. Но, продираясь сквозь пережитый ужас, он по-прежнему уверен в своей правоте и в том, что должен стоять за нее до конца.       Больше последствий принятых решений Итачи пугает только то, что телефон Дейдары продолжает отвечать безразличным механическим голосом.       Данзо велел ждать его, и это единственная причина, почему Итачи до сих пор не звонит в дверь дома на Блюбелл корт.       Он обхватывает колени руками, зажмуривается. И уговаривает себя, что, если бы с Дейдарой случилось что-то необратимое, он бы об этом знал. Как знал весь город уже на следующее утро, что Саске исчез.       Когда на улице и в самом деле шумит двигатель, Итачи спускает ноги на пол и, сложив ладони на коленях, застывает. Слышит шаги по ступеням — всего пять — и то, как ключ входит в замок.       — Итачи, — зовет Данзо из прихожей. — Поставь чайник.       В его голосе обычная усталость, без строгости или раздражения. Сбитый с толку Итачи спешит на кухню выполнить указ. А после снова замирает, прислушивается.       Нет нужды угадывать — Данзо идет сюда.       — Тебя отстранили от занятий до Рождества, — сообщает он в дверном проеме и, обогнув стол, садится на свое место.       Итачи сглатывает и оборачивается. Смотрит не в пол, а Данзо в лицо. Но тот никак не реагирует, продолжает говорить:       — И школа потребовала, чтобы ты наблюдался у психолога. Я дал согласие.       Внутри не холодеет, но появляется неприятное чувство, как когда ступаешь в носках по мокрому полу. Обито — последний человек, которого Итачи хотел бы видеть, а тем более с ним разговаривать. Но вряд ли его мнение здесь хоть что-то значит.       — Ясно.       Данзо подпирает щеку кулаком. То ли от этого, то ли сам по себе, но взгляд его становится строже.       — Сидеть без дела я тебе тоже не дам. Сегодня у меня дела, но с завтрашнего дня и до конца праздников будешь помогать мне в церкви.       Не сразу, но Итачи набирается смелости, чтобы спросить:       — А потом?..       — Потом вернешься в школу, — Данзо морщится и с опозданием догадывается. — Я не собираюсь сажать тебя под замок.       — А… все остальное?       — Я все еще считаю, что волосы — это дурная идея, а Дейдара будет тебе плохим другом. Но запретить вам общаться я не могу — вы все еще учитесь в одном классе. Так что пусть лучше ваше общение будет у меня на виду, чем втайне. В конце концов, ошибки — это тоже опыт, — Данзо поджимает губы и после паузы уточняет. — Можешь приглашать его сюда — сам ты до конца праздников никуда не пойдешь.       Итачи опускает голову, шепчет:       — Спасибо, — но не знает, услышал ли его Данзо за свистом чайника.       Отвернувшись, он снимает с огня и говорит уже в полный голос:       — Что сделать?       — Кофе. И себе тоже. Нужно поговорить, — отрывисто отвечает Данзо.       Итачи не успевает толком прочувствовать облегчение, как снова напрягается. И пока ищет чашки, сыпет в них бурый порошок и наливает кипяток, уговаривает себя, что никто не ведет страшные разговоры на кухне за распитием кофе.       Но, садясь напротив, все равно сцепляет руки так, что кончики пальцев белеют.       — Я много думал после вчерашнего, — начинает Данзо без своей обычной твердости. — И… все, что с тобой происходит, — моя вина. Я предполагал, что смогу привести тебя к свету, но, кажется, только глубже увел во тьму.       Просьба не говорить с ним, как священник, зарождается в горле, да с таким жаром, что Итачи сам пугается. Он опускает взгляд, покорно слушает.       — Я говорил с тобой на языке силы, а теперь злюсь за то, что ты так говоришь с другими, — Данзо придвигает к себе чашку, недолго молчит. — Я ничего не рассказывал полиции о том, как вас воспитываю, и вам запретил, потому что был уверен, что знаю как лучше. Но сейчас понимаю, что не имел права так поступать, и должен это исправить.       — Тебя посадят в тюрьму?       — Нет. Но тебя, возможно, передадут в другую семью.       Итачи хмурится, чувствует, как внутри поднимается тревога. Новая семья, новые правила, возможно, даже новый город, где не будет Дейдары.       Ему не давали право голоса, но Итачи не может не попытаться:       — Я не хочу. Я хочу, чтобы все осталось, как было.       Данзо приподнимает брови, будто ждал совсем другой реакции.       — Как было тоже не будет.       — А как тогда?       — Я не знаю. Не знаю, как тебя воспитывать, — вдруг признается Данзо на тон тише. — Меня воспитывали кулаками. Мне казалось, я смогу быть лучше. Но, видимо, мне казалось.       Они замолкают, утыкаются взглядами в чашки с черным кофе. Никогда еще старшие с ним так не разговаривали — Итачи не понимает, что должен чувствовать и какие выводы делать.       Хочется спросить, но Данзо уже дал ответ — он не знает. И от этого почти страшно.       — Я тоже не знаю, что мне делать, — говорит Итачи, потому что перестает выдерживать собственное молчание.       — А чего ты хочешь?       Итачи упирается в Данзо взглядом, будто не понял вопроса. Но у того, сколько не верти, не может быть другого смысла. Тогда он сглатывает и через усилие размыкает губы.       — Я хочу, чтобы ты меня больше не бил. Когда ты говоришь, я понимаю.       Помедлив, Данзо кивает и молчит с десяток секунд. Его взгляд оживает, становится внимательнее.       — Тогда почему ты подумал, что Заку тебя не поймет?       — Он понимал, что поступает плохо. Значит, не было смысла с ним говорить.       — А бить его смысл был?       От этих разговоров голова делается тяжелой и мутной. Итачи чувствует, как его путанными тропами ведут к чему-то, с чем он не согласен, и это раздражает.       — Был.       Данзо вздыхает.       — А если твой друг завтра сделает что-то, с чем ты не согласен, его ты тоже ударишь?       Итачи замирает, вытянув спину, возмущенный самом предположением, что Дейдара может сделать что-то плохое. Но вопрос Данзо был не об этом — Итачи вовремя останавливает себя, отвечает:       — Нет.       — Итачи, — Данзо раздраженно морщится, хоть голос его и остается ровным. — Я храню пистолет в спальне. Если завтра кто-то попробует забраться в наш дом и навредить тебе или мне, я им воспользуюсь. Но, если я завтра узнаю, что Саске похитили, и буду уверен, кто это сделал, я не приду с пистолетом к нему на порог. Я позвоню в полицию.       — Кому я должен был звонить? — Итачи скрещивает руки на груди.       — Миссис Умино. Школьному психологу. Мне.       — Что бы вы сделали?       — Мы нашли бы способ повлиять на ситуацию. В зависимости от причин, которые заставляют Заку вести себя именно так.       Итачи кривит губы, опускает взгляд. Не потому что так правильно, а потому что не хочет смотреть в глаза. Желание возразить крепнет в горле, но Данзо говорит первым:       — Итачи, иногда может казаться, что Бог…       — Я не верю в бога, — отвечает Итачи раньше, чем успевает себя остановить. И тут же сжимается от осознания, что сказал это вслух, раскрыл свой самый непростительный секрет.       Пока слова вибрируют в воздухе, сердце проваливается в живот.       Он ждет кары. Не от Данзо, а от самой реальности.       Данзо мрачнеет, но тоски в его голосе оказывается куда больше, чем злости.       — Я догадывался.       Итачи шумно выдыхает, руки опадают вдоль тела.       — Ты найдешь Бога, когда придет время, — продолжает Данзо. — А до тех пор постарайся быть хорошим человеком просто потому что это правильно.       — Ты не злишься?..       — Распашите себе новину и не сейте между тернами, — Данзо печально улыбается.       — Я не понимаю, — Итачи хмурится.       — Полагаю, то, что ты пережил в секте, отвернуло тебя от Бога. Возможно, будь я мудрее, ты бы снова уверовал и нашел в этом утешение. Но я сеял между тернами.       Страх постепенно проходит, тело без него пустеет, наполняется тяжестью. Безвольные руки кажутся будто чужими, но Итачи поднимает их, кладет на стол.       — Но, — продолжает Данзо буднично, — пока ты отстранен от занятий, в церковь со мной ездить все равно нужно.       — А потом? — спрашивает Итачи, понемногу приходя в себя.       — Потом, я прошу тебя, тоже. Мне важно оставаться для прихожан тем, на кого можно положиться. Люди часто приходят ко мне в поисках успокоения, ни к чему их смущать сложными и личными вопросами вроде «почему воспитанник пастора не посещает церковь».       — Ясно.       Данзо поднимает чашку, пьет. И тогда Итачи находит силы поднять свою и сделать несколько глотков — он ждет, что кофе будет холодным, но тот еще хранит тепло. Наверное, оттого что их разговор был куда короче, чем казался.       — Я подумаю над тем, что ты сказал, — выдыхает Итачи после долгой паузы.       — Хорошо, — Данзо едва заметно улыбается. — Поделишься со мной, если придешь к другим выводам?       Итачи кивает и будто впервые за минувшие сутки позволяет себе дышать.             

***

            В комнате для брифингов пахнет выпечкой. Какаши чувствует запах раньше, чем замечает его источник:       Хидан сидит, закинув ноги в начищенных до матового блеска челси на стол. В руках у него одноразовый стакан и надкусанный пончик, в открытой коробке рядом — еще десяток пока нетронутых. Он кажется как обычно расслабленным — полная противоположность агента Момочи. Тот сосредоточенно изучает экран ноутбука, будто ничего вокруг не существует. Но это иллюзия: именно он замечает Какаши первым и коротко кивает в знак приветствия.       — Доброе утро! — Хидан скалится в улыбке.       — Доброе, — Какаши садится рядом, но все же оставив между ними один стул зазора.       Кроме них в зале две женщины. Одна уже знакомая Какаши азиатка, вторая, рыжая, даже в строгом костюме больше напоминает Джессику Рэббит, чем агента ФБР. Но, судя по тому, что она подходит к Момочи и, заправив челку за ухо, заглядывает через плечо, это тоже иллюзия.       Впервые с начала расследования никто в этой комнате не обращает на Какаши внимание. Он упирается взглядом в стену, поправляет воротник, а, когда убирает руку, бегло касается спрятанной под рубашкой крысы.       Прямо сейчас кажется, что прошедшая ночь что-то изменила в нем. Но, если бы кто-то спросил, что именно, Какаши не нашел бы ответа.       Когда они с Обито встали с постели, то сходили по очереди в душ, приготовили ужин и снова долго-долго разговаривали. Рядом с ним Какаши спал до неприличия крепко, а утром, застав Обито перед косметичкой, получил до смешного простой ответ, куда все это время исчезали ожоги.       Какаши смаргивает накатившую сонливость и оборачивается, заметив движение сбоку. Упершись рукой в свободный стул, Хидан тянется к нему, так близко, что можно почувствовать запах шипрового парфюма.       — Эй, ты же не в обиде? — спрашивает он шепотом.       Какаши догадывается, о чем речь, но на всякий случай уточняет:       — За что?       — ФБР, — произносит Хидан по буквам. — Вам нужен был ресурс — я достал вам ресурс.       — Ты действовал в рамках регламента и в интересах расследования. На что тут обижаться?       Хидан усмехается, должно быть, удовлетворенный услышанным.       — К Момочи надо привыкнуть немного, но он диво, как хорош. У него, знаешь, голова всегда ясная, без всякой лишней лирики.       В словах Хидана Какаши слышит упрек, которого там, скорее всего, нет. Он коротко кивает, сам диалог не поддерживает.       — Юки может казаться помягче, потому что в основном с людьми работает, но с ним булки тоже лучше не расслаблять.       — С ним? — переспрашивает Какаши, лишь чудом успев понизить голос до шёпота, и поворачивает голову. Лицо Хидана оказывается настолько близко, что можно рассмотреть каждую мимическую морщинку на его сухой коже, когда он беззвучно смеется.       — Ты что, тоже попался, да?       Раздосадованный, Какаши отворачивается, смотрит на Юки с новыми знаниями. Тот сидит с планшетной папкой в руках и почему-то только сейчас удается заметить, что брючный костюм на нем мужского кроя, а на лице нет ни грамма косметики.       — Ну, ты не расстраивайся. Есть еще Теруми. Она, насколько мне известно, женщина. И, возможно, сама к тебе подкатит.       — Я — гей, — сообщает Какаши, просто потому, что хочет закончить этот разговор.       Хидан хмыкает и нисколько не теряется.       — Ну, тогда без шансов, братан, — но все-таки возвращается на свое место, чтобы вытащить новый пончик из коробки.       Скоро приходит Тензо и, бегло извинившись, садится рядом, тут же достает блокнот. Последним, опоздав на пару минут, появляется шеф Сарутоби.       — Все здесь? Хорошо, — Момочи встает перед пустой маркерной доской. — Доброе утро. Я — старший специальный агент Забуза Момочи, рад познакомиться, — говорит он тоном, полностью противоречащим содержанию. — Расследование, как вам, должно быть, уже известно, со вчерашнего дня официально переходит под юрисдикцию ФБР на основании признаков насильственного преступления против несовершеннолетних и возможной связи между эпизодами.       На секунду они с Какаши пересекаются взглядами, отчего появляется фантомное ощущение будто Момочи обращается к нему лично.       — Сразу хочу обозначить: это не значит, что полиция Чидори Хиллс провалила расследование. Все необходимые работы были проведены в рамках ваших ресурсов и компетенций.       В первую секунду Какаши удивляется, но почти сразу догадывается, что сказанное — не жест доброй воли, а стратегический ход.       Шеф, до того не выказывавший никакого интереса к брифингу, поднимает голову, кивает будто не словам, а своим мыслям и снова уходит в себя.       — Теперь все решения и информация будут проходить через меня или через специального агента Хаку Юки, моего помощника и заместителя, и никак иначе.       — Здравствуйте, — Юки вежливо улыбается.       — Мей Теруми, занимается аналитикой и профайлингом, — Момочи кивает на рыжую женщину и та, ухмыльнувшись, осматривает зал, конкретно Какаши — чуть дольше, чем остальных.       — Приятно познакомиться.       — Остальных специалистов бюро мы будем привлекать к расследованию по мере необходимости, — Момочи скрещивает руки на груди. — С вашей стороны, насколько я понимаю, в расследовании были задействованы детектив Хатаке и сержант Ямато?       — Верно, — кивает Какаши, хоть и не уверен, что сказанное нуждается в подтверждении.       — Что касается структуры работы. ФБР берет на себя координацию, аналитику и принятие решений. Ваше подразделение продолжает участвовать в расследовании в пределах своих компетенций. На вас остаются контакты с местными, локальные проверки и сбор информации. Но любое ваше действие должно быть согласовано со мной.       — Момочи, ты лучше конкретизируй, — хмыкает с места Хидан, вытаскивая очередной пончик из коробки. — А то парни тут, знаешь ли, очень исполнительные.       Какаши не знает, похвалили их сейчас или высмеяли, да и не то чтобы хочет разбираться. Он следит за Момочи и тот, не изменившись в лице, поясняет:       — Самостоятельные допросы, давление на свидетелей, общение с прессой, обсуждение расследования с третьими лицами исключены. Любая новая информация, даже если вы не уверены в ее полезности и надежности, должна сразу попадать ко мне или к агенту Юки. Надеюсь это понятно.       — Так точно, — отзывается Какаши и с опозданием думает, не прозвучало ли это саркастично.       — Если вопросов нет, переходим к делу.       Пока Момочи говорит, Юки подходит к доске и крепит магнитами фотографии троих пропавших детей. Этого достаточно, чтобы атмосфера в комнате изменилась, стала тревожной, но при том абсолютно рабочей.       — Пока что мы придерживаемся версии, что это не три отдельных эпизода, а серия. Схожий сценарий исчезновения: нет следов борьбы, нет свидетелей, нет улик, нет останков. По крайней мере в одном случае из трех мы знаем, что ребенок шел один и добровольно. В двух из трех — совпадает место предполагаемого исчезновения. Возраст жертв восемь-девять лет — возраст, когда ребенок уже может следовать инструкции похитителя, но еще достаточно внушаемый, чтобы не осознавать риск. Тем не менее, — Момочи особо выделяет это противоречие голосом, — это предположение, не подтвержденный факт. Есть две аномалии, которые важно не упускать из внимания. Козучи Ивасаки единственный воспитывался в полной благополучной семье. Эпизод Карин Узумаки сопряжен с другим преступлением.       Выдержав паузу, Момочи приглашает:       — Теруми, — и тут же отходит, садится за стол.       Женщина охотно занимает его место и, откинув волосы за спину, начинает свою часть:       — К сожалению, у нас недостаточно информации, так что результат профилирования — это только гипотеза, цель которой — помочь нам сузить первичный круг поиска. Основываясь на статистике, мы предполагаем, что речь про одиночного похитителя или пару, преследующую личные, не корыстные, мотивы. Преступления не носят спонтанный характер, из чего можно заключить, что похититель имел контакт с жертвами до похищения. Скорее всего, дети доверяли ему и не чувствовали опасности. Двое из пропавших не имели доступа в интернет, поэтому общение должно было происходить оффлайн.       Пока она говорит, то медленно прохаживается вдоль доски, и стук ее каблуков словно чеканит слова.       — Дальше мы можем рассмотреть две версии. Если мы говорим про одиночку, то, скорее всего, это мужчина, достаточно физически развитый, чтобы преодолевать большие расстояния пешком, внешне располагающий, чтобы не пугать детей.       — И все? — снова вмешивается Хидан, чтобы вкрадчиво уточнить. — А как же возраст? Семейный статус? Цвет кожи? У вас разве нет статистики?       Теруми нисколько не смущается в ответ на его полупрозрачную провокацию. Улыбается, обнажив ровные жемчужно-белые зубы.       — Если господин прокурор опасается предвзятости, то можешь его успокоить. Мы берем в расчет только факты.       — Может это я опасаюсь предвзятости, — ворчит Хидан под нос, а Тензо с другой стороны, должно быть, не справившись с негодованием, прочищает горло.       — Так вот! — живо продолжает Теруми. — Если мы рассматриваем версию с парой, то это может быть женщина или даже другой ребенок, действующий под влиянием взрослого. В обоих случаях похититель должен являться местным жителем в силу географии похищений и навыков ориентирования в городе — все маршруты составлены с учетом расположения камер и вероятности встречи со свидетелями. Психика похитителя, вероятно, достаточно стабильная, чтобы не делать резких движений после совершения преступления.       Все выводы, что Какаши и сам давно сделал, сейчас звучат, как что-то новое и совершенно незнакомое.       — Если рассматривать все три эпизода, как серию, то можно предположить, что первый эпизод действительно имел спонтанный характер. После его совершения преступник затаился.       В этот раз Хидан поднимает руку и, насмешливо вскинув брови, Теруми уточняет:       — Да?       — Почему именно затаился? Как насчет проверить тех, кто в этот момент сидел по другой статье, болел, уезжал или что-то такое? Я не предлагаю, разумеется, проверять весь город. Но потенциальных подозреваемых — почему нет?       Теруми морщится, едва обозначив недовольство, но соглашается.       — Это тоже реалистичный сценарий. Юки, запиши, пожалуйста.       Тот кивает и быстро делает пометку у себя в планшетной папке.       — В любом случае, похищение Учиха Саске с наибольшей вероятностью было тщательно спланировано. Самым спорным по-прежнему остается эпизод Карин Узумаки. Можно предположить, что она имела связь с похитителем и, оказавшись в стрессовой ситуации, сама направилась к нему за помощью. Но точно так же можно предположить, что она отправилась за помощью не адресно и похититель просто воспользовался удачным стечением обстоятельств.       — Простите, я снова влезу! — Хидан откидывается на спинку стула, и Какаши прикрывает рот ладонью, чтобы спрятать нервный смешок. — Я правильно понимаю, что по вашей версии ему дважды повезло встретить жертву в удачный момент? Может тогда тех, кто выиграл в лотерею, тоже проверим?       Теруми складывает руки в замок и на ее лице проступает снисходительность, за которой как будто прячется совсем другая эмоция.       — Именно так, мистер Ютани. Жертвы похищений редко исчезают на людной улице. Это чаще всего или спланированный сценарий или удачное для преступника стечение обстоятельств. Уверена, что, если бы мы могли посчитать, сколько раз дети за период его активности находились в подходящих для похищения обстоятельствах, счет шел бы на сотни, если не на тысячи.       — Справедливо, — дергает плечами Хидан.       — При любом раскладе мы имеем два исчезновения подряд, что, если это серия, повышает вероятность новых эпизодов в ближайшее время.       — Так что мы рассматриваем возможность заявить в СМИ о подключении ФБР к расследованию, — мягко вмешивается Юки. — Есть шанс, что это дезориентирует похитителя и поможет нам выиграть немного времени.       Какаши тут же поднимает руку и, убедившись, что на него обратили внимание, спрашивает:       — Вы не боитесь, что это может подтолкнуть его избавиться от жертв?       Момочи хмурится, но отвечает спокойно:       — С наибольшей вероятностью, отсутствие останков говорит о характере сокрытия тел, а не судьбе жертв.       — То есть, мы не рассматриваем вариант, что они могут быть живы? — упрямо продолжает Какаши.       — Рассматриваем. Но вероятность слишком мала, чтобы из нее исходить.       Какаши стискивает зубы. Он не отрицает, что был слишком осторожен и, цепляясь за надежду, не предпринимал резких решений. А теперь не предпримет вовсе никаких — напоминает себе Какаши и снова нащупывает подвеску под тканью рубашки.       — Спасибо, Теруми, — кивает Момочи и сменяет ее у доски. — Также мы изучили список потенциальных подозреваемых. Мы сразу исключаем Фугуки Суйказана, — он пишет на доске имя и тут же зачеркивает, — так как по первым двум эпизодам у него есть алиби, а по делу Карин Узумаки доказательства, что он покинул дом один. У Орочимару Рюичи, — имя тоже отправляется на доску, — так же есть алиби по первым двум эпизодам, но к исчезновению Карин он может быть причастен.       — Здесь важно уточнить, — вмешивается Теруми, — что исходя из прошлой судимости и показаний Фусо Узумаки, его типаж — это несовершеннолетние, но достигшие пубертата мальчики.       — Да, — соглашается Момочи, — но полностью его причастность мы исключить не можем, так как он уже совершил преступление против несовершеннолетнего, проживает в том же комплексе, что и семья Узумаки, и на отрезке между ними нет камер наблюдения.       Теруми поджимает губы, но ничего не говорит.       — Пастор Данзо Шимура, — пишет Момочи и карандаш Тензо особенно шумно чирикает по странице блокнота. — Козучи Ивасаки ходил в воскресную школу и пел в хоре, а Саске Учиха находился непосредственно под опекой пастора. Прямой связи с эпизодом Карин нет. Тем не менее, необходимо проверить его алиби с 11 по 13 декабря, в период потенциального исчезновения Карин. Особенно с учетом дела Кагами Учиха и армейского прошлого.       Какаши скашивает на Тензо взгляд, по-своему даже сочувствует. Ему. Не пастору, который слишком уж долго пользовался своим положением, чтобы оставаться неприкосновенным. Додумать эту мысль Какаши не успевает — приходит его очередь дернутся от упоминания имени.       — Обито Учиха, — пишет Момочи на доске. — Проживал в другом штате на момент исчезновения Козучи Ивасаки и, вероятно, хуже других потенциальных подозреваемых ориентируется на местности. Но не может быть исключен из списка, как человек с прямым доступом к детям и самый ближайший сосед Карин Узумаки. В расследовании интересен не только, как исполнитель, но и как источник информации: если похититель связан со школой, он может выбирать жертв из числа тех, с кем Учиха работает. И «знаки отличия», которые тот раздает детям, потенциально упрощают задачу похитителя.       Подвеска кажется неоправданно тяжелой и тесной. Какаши сглатывает и не сразу реагирует, когда Момочи обращается к нему лично:       — Хатаке.       — Да?       — Поскольку Учиха, с твоих слов, полностью сотрудничает со следствием, запроси-ка у него разрешение на обыск.       — Хорошо, — кивает Какаши, полностью растерянный, и чувствует на себе пристальный взгляд Тензо. — А если он откажется?       — Зависит от формы и причин отказа. Четвертая поправка в любом случае на его стороне.       — Понял… — Какаши несколько секунд смотрит в пол, моргает и возвращает внимание на старшего агента.       Причины, которые стоят за этим распоряжением, очевидны и, как ответственный детектив, Какаши не имеет права их отрицать. Он уговаривает себя, что это простая формальность, необходимая, чтобы снять с Обито подозрения, и даже почти в это верит. По крайней мере, до той степени, чтобы дослушать брифинг.       — Наконец, Сасори Акасуна. Имел связь с семьей Ивасаки и физически присутствовал в местах исчезновения жертв в интересующие нас отрезки времени. Относительно неплохо вписывается в портрет и уже успел проявить признаки асоциального поведения. Но, несмотря на связь со школой, нет оснований полагать, что он мог иметь какое-то влияние на Саске Учиха или Карин Узумаки…       — Подождите, — Хидан наконец скидывает ноги со стола. — Если мы учитываем вероятность чудесных статистических совпадений, то почему бы не предположить, что он случайно встретил сначала сбежавшего из дома Учиху, а потом ищущую помощь Узумаки?       — Мы можем предположить, что угодно, — неожиданно перехватывает инициативу Юки. — Но в случае с Акасуной важно то, что он ведет затворнический образ жизни, не контактирует с людьми и никогда не проявлял интереса к детям ранее, за исключением слухов.       — Так и чем это противоречит череде чудесных совпадений? Наоборот, это как будто бы в его случае единственный способ.       — Мы не рассматриваем исчезновение Саске Учиха, как спонтанное, — перебивает Момочи, уже не скрывая раздражения. — В том месте, где собаки потеряли запах, на дереве была метка — срез ткани, предположительно, простыни. Криминалисты не нашли на нем никаких следов ДНК или других материалов, так что, вероятно, она была впервые распакована и разрезана прямо перед тем, как оказаться на дереве, и с учетом дождей находилась там не больше суток.       — Окей, убедительно, — просто соглашается Хидан. — Почему мы тогда не исключаем Акасуну из списка?       — Потому что в его защиту у нас есть выводы, против него — косвенные улики. Так что потенциально, — с нажимом поясняет Момочи, — он может быть тем, кого мы ищем.       — Потенциально, — многозначительно повторяет Хидан и замолкает.       Момочи трет лицо ладонью.       Кажется, что на этом список подозреваемых должен быть закончен, но после короткой тяжелой паузы он продолжает:       — Так же, если мы не рассматриваем все три дела, как одну серию, стоит обратить внимание на старших братьев пропавших. У Дейдары Ивасаки был мотив — он мог воспринимать ситуацию так, будто мать бросила его ради новой семьи. У Итачи Учиха был травматический опыт, который мог повлиять на его психику. Нагато Узумаки, как минимум, 12 декабря находился под действием наркотиков, поэтому мог не контролировать свои действия.       — Все трое? — хмыкает Хидан и под тяжелым взглядом машет руками. — Ладно-ладно, я понял. Потенциально, — он подчеркивает это, — один из них.       Какаши хмурится и, пока Момочи отворачивается, чтобы написать что-то на доске, позволяет себе прикрыть глаза. Версий и подозреваемых так много, что начинает казаться, будто они на ложным пути и настоящий похититель все это время ускользает от внимания.       — Итак, наш план действий на ближайшие сорок восемь часов… — провозглашает Момочи.              После брифинга Какаши выскальзывает на улицу как можно быстрее — раньше, чем Хидан успевает его заметить и присоединиться. Он надеется, что никто не пойдет за ним. Необходимость побыть наедине с новым порядком почти физическая. И, впервые затянувшись, Какаши с блаженством выдыхает дым.       Из всего услышанного думает он упрямо про Обито. Пугает уже не тот факт, что его имя прозвучало, а предстоящий звонок. Если бы Какаши верил в бога, он бы помолился за согласие Обито. Даже если тому нечего скрывать, мало кто захочет без законных оснований пускать в свой дом команду криминалистов.       Дверь открывается, хлопает.       — Какаши! — Тензо говорит тихо, но его голос буквально вибрирует от недовольства.       — А? — Какаши оглядывается, удивленно моргает.       — Я считаю, что ты не прав, — Тензо останавливается в шаге от него, смотрит хмуро и прямо в глаза.       — По поводу?       — Ты не должен утаивать от ФБР, что… — он на секунду теряется, сглатывает, — встречаешься со школьным психологом.       Какаши смотрит удивленно и, пусть понимает, что конкретно волнует Тензо, говорит на автопилоте:       — Я с ним не встречаюсь.       — Слушай, я не знаю, как это у вас называется… суть в другом!       — У вас? — растерянно переспрашивает Какаши и чувствует, как скручивает в животе от злости, да так резко, что он сам удивляется. Но сдержать себя не пытается. — Может быть тогда пойдешь и расскажешь им о том, как сопротивлялся даже гипотетической вероятности, что пастор причастен к исчезновению Саске?       — Это вообще другое! И…       Тензо прерывает скрип двери.       — Эй, парни! — Хидан сначала замирает на пороге, будто оценивает обстановку, затем приближается на пару шагов. — Я помешал?       — Нет! — огрызается Тензо и одновременно с ним Какаши машет рукой.       — Все в порядке.       Хидан осматривает их с явным недоверием, прежде чем хмыкнуть и оскалиться.       — Слушайте, а, если Какаши гей, то вы двое случайно не… — он многозначительно замолкает и с демонстративной непосредственностью трет друг о друга указательные пальцы.       — О боже! — восклицает Тензо и тут же скрывается в участке, громко захлопнув за собой дверь.       Хидан провожает его взглядом, прежде чем пожать плечами.       — Дела…             

***

             Обито не может отделаться от ощущения, что Анко его не слушает. Она то заглядывает в папки на столе, то смотрит в окно, то уж совсем откровенно подпирает щеку рукой. Но он продолжает говорить по шпаргалке, спокойно, немного нудно, не уставая ссылаться на доказательную психологию.       Результат ему уже очевиден, но Обито готов еще побороться.       — Я тебя услышала, — Анко морщится. — Но я не понимаю, как ты себе это представляешь? Как мы выделим тебе время на эти лекции по… — она скашивает взгляд на распечатки, что Обито положил ей на стол, — развитию эмоционального интеллекта? У нас двенадцать классов и подготовительная группа.       — Я прошу по часу хотя бы раз в две недели на каждый.       — Никто тебе это не компенсирует.       — Это неважно. Можем перетрясти мой график, но, в принципе, я готов и на волонтерских началах.       — Обито, нет. Никто не согласится под твою инициативу выделять столько времени. Максимум — мы можем обдумать формат кружка.       Злость накатывает волнами, норовит сбить с продуманного пути. Обито приходится ставить себя на место Анко, смотреть на ситуацию глазами школьной администрации. Но даже так он не может оправдать их бездействие.       — Кружок — это неплохо, — Обито примирительно улыбается, опустив шпаргалку. — Но, скорее всего, туда будут ходить те, у кого и так есть запрос. Дети с низким эмоциональным интеллектом не придут.       — А как ты хотел? — Анко поводит плечами. — Принудить всех изучать психологию?       — Ну, мы же принуждаем их изучать математику… — бормочет Обито под нос и глубоко вдыхает. — Ты сама-то смотрела видео?       — Нет, — Анко кривится. — Я вообще о его существовании узнала от Учихи… в смысле, от Итачи.       Вот оно — думает Обито и, упершись локтями в край ее стола, подается ближе.       — Я тебе скажу, что на нем происходит, кроме буллинга. На нем происходит харассмент: мальчика насильно раздевают, трогают и отпускают сексуализированные комментарии. И тот факт, что это мальчик, единственная причина, по которой мы еще не готовимся к суду.       Анко действует в интересах школы, не в интересах каждого конкретного ребенка — напоминает себе Обито и надеется, что, показав ситуацию под новым углом, сможет до нее достучаться.       Она и верно, нахмурившись, молчит почти десяток секунд, прежде чем выдохнуть и опустить взгляд.       — Обито, я понимаю. Но что мы сейчас можем сделать? Если я скажу об этом миссис Абуми, это будет воспринято, как оправдание Итачи.       — И не надо с ней об этом говорить! — Обито откидывается на спинку стула, воодушевленный, расправляет плечи. — Если мы будем действовать на агрессора через наказание, то только спровоцируем его действовать тише и жестче.       — И что ты предлагаешь?       — Я же все расписал, ну! Отправьте их ко мне.       — Нет, — Анко качает головой. — Мы не можем.       — Итачи же отправили!       Разговор как-то сам переходит на повышенные тона — Обито это замечает, но решает не пресекать.       — Потому что был прецедент! — Анко стучит ногтем по столу. — А видео существует только в школьных чатах. Мы вообще не должны были его видеть!       — Как удобно, — скалится Обито, и Анко тут же одергивает его.       — Хочешь быть полезным — пообщайся с Ивасаки.       — Я с удовольствием, знаешь ли. Но через него я проблему буллинга не решу.       — Ну тут как посмотреть, — хмыкает Анко.       Обито очень хочет верить, что ошибся. На полтона ниже он уточняет:       — На что ты намекаешь?       — Послушай, Обито, — говорит Анко с усталостью и раздражением. — Дейдара проблемный подросток. Он ставит себя против коллектива. Во всем. И поведением, и внешним видом. Я уже молчу про его систематические побеги с уроков и влияние на Итачи. Если б ты ему донес, что, может, стоит вести себя по-другому, то и проблема буллинга решилась бы сама собой.       Обито чувствует, как стучит на шее пульс. Пока он рисовал древо этого диалога для себя и переносил его на сухой чистовик для Анко, то и представить не мог такого поворота, хотя сейчас это кажется очевидным и ожидаемым.       Хочется разбросать бумаги, уйти, демонстративно громко, с обвинениями и хлопком двери. Так, чтобы со стен попадали призывающие к доброму, разумному, вечному плакаты. Но это все бестолковые эмоции и обиды, которым не место в споре двух взрослых людей. Поэтому Обито остается.       — То есть, — говорит он наконец, — ты предлагаешь мне объяснить ребенку, почему он сам во всем виноват?       Анко поджимает губы, должно быть, смущенная выбором слов.       — Обито, не драматизируй.       Он глубоко вдыхает и застывает, осознав, что от злости позволил себе отклониться от курса. У него были аргументы, были формулировки, безапелляционные в своей точности. Прохаживаясь по своему кабинету и размахивая черновиками, Обито беззвучно приговаривал их, чтобы ощутить вес собственных слов.       За несколько секунд он пересобирает себя заново, чтобы стать человеком, способным рассуждать на языке рисков и неудобных фактов.       — Анко, я понимаю, что семья Ивасаки, видимо, не очень вовлечена в жизнь Дейдары, но давай на секунду представим, что завтра это видео тоже становится прецедентом. Как ты тогда объяснишь бездействие школы? Мы не сможем им сказать, что не смотрели видео и были не в курсе. Мой план, — Обито притягивает руку и стучит пальцем по распечатке, — не только поможет детям, но и даст доказательства, что мы среагировали и приняли меры.       Слова наконец достигают цели.       Анко напряженно сдвигает брови. Думает, и это само по себе уже маленькая победа.       — Обито, я не хуже твоего понимаю риски, — она смотрит мимо, не то на его плечо, не то на дверь. — Но и ты пойми, что для обязательных лекций нужно официальные основания. Чтобы их получить, нужно признать, что в стенах школы происходят буллинг и харассмент. И в итоге мы приходим к тем же результатам, ты это понимаешь?       — То есть, план в том, чтобы ничего не делать, вдруг пронесет? — Обито снова подается ближе. — Анко, в городе пропадают дети. Школой могут заинтересоваться в любой момент. И, поверь, вам стоит быть к этому готовыми.       Разговор ее, кажется, окончательно утомляет. Анко поднимает взгляд к потолку, словно прикидывает что-то в голове. Возможно, есть ли в рассуждениях Обито смысл. Возможно, как наконец выгнать его из своего кабинета.       — Я ничего не могу тебе обещать — ни дополнительных часов, ни обязательных встреч, — она смотрит Обито в глаза. — Но я подумаю, что можно сделать.       Он тут же натягивает на лицо дежурную улыбку, хоть и слабо верит в свой успех. Уверен Обито только в том, что сегодня они не продвинутся дальше.        А еще в том, что мужчин Ирука выбирал определенно лучше, чем женщин.       — Я оставлю распечатки, — Обито встает. — И, если будут вопросы, я на связи.       — Ага, — Анко подпирает щеку.       — Хорошего дня, — желает Обито и, не дождавшись ответной вежливости, покидает кабинет.              В коридоре его нагоняет чувство недовольства своим сегодняшним выступлением. То ли потому что не добился итога, на который рассчитывал, то ли потому что вышло объективно слабо. Стоило оставить весь свой гуманизм дома и не пытаться рассказывать незаинтересованным людям про эмоциональный интеллект и причинно-следственные связи буллинга. За этой нехитрой мыслью нагоняет стыд.       Обито складывает свои черновики, прячет их в карман и нащупывает там же телефон. Почти принимает решение позвонить Мадаре, но на опережение догадывается: тот обесценит все услышанное. Не со зла, а потому что привык жить в мире слишком безразличном, чтобы его менять. Любая инстанция — будь то школа, опека или полиция — по умолчанию враг, вот в каком мире Мадара живет. Это грустно и совершенно неподвластно Обито.       Он сжимает телефон сильнее, вспомнив, что есть еще одна причина не звонить — слишком страшно проболтаться о вчерашнем.       Когда Обито поднимает голову, то видит чуть приоткрытую дверь кабинета химии. И, не задумавшись, заглядывает.       Сасори сидит за столом, склонившись над бумагами. С промедлением он поднимает на Обито хмурый взгляд, но смягчается.       — Я зайду?       Сасори кивает и, прикрыв дверь, Обито устраивается за первой партой. Немногословно, но вчера они обсудили ситуацию, и Сасори оказался единственным, с кем Обито поделился намерением наведаться к Анко.       — Ну, я сделал все, что мог, — неловко улыбается он и поправляет очки.       — И как?       — Ну… — Обито чувствует, как улыбка становится натянутой, и не пытается этого скрыть. — Наверное, я плохо говорил. Нужно еще раз. Или два. Может быть, десять, не знаю.       — То есть, она отказалась?       — В общем и целом, да… точнее, обещала подумать, но я не сильно обнадежен.       Сасори откидывается на спинку стула и, скрестив руки, рассматривает лицо Обито таким взглядом, будто что-то ищет. И, кажется, находит.       — Если она действительно будет об этом думать, то, скорее всего, обсудит ситуацию со своим мужем.       Обито резко распрямляет спину, пораженный тем, что сам не догадался.       — Мы с Ирукой отлично ладим! — заверяет он.       Сасори кивает и после короткой паузы развивает мысль.       — Только он не должен думать, что защищает твою инициативу. Нужно…       — …просто рассказать ему, что происходит в старшей школе! — подхватывает Обито. — Поделиться переживаниями и выразить надежду, что администрация школы обязательно примет меры. Нет, даже не так. Выразить уверенность, что они примут меры и позволят мне вмешаться.       Они встречаются взглядами, и Обито смотрит на Сасори новыми глазами, будто впервые встретил в этом городе человека, который говорит с ним на одном языке.       Он хочет вскочить и немедленно кинуться в здание младшей школы воплощать задуманное, но в последний момент принимает другое решение. Что-то не то чудится в глазах Сасори, когда тот смотрит в окно, и Обито спрашивает.       — А ты… не говорил с Дейдарой?       Сасори морщится.       — Нет.       — Ему в жизни сейчас не помешает ответственный взрослый, — осторожно подсказывает Обито.       — Знаю.       — Тогда… почему нет?       Сасори резко оборачивается на дверь, приоткрывает рот, но тут же плотно смыкает губы.       — Не хочешь это обсуждать?       Он качает головой.       — Ладно, — Обито медленно поднимается из-за парты. — Но если захочешь…       — …я знаю, где тебя найти. Помню, — обрывает его Сасори, но, помедлив, добавляет. — Спасибо.       Обито хмыкает, хочет сказать что-нибудь еще, просто, чтобы закрыть разговор не на минорной ноте. Но телефон в кармане решает иначе.       — Я пойду, — движением губ обозначает Обито и, получив кивок вместо прощания, выскакивает из кабинета.       Он поменял рингтон, чтобы знать, когда Какаши звонит раньше, чем увидит имя на экране. Прикрыв за собой дверь, Обито улыбается, чтобы голос звучал бодрее.       — Уже соскучился? — хмыкает он в трубку, но Какаши отвечает сухо.       — Обито, привет. Я по работе…             

***

             Оставшись один, Итачи успевает сделать несколько бесполезных дел: расставить посуду, протереть и без того чистые столешницы, разобрать школьный рюкзак и дважды пройтись по дому в поисках других занятий. Время движется неравномерно — то сжимается, то растягивается, и он ловит себя на том, что стоит у окна, не думая ни о чем конкретном.       Телефон по-прежнему лежит в гостиной. Всякий раз, как Итачи берет его в руки, он надеется услышать что-то новое. И всякий раз его надежды не оправдываются.       Когда Итачи окончательно разочаровывается в намерении быть полезным, он идет к шкафу за книгой. Пока выбирает, с черно-белого фото на него мрачно смотрит мужчина в парадной форме.       Сегодня Данзо признался, что его воспитывали кулаками, и только сейчас Итачи придает значение этим словам. Он осторожно берет фоторамку, всматривается в лицо человека, чьего имени не знает.       Разве не должен Данзо презирать того, кто был жесток с ним? А если презирает, то зачем хранит его фотографию на видном месте?       Итачи пытается представить Данзо ребенком, которому тоже было больно и страшно. Но не сильно в этом преуспевает. Он видит только знакомое изрезанное морщинами лицо с искусственным глазом и шрамом на подбородке.       Не ждавший звуков в тишине дома, Итачи дергается от дверного звонка и чуть не роняет рамку. Глубоко вдыхает и выдыхает, прежде чем поставить ее на полку и поспешить в прихожую.       Кто бы там не ждал, тот нетерпеливо звонит еще раз.       Итачи поворачивает замок, дергает дверь и только тогда вспоминает, что Данзо запретил открывать, не выяснив, кто по ту ее сторону.       Дейдара стоит слишком близко, почти вплотную. Куртка расстегнута, воротник перекошен, дыхание такое, словно он только что поднялся бегом по лестнице. Но хуже всего взгляд — никогда он не смотрел на Итачи с такой злостью.       Дверь бьется о стену, когда Дейдара, не дожидаясь приглашения, проталкивается в дом. Бездумно Итачи отступает на несколько шагов и снова застывает.       — Какого хрена, а? — Дейдара скалится и, не глядя, с хлопком, закрывает за собой. — Я же сказал тебе не лезть, ну! Я просил тебя!       — Что случилось? — спрашивает Итачи ослабшим голосом.       — Что случилось?! — Дейдара со злостью усмехается. — Меня отметелили сегодня, вот что случилось! Доволен? Помог?!       Внутри все сжимается от беспомощного ужаса. Итачи смотрит в искривленное лицо Дейдары и не может выдавить из себя ничего, кроме:       — Я не думал, что… — он осекается и понимает, что должен был подумать. Он знал. Ведь в клане это работало точно так же.       — Не думал он. Ну, конечно. Как же я сам не догадался, что ты не думал, а!       Дейдара надрывно смеется, а потом резко замирает, одной рукой зажав живот, а другой прикрыв рот. Его глаза широко распахиваются. Через секунду он, налетев на Итачи плечом, срывается с места.       С промедлением Итачи осознает реальность и направляется за ним по цепочке мокрых следов. Слышит, как Дейдара на кухне кашляет. Заходит следом и видит, как тот стоит, склонившись над раковиной. Его плечи несколько раз вздрагивают, горло издает короткий клокочущий звук, но ничего не происходит.       Дейдара сплевывает в раковину и, утерев рот рукой, запрокидывает голову.       — Ты… — начинает Итачи, но так и не подбирает слов.       — Порядок, — хрипло отвечает Дейдара. — Ногами в живот били, ага…       Итачи сглатывает и чувствует, как его собственный живот наливается тяжестью. Отчего-то вдруг становится важно узнать все в деталях, так, будто это знание поможет разделить и забрать хотя бы часть пережитой боли себе.       — Пастор же не дома? — после долгого молчания спрашивает Дейдара.       — Нет.       — Хорошо. Воды мне налей, а… — он оборачивается. — Я это… обувь сниму, короче…       Итачи отступает, освобождая проход, и машинально делает то, о чем его попросили. Руки крупно дрожат, пока он находит стакан и наполняет его водой. Недолго Итачи думает, должен он ждать здесь или отнести в прихожую. Решает все-таки пойти, и они встречаются посередине, в гостиной.       Только сейчас Итачи замечает, насколько у Дейдары нетвердый шаг и скованные движения. Тот принимает воду из его рук и выпивает, не отрываясь. После снова кашляет, ставит стакан на стол и рвано, будто начал разваливаться на части, оседает в кресло.       — Чего стоишь, как дебил, а? — огрызается Дейдара.       Он растирает лицо ладонями и, когда Итачи садится, смотрит на него воспаленными глазами. Уже без злости, но будто слишком прямо.       Итачи смотрит в ответ и долго не решается ни о чем спрашивать. Не понимает, что чувствовать, и от этого все эмоции обращаются в страх. Не перед Дейдарой и не перед его мучителями, а перед чем-то огромным и всеобъемлющим.       Наконец он собирается с мыслями и пробует еще раз:       — Что случилось?       Дейдара раздраженно отводит взгляд, запрокидывает голову.       — Да ничего… подловили перед обедом, в туалет затащили и… — он не договаривает, сразу переключается дальше, — сказали тебе привет передавать. Ну и еще… всякого. Как обычно.       Итачи упирается локтями в колени, сцепляет пальцы замком.       — Кто?       Дейдара скашивает на него взгляд, скалится.       — Да хер там я тебе теперь скажу, ну.       Обещание больше не вмешиваться чуть не вырывается изо рта. Но Итачи не уверен, что, если Дейдару снова будут бить, он сможет просто стоять и смотреть.       — Прости…       — Чего ты вообще полез-то, а?..       — Мне показали видео.       Дейдара раздраженно цокает языком, отводит взгляд. Кажется, ему стыдно, но Итачи не понимает за что.       — Ты говорил, виноват всегда тот, кто первым поступает плохо.       — Говорил, ага, — соглашается Дейдара сквозь зубы и выдыхает. — Только смысл в этом, а… — он резко подается вперед и тут же морщится.       — Ты в порядке?       — Нет, блядь! Пришелец, я ни хрена не в порядке, ну! — шипит Дейдара. — Вот на кой черт, а? Ну, просил же тебя, а!       — Ты мой друг, я не мог ничего не сделать.       — Да почему нет-то, а? Что сложного не лезть, если тебя попросили, ну!       Итачи чувствует беспомощность перед выбором слов. Те, что он говорит, проходят мимо. И тогда Итачи выбирает другие, лишенные многозначительных социальных условностей.       — Потому что я люблю тебя.       Дейдара замирает на пару секунд, широко открыв глаза. А потом, будто забыв, что ему больно, вскакивает на ноги и закрывает лицо руками. Несколько раз он проходится из стороны в сторону, прежде чем остановиться и посмотреть на Итачи сквозь пальцы.       Опустив ладони, он складывает их под подбородок, шумно выдыхает.       — В каком это смысле ты меня любишь?       Итачи удивленно моргает.       — В прямом смысле.       — В смысле… ты же это не по-гейски?.. — лицо Дейдары покрывается красными пятнами.       — Как?.. — Итачи склоняется голову на бок.       Чуть не в один прыжок Дейдара оказывается рядом и трясет его за плечи.       — Ну, давай же, тупой пришелец, включай голову, я тебе это объяснял, ну!       Недовольный резким вторжением, Итачи перехватывает его за руки и Дейдара тут же отскакивает, будто на него замахнулись.       С трудом Итачи вспоминает давний разговор, и все становится еще более запутанным. Несколько секунд он молча смотрит, потом сдается.       — Я не понимаю разницы.       — Сука… — стонет Дейдара и нервным движением убирает волосы с лица. — У тебя типа… не знаю… ну, не встает же на меня или вроде того?       — Что?       Дейдара ругается уже нечленораздельно и обходит еще один круг по гостиной. Останавливается, оборачивается.       — Ты дрочишь вообще, я не понимаю? — спрашивает он и тут же запрокидывает голову. — Черт! Нет, не отвечай, окей? Придурок, хм…       Дейдара падает на диван и упирается в Итачи настолько пристальным взглядом, что окончательно становится не по себе.       — Что конкретно ты имеешь ввиду, когда говоришь «люблю тебя»? — спрашивает Дейдара подчеркнуто разделяя слова.       — У меня нет никого ближе тебя, — отвечает Итачи. — Я не могу не заботиться о тебе и не защищать тебя, потому что мне плохо, когда тебе плохо.       — Вроде как… Саске или твоего брата в секте, а?.. — уточняет Дейдара тихо с такой интонацией, будто надеется на определенный ответ.       Итачи не пытается угадать на какой, только кивает. И Дейдара, шумно выдохнув, откидывается на спинку дивана. Даже глаза прикрывает от облегчения.       — Ты меня доведешь когда-нибудь, ну… — он тихо смеется.       — Прости, — повторяет Итачи и решает не выяснять, чем провинился в этот раз.       Дейдара резко открывает глаза и, подскочив ближе, тыкает Итачи указательным пальцем в грудь.       — Никогда, блядь. Запомни, никогда такое не говори мне! Особенно в школе. Хотя нет, вообще, сука, нигде такое не говори! И не только мне! Вообще не говори такое другим парням. Ну… или говори, если ты гомик… — бормочет он тише, но тут же продолжает с прежней яростью. — Но не мне! Я так-то, конечно, понимаю, что ты вроде как немножко… волшебный. Но у всего есть предел, окей?       — Я уже понял… — Итачи опускает взгляд. — А что значит…       Дейдара не дает ему закончить, вскидывает руки в протестующем жесте.       — Нет! Я не буду тебе рассказывать, что такое стояк и дрочка, ага. Научись уже так-то поисковиком пользоваться, ну!       Итачи хмурится, переводит взгляд на свой телефон, который так часто брал в руки в последние два дня.       — Я звонил тебе… — говорит он тихо.       Дейдара раздраженно шипит сквозь зубы.       — Да я телефон разбил и это… не знаю, короче, когда смогу починить, ага…       Он пятерней убирает с лица волосы, осматривает гостиную так, будто впервые заметил, где находится.       — Слушай, я пойду, наверное? Ну, типа, пока пастор не вернулся, ага.       — Данзо сказал, что я могу приглашать тебя сюда, — спокойно возражает Итачи и сам осматривает гостиную, но замечает только цепочку грязных следов до кухни и обратно.       — Серьезно? Я думал, он меня так-то не жалует.       — Он сказал, лучше разрешит мне, чем я буду делать это втайне.       — Фигасе, — Дейдара подбирает под себя ногу, устраивается удобнее. — Короче, рассказывай тогда. Чего там вчера случилось и чего с тобой теперь будет, а?       — Хорошо, — Итачи встает с дивана. — Только пол сначала помою.       — А? — Дейдара удивленно вскидывает брови, но все понимает сам. — Черт… может я это, помогу тебе, ну?       — Нет. Тебе больно.       Дейдара шумно выдыхает и откидывается на спинку дивана.       — Ладно. Как скажешь.             

***

             Отафуку кажется серым и грязным, несмотря на украшения и елки, воткнутые как будто через каждые десять шагов. Все здесь слишком суетно, когда хочется потише, и слишком медленно, когда нет никаких сил ждать.       Подача документов в суд растягивается на бесконечно продолжительный и при том совершенно неопределенный отрезок времени. В ожидании очереди Мангетсу смотрит в стену так долго, что, кажется, начинает находить в ней концептуальный смысл. Оказавшись у стойки, он почти не говорит, оставив это Конан, только ставит подписи, документ за документом, пока наконец не прикладывает карту к терминалу, чтобы оплатить пошлину.       Здание они покидают без конкретики, и это раздражает особенно сильно.       В себя Мангетсу приходит только в кофейне на противоположной стороне улицы, когда ловит задумчивый взгляд Кисаме. Тот выглядит уставшим, но все равно улыбается. Мангетсу не может заставить себя улыбнуться ему в ответ, и от этого становится неловко.       Он отводит взгляд и смотрит, как за окном-витриной снуют туда-сюда люди, протоптав мостовую от снега до черного асфальта. Все кажется не до конца реальным: поездка в город, подача документов, предстоящий суд. Мангетсу настолько привык готовиться к этому дню, что никак не может осознать, что он наступил.       Окончательно оживает он, когда на столе оказываются три чашки кофе. Собственная неприкаянность раздражает и, сделав глоток, Мангетсу признается:       — Я думал, мы получим дату сегодня.       — К сожалению, нужно морально готовится, что быстрых решений не будет, — отвечает Конан. — Скорее всего, дату слушания назначат после Рождества.       Она ставит на стол крошечную чашку эспрессо с отпечатком бледно-розовой помады.       — Главное, что наше заявление официально зарегистрировано, и теперь все, что будет происходить, можно приобщить к материалам дела. Причем, с обеих сторон.       Кисаме переводит на нее взгляд.       — Как нам следует себя вести?       — Дальше вы не контактируете с родителями. Если они сами пытаются, то вы не эскалируете конфликт, а просто фиксируете все происходящее: скриншоты переписок, фото и видеосъемка — все это можно использовать в суде.       Конан предупреждала об этом и раньше. Мангетсу знает, что она права, но никак не может внутренне согласиться.       — И вы не пытаетесь забрать Суйгецу самостоятельно, — с почти дикторской четкостью проговаривает Конан. — Ни при каких условиях.       Мангетсу морщится, старается говорить так, будто уточняет, а не оспаривает:       — А если ему угрожает опасность?       — Тогда вы звоните в полицию и CPS. Это может быть эмоционально тяжело, я понимаю, — Конан ловит его взгляд. — Но каждый обоснованный вызов юридически работает на нас.       — Мы можем поехать с полицией?       — Я бы не рекомендовала. Это может быть расценено, как попытка давления.       — А контактировать-то с ним хоть можно?       — Если нет судебного заперта, вы можете звонить или писать, общаться на нейтральной территории. Но лучше это тоже ограничить, чтобы нельзя было обвинить вас в манипуляциях.       — А если он, чисто гипотетически, сам придет к нам на порог? — Кисаме натянуто улыбается.       — Если ему угрожает опасность, вы звоните в CPS и полицию. Если нет, то уведомляете родителей. Очень важно, чтобы ваши действия не могли быть трактованы, как насильственное удержание: не перевозить его, не скрывать местонахождение, не запирать дверь.       Мангетсу хмурится, опускает взгляд и злится на себя за то, что никак не может оставить максимализм за границами судебного разбирательства, все продолжает мыслить громкими категориями вроде «справедливости» и «предательства».       — Основные вопросы к вам, вероятнее всего, будут по прошлым правонарушениям, — продолжает Конан. — Но здесь риски минимальны — в настоящем времени к вам никаких претензий нет. И важно, чтобы до конца судебного процесса это так и оставалось.       — А по поводу ориентации? — Мангетсу подпирает щеку ладонью.       — Сексуальная ориентация не является юридическим критерием. Если кто-то из должностных лиц позволит себе такую риторику, это будет иметь для них процессуальные последствия, и они это прекрасно понимают. Тем не менее, если вы будете слышать обтекаемые формулировки вроде «неблагоприятная среда», не стесняйтесь спрашивать, что имеется в виду, — она смотрит на Кисаме и мягко улыбается.       — О, с превеликим удовольствием, — отзывается тот.       Конан заглядывает в экран телефона и прячет его в сумку, как человек, который собирается уходить с минуты на минуту.       — И еще кое-что. Нам не стоит использовать ситуацию с Крысоловом в суде. Того факта, что родители не могут обеспечить Суйгецу базовую безопасность, более чем достаточно.       Ладонь Кисаме под столом ложится Мангетсу на колено. Он так то ли пытается поддержать, то ли сам просит поддержки. Разговоры о том, может ли Суйгецу стать жертвой похитителя, оказались негласным табу. Мангетсу не сомневается, что Кисаме, уезжая на волонтерство или закапываясь в материалы дела, думает об этом. Как, скорее всего, и Кисаме догадывается, почему Мангетсу так раздражают последние новости.       По ту сторону окна тормозит серебристый Крайслер, и Конан встает.       — Мне пора, — предупреждает она, накидывая пальто. — Я на связи в любое время.       — Мы это ценим, — улыбается Кисаме. — Хорошего дня.       — И вам.       — Ага, пока, — Мангетсу отзывается последним и провожает ее глазами.       Интуиция не подводит: оказавшись на улице, Конан дергает дверцу Крайслера и устраивается справа от водителя. Она пристегивает ремень безопасности и, бросив последний взгляд на кафе, уезжает.       — Как ты? — спрашивает Кисаме, чуть ощутимо сжав колено.       — Нормально.       Дальше разговор не клеится. Они перекидываются еще парой дежурных фраз, в состоянии обоюдной растерянности допивают кофе и решают, что пора домой.              До сорок второго шоссе едут молча. Мангетсу смотрит на дорогу, Кисаме — в телефон. Дворники скребут лобовое стекло. Улицу медленно затягивают ненадежные сумерки. Раньше, чем станет слишком темно, разом вспыхивают фонари и рыжей дорогой уходят куда-то за линию горизонта.       — Надо же… — хмыкает Кисаме, не отрывая взгляд от телефона. — К расследованию официально присоединились ФБР.       — Давно пора, — Мангетсу старается заинтересоваться разговором, чтобы наконец выйти из прострации.       — Сегодня дали официальный комментарий для СМИ, правда, не сильно информативный, — Кисаме замолкает, должно быть, вчитываясь в пост на экране. — Хотят объединить все три эпизода в серию.       — Три? — переспрашивает Мангетсу.       — Если я правильно понимаю, речь про похищение несколько лет назад. Я изучил по верхам, когда готовил Крысолова.       — Ааа. Это же еще до секты было.       — И как ощущалось? — немедленно оживляется Кисаме.       — Как сказать… у нас до этого историй громче, чем утонувший в озере эмигрант, не было. А тут вдруг это.       Мангетсу вспоминает тот год, когда еще не знал Кисаме лично, но уже подолгу рассматривал его на застывших кадрах посреди временной шкалы. И не представлял, что этот человек окажется в его городе, в его постели, в его свидетельстве о браке.       Вспоминает он и как однажды от этого занятия его отвлекла Амеюри: усевшись напротив, она поставила на стол две банки пива, хитро прищурилась и начала говорить. Мангетсу тогда не воспринял ее слова всерьез, потому не вспоминал до сегодняшнего дня. Не воспринимает он их и до сих пор, но все же решает поделиться с Кисаме:       — Один кореш Амеюри болтал, что точно знает, что там случилось, но никому не расскажет. Или вроде того. Не помню уже.       Кисаме наконец отрывает взгляд от телефона.       — Хм. А контактов этого кореша у тебя случайно не сохранилось?       Мангетсу усмехается и чувствует, как медленно выходит из оцепенения.       — Ты же понимаешь, что это фантазии чувака, который впитал крэк с молоком матери?       — Разумеется, — Кисаме довольно скалится. — Но я предполагаю, что ФБР не подпустят меня к расследованию. Уехать в другой штат и оставить тебя ждать суда в одиночестве я тоже не могу. Так что в сложившихся обстоятельствах стоит цепляться за любой материал, что можно собрать в пределах нашего округа.       Его витиеватая речь и тяжеловесные конструкции странным образом успокаивают, дают ощущение, что все на своих местах. И когда Кисаме спрашивает:       — Ты ведь не против?       Мангетсу отвечает:       — Только не лезь в залупу.       — Что ты! Мы ведь благополучная семья, которой точно можно доверить ребенка.             

***

             Какаши стоит, привалившись плечом к стене, рассматривает профиль Момочи — весь из резких линий. Постепенно тот начинает казаться по-своему красивым, хоть и далеким от типажа Какаши.       Зачем он вообще об этом думает — Какаши неведомо. Наверное, просто оттого, что концентрироваться на чужом лице куда спокойнее, чем рассматривать, как криминалисты в одноразовых комбинезонах обыскивают квартиру Обито. Тот отнесся к просьбе ответственно и оставил к приезду команды первозданный хаос.       Идея его, разумеется, поначалу смутила, но в итоге он пришел к тем же выводам, что и Мадара — лучше не создавать проблем ни себе, ни системе.       Дни выдались тяжелыми. ФБР отправили все материалы, вплоть до последнего фото, на анализ, и свели концы, которые бы Какаши и в голову не пришло сводить: например, на цветных ручках в комнате Карин, которые Обито ей якобы подарил, действительно нашли его отпечатки пальцев.       На Какаши легла задача пригласить всех свидетелей и подозреваемых для повторной дачи показаний. Фусо явилась в участок нетрезвой, миссис Ивасаки держалась спокойно, но посреди разговоров расплакалась, Акасуна и вовсе отказался от сотрудничества, припомнив полиции визит в школу.       Сегодняшнюю ночь Какаши провел на диване в каморке, оправдав нежелание ехать домой количеством подвешенных в воздухе задач.       Когда рядом с Момочи появляется Югао, Какаши с надеждой поднимает голову.       — Мы закончили, — отчитывается она, стягивая с рук латексные перчатки.       — Есть предварительные выводы?       — Явных следов борьбы или насильственного преступления нет. Ванная выглядит недавно убранной, но без следов интенсивной очистки. Люминол — отрицательно, — сухо отчитывается она и Какаши пытается вспомнить, в каком состоянии была ванная в его прошлый визит. — На кровати следы полового акта, без признаков насилия, вероятно, довольно свежие…       Какаши замирает, ощутив, как жар приливает к лицу, и пропускает конец отчета. Он смотрит на хмурое лицо Момочи будто в ожидании приговора, панически думает, как уйти от ответа, и есть ли смысл от него уходить.       Момочи кивает и оборачивается.       — Хатаке.       — Да?       — Сходи к Учихе. Узнай, почему он убрался только в ванной. И про половой акт спроси. Без подробностей. Нас интересует только когда и по возможности — с кем.       — Так точно, — выдыхает Какаши и, отвернувшись, толкает дверь квартиры.       Выходит на улицу, где Обито ждет на заднем сидении своего Доджа — обыск начали оттуда. Первое, что Какаши видит, это упертые в боковое стекло пятки в цветных носках. Немного помедлив, он садится на место водителя.       Обито, игнорируя свой рост, полулежит на сидении с телефоном в руках. Он переводит на Какаши взгляд и шмыгает красным от холода носом — печка выключена.       — Вы все?       — Да, почти закончили, — Какаши оборачивается, опирается локтем на спинку сидения. — Есть пара вопросов.       — М? — тянет Обито, нисколько не заинтересованный.       — Почему ты отмыл ванную комнату?       — А это преступление? — смеется Обито, положив телефон себе на живот.       — Нет, но… остальная квартира не вымыта, поэтому такой вопрос и возник.       — Ну, я увидел брызги на зеркале… а потом увлекся. Я только так и прибираюсь.       — Это из-за СДВГ?       — Думаю, да, — пожимает плечами Обито.       — Не помнишь, когда это было?       — Мм… — Обито подбирает ноги и садится. — Дней пять назад, может? Не уверен, но вроде до твоего приезда.       Какаши кивает и медлит со следующим вопросом.       — Кстати об этом… — он трет переносицу пальцами. — Люминол выявил следы полового акта… ты, в целом, не обязан отвечать, но они не могли не спросить, когда и с кем.       Обито усмехается, но, должно быть, заметив, что Какаши не находит ситуацию забавной, задумывается.       — По датам ты сам знаешь, — говорит он ровно. — А с кем… ну, моя репутация от этого не пострадает, так что решай сам, говорить или нет.       Легче не становится.       Какаши знает, что должен поступить правильно, но мысли упрямо путаются. Кажется, что любая ошибка будет стоить ему доступа к расследованию.       — Эй, — Обито касается его плеча. — Хочешь бесплатный совет?       — Ну? — Какаши смотрит ему в глаза.       — Если для тебя это был случайный секс, лучше не говори. Если ты планируешь продолжение — скажи, потому что будет лучше, если они узнают об этом от тебя.       — А ты планируешь? — невольно улыбается Какаши, несмотря на растущую в груди тревогу.       — Я описал твой круг возможностей, — Обито сжимает его плечо и отпускает, откинувшись на спинку сидения.       — Вот как, — Какаши прикрывает глаза и дает себе несколько секунд, чтобы все обдумать. — Тогда я скажу.       — Хорошо.       Хочется выкурить сигарету, чтобы взять себя в руки. Но на это нет времени — криминалисты с оборудованием в руках уже покидают квартиру, грузят вещи в свой фургон.       — Удачи, — улыбается Обито, когда Какаши решает выйти.       — Спасибо.              Он недолго мнется на пороге, собирается с мыслями у приоткрытой двери. Все сказанное в этой квартире несколько дней назад не отболело.       Обито не самый перспективный подозреваемый, больше Какаши боится самого факта сокрытия информации. Досадно признавать, но Тензо был прав во всем, кроме формы.       Момочи ждет в прихожей.       — Узнал? — спрашивает он таким тоном, будто заранее подозревает Какаши в профнепригодности.       — Да. По поводу ванной говорит, что спонтанно решил прибраться несколько дней назад.       — Спонтанно? — Момочи приподнимает бровь.       — У него диагностирован СДВГ.       Момочи хмыкает, но никак не комментирует.       — Половой акт был ночью с 16 на 17 число.       — С кем?       Какаши неловко улыбается.       — Ну… со мной.       Несколько секунд Момочи молчит. Не выказывает удивления, только смотрит на Какаши так, будто сверяет услышанное с чем-то уже давно записанным у себя в голове.       — Вы состоите в отношениях? — спрашивает он наконец.       — Нет.       Момочи переводит взгляд вглубь квартиры, где криминалисты заканчивают последние сборы.       — Это должно быть зафиксировано, — произносит он после паузы.       — Понимаю.       — И еще, Хатаке, — добавляет Момочи. — В подобных ситуациях я предпочитаю узнавать такие вещи сразу.       — Понимаю, — повторяет Какаши.       — Иди, поблагодари Учиху за содействие от имени департамента и поехали в участок.       Какаши ждет продолжения, но Момочи окончательно теряет к нему интерес. Тогда, еще раз пробормотав, что понял, он выходит из квартиры.             

***

             Без Итачи в школе странно. Не так, как было до него. До него Дейдара не чувствовал ничего, кроме скуки и раздражения от необходимости находиться здесь по семь часов ежедневно. Теперь будто от самих стен и коридоров тянет тревогой.       Боль сегодня притупилась, но никуда не делась, выплыла на коже разводами синяков. Вечером Дейдара вычесал из головы неприятно крупный клок волос.       Его никогда не били так, как вчера, и это событие оказалось куда более шокирующим, чем хотелось бы. Мысли упрямо возвращаются в школьный туалет и теряют ясность от накатывающей злости. Но злость эта соседствует со страхом, и Дейдара чувствует себя униженным, принимая решение не выходить лишний раз из класса.       Еще и телефона нет, чтобы хоть как-то отвлечься. Он склоняется над тетрадью, рисует сразу ручкой химер — одна уродливее другой. Это немного, но все-таки успокаивает.       — Эй, — окликает голос откуда-то сверху.       Дейдара медленно поднимает голову и видит над собой троих одноклассниц. Ближе всех, чуть не устроив зад на парте перед ним, Мацури, рядом Шинко и Канью.       Эти его раньше не трогали, но Дейдара все равно подбирается и движением как будто бы небрежным закрывает тетрадь с рисунками.       — Чего вам? — фыркает он.       — Можно спросить? — Мацури улыбается и действительно присаживается на парту.       — Нет, — на всякий случай отвечает Дейдара и отводит взгляд. Но они никуда не уходят. Непонятно даже, зачем нужно было уточнять, если Шинко все равно говорит.       — Мы просто хотели узнать, что с Итачи.       Дейдара моргает, хмурится.       — Вам-то чего, а?       — Да просто… — беспокойно хмыкает Мацури. — Он так неожиданно за тебя вписался…       В этих распросах должен быть подвох, и Дейдару злит невозможность нащупать, какой конкретно.       — Ну и?       — Дейдара, — Канью смотрит ему в глаза и тут же отводит взгляд, — не мы же слили видео. Что ты на нас-то взъелся?       — Да мне похер так-то и на вас, и на видео, — он демонстративно снова открывает тетрадь и принимается делать штриховку, потому что не может на самом деле сосредоточиться, только сделать вид. — И я его, кстати, не просил ни с кем махаться.       — Его отстранили, да? Надолго? — еще раз пробует Шинко.       — До конца каникул, ага, — Дейдара не поднимает голову.       Одноклассницы замолкают, но не торопятся оставить его в покое.       — А… вы ведь близко общаетесь, да? — Мацури наклоняется ниже и Дейдара резко распрямляется.       — Вам-то чего? — он скрещивает руки на груди.       — Да просто… интересно стало.       — Про вас разное говорят, — поясняет Канью, переступает немного ближе, будто пытается заглянуть в тетрадь.       — Вы просто все время вместе… — подсказывает Мацури.       — Да. Люди так дружат, прикинь.       — Чего ты сразу? — Шинко морщится. — Мы же так, поболтать просто.       Дейдара окончательно перестает понимать, что им нужно, и с чего они с Итачи вдруг стали такими интересными. Он сомневается не больше секунды, прежде чем снова прийти к выводу, что ничем хорошим это «просто поболтать» не кончится.       — Слушай, видео было мерзким, так что Итачи все правильно сделал. И… вообще селфхарм — это не повод для шуток! — говорит Канью на одном дыхании и две другие поспешно с ней соглашаются.       Дейдара машинально тянет рукава толстовки вниз.       — Вас так-то это вообще не касается, ага.       — Да блин! — Мацури закатывает глаза. — С тобой вообще невозможно нормально разговаривать!       — И не надо со мной разговаривать.       — Ну и пожалуйста! — она подскакивает с парты, но в последний момент пытается еще раз. — Просто скажи Итачи, что он зря считает, будто мы его боимся.       Дейдара усмехается, вскидывает брови.       — Да он так вроде и не считает, ага.       Конец его фразы исчезает под сигналом звонка.       — А ты все равно передай, — доверительно возражает Мацури и все три спешат за своим парты.       Оставшись один, Дейдара несколько секунд смотрит перед собой. От удивления даже перестает злиться. Хоть и находит то, что им придумали историю, довольно раздражающим.              Он крутит эту мысль в голове еще несколько уроков и, когда бесконечно унылый, последний перед каникулами, день заканчивается, выскакивает вместе со всеми во двор. Хочет достать телефон, чтобы огорошить Итачи вопросом, почему тот считает, будто его все боятся, но от забавных фантазий, какой будет реакция, его отвлекает пустота в кармане.       Телефон по-прежнему сломан, и этого осознания хватает, чтобы немедленно вспомнить про видео, про вчерашнее избиение, про то, что уже который день они с матерью молча расходятся в коридоре. Даже Акацучи вчера вечером поинтересовался, все ли у него в порядке. Но не она.       Дейдара не присоединяется к толпе у остановки школьного автобуса, проходит мимо, выискивая в карманах пачку.       Мать всегда считала его желание проходить по несколько миль пешком странным. Хорошо, что Итачи еще более странный, поэтому не замечает в привычках Дейдары подвоха. Не полез бы он еще в драку, сейчас бы вместе прогулялись…       — Дейдара, — раздается из-за спины.       Заранее раздраженный, он оборачивается, но расслабляется, увидев идущего следом Нагато.       Выглядит тот как обычно погано, с темнотой под глазами и кровавой корочкой на губах.       — Привет, ага.       — Привет, — Нагато тускло улыбается и подносит два пальца ко рту. — Угостишь?       — Ага, сейчас, — Дейдара, зажав сигарету в зубах, притягивает ему раскрытую пачку.       Нагато кивает, закуривает.       — А ты пешком, что ли, ходишь?       Смотреть на его мертвецкие дрожащие руки неприятно, и Дейдара отводит взгляд.       — Ага. Ты тоже, получается?       Они медленно направляются дальше вдоль дороги.       — Обычно нет. Но мне на главную улицу надо.       — А чего там?       — Автобус до Отафуку. К друзьям поеду. А ты куда?       — Да домой… это на севере.       — Ясно…       Дейдара смотрит под ноги, на забрызганные грязью и талым снегом носы ботинок. О чем говорить с Нагато он не представляет, но тот задает вопрос первым:       — А где Итачи?       — Так его отстранили, ага.       — Мм… — тянет Нагато задумчиво. — Зря он полез, конечно.       — Ага. Тупо как-то все получилось.       — Я имею ввиду… какой в этом смысл? Что лезть, что молчать — один результат. Особенно когда их больше или они сильнее.       Дейдара морщится. Постановка вопроса раздражает, но он никак не может сформулировать, чем конкретно. Чтобы скрыть свое замешательство, он спрашивает первое, что приходит в голову:       — До тебя вроде как тоже докапываются, не?       — В школе? — Нагато медленно поворачивает голову в его сторону. — Уже нет.       — Уже? А чего поменялось?       — Не знаю… может быть, им надоело? Говорят, конечно, всякое, но не так, как раньше. Плевать, на самом деле.       Дейдара тоже хотел бы, чтобы ему было плевать. Кажется, это решило бы все проблемы. Вот только каждый раз в нем разгорается чувство протеста и полная неготовность молчать в ответ на оскорбления.       Говорить дальше об этом не хочется, и он меняет тему:       — По поводу твоей сестры ничего не слышно?       Нагато качает головой.       — Ищут хоть? Я читал, там ФБР теперь работают, ага…       — Они вызывали маму в участок. Со мной тоже хотят поговорить, но пока ничего непонятно, — он пожимает плечами. — Я думаю, они ничего не найдут.       — Почему? Они ж вроде как крутые…       — А даже если найдут, — продолжает Нагато так, будто не услышал, — то какая разница?       Дейдара чуть не спотыкается и на всякий случай решает, что не так его понял.       — Да в смысле?       — Ее все равно не найдут живой.       — Ты-то откуда знаешь?       — Неделя уже прошла…       От этого разговора становится не по себе. Будто не должен человек так думать о ком-то, кто ему небезразличен. Даже сам Дейдара продолжает надеяться, хоть никогда и не питал к Козучи теплых чувств.       Вот только все это вдруг кажется наивным, как сюжет подросткового детектива. Дейдара затягивается, закусывает щеку и недолго ищет слова.       — Разве ты это… не хочешь… ну, там, узнать, что случилось? Ну, или чтобы того, кто это сделал, наказали, не?       — Для нас с мамой это уже ничего не изменит.       Дейдара снова упирается взглядом себе под ноги и пытается понять, изменит ли для него что-то знание о том, что случилось с Козучи. Но чем дольше он ищет ответ — тем отчетливее сводит между ребрами. Начинает казаться, что даже если Дейдара сам за руку приведет живого Козучи домой, матери будет все равно, кто это сделал. А если не он и не живого…       Не получается вспомнить, почему это было важно каких-то полтора месяца назад, когда Дейдара говорил Итачи, что похититель должен понести наказание.       Разумеется, должен. Потому что это правильно и потому что таким ублюдкам не место на свободе. Но не потому что Дейдаре от этого будет легче.       Он отбрасывает окурок, поворачивает голову к Нагато. Тот рассматривает его в ответ.       — Хочешь со мной поехать? — вдруг спрашивает он.       — Куда это?       — В Отафуку. К моим друзьям.       Предложение не то чтобы воодушевляет, но Дейдара не отказывается сразу просто из любопытства.       — Да, это я понял, ну. А чего, зачем?       — Ничего особенного. Посидим. Ребята нормальные. И там переночевать можно, — Нагато беспокойно сглатывает, облизывает губы. — Иногда, знаешь, нужно отключаться от всего этого… мне помогает.       Дейдара спрашивает себя, как скоро его начнут искать, если он уедет в другой город со сломанным телефоном. Идея кажется забавной, куда забавнее, чем просто тусоваться с друзьями Нагато, наверное, такими же пришибленными, как и он сам. Хотя, может, Дейдара судит поверхностно и на деле ребята действительно нормальные. У него, кроме Итачи, никогда не было друзей, потому и критерии размытые.       Договориться с собой он не успевает, заметив, как подъезжает и тормозит у обочины темно-красная машина.       Дейдара узнает чья, хочет проигнорировать, но вместо этого останавливается.       Сасори наклоняется через сиденье, чтобы открыть дверь у пассажирского места.       — Дейдара, надо поговорить, — ставит он перед фактом. — Садись.       Все, что Дейдара мог бы ему сказать, он не хочет озвучивать при постороннем. Потому просто оборачивается к Нагато и поднимает ладонь:       — Прости. Давай в другой раз, ага.       — Ничего, — Нагато вяло отбивает пять и тут же теряет к происходящему интерес.       Дейдара запрыгивает в машину и, слишком громко захлопнув дверь, тянется к ремню безопасности. Запоздало думает, что ведет себя неосмотрительно и видит достаточно причин, почему должен опасаться Сасори, вот только никакого страха не чувствует.       — А ты хорошо устроился, а, — скалится он, когда машина трогается с места. — Как тебе надо поговорить, так — давай в машину. А как мне надо было, так — уйди мальчик, я тебя не знаю, ну.       Сасори морщится, но игнорирует выпад.       — Куда ты с ним собирался?       — Тебе-то чего?       — Дейдара, ты можешь просто ответить на вопрос? — проговаривает Сасори сквозь зубы.       — А ты можешь просто вытащить язык из жопы и объяснить, чего тебе от меня надо, а?       Сасори тяжело выдыхает.       — А ты сам не понимаешь?       — Прикинь, нет! — Дейдара раздраженно взмахивает руками.       — Нагато — наркоман. И я не имею в виду, что он курит травку по выходным.       Дейдара замирает. Отрицание занимает несколько секунд, пока все наконец не встает на свои места: и заторможенность, и нездоровая худоба, и то, как сильно дрожат у Нагато руки. Дейдара осознает, куда и зачем чуть не уехал, и чувствует стыд из-за того, что сам не догадался.       — Да нам просто так-то по пути было, ага… — бормочет он, чтобы не признавать свою невнимательность вслух.       — Разве ты не сказал ему «давай в другой раз»? — Сасори смотрит на Дейдару сквозь зеркало.       — Да чего ты меня допрашиваешь? Не собирался я ничего принимать, окей?       — Ладно, — будто бы нехотя соглашается Сасори. — Но если я узнаю…       — То что? — тут же вскидывается Дейдара. — Что ты сделаешь, а?       — Попрошу бабушку повлиять на твою мать.       — Сука! — Дейдара скрещивает руки на груди, в знак недовольства сползает ниже по сиденью.       Сасори ухмыляется, едва заметно — кажется, за эти три года его мимика стала еще беднее. Дейдара слышал от Чиё, что он пьет какие-то таблетки от проблем с головой, но никто, разумеется, не стал уточнять, какие конкретно и могут ли они так влиять на лицо.       — Почему до тебя не дозвониться?       — А ты чего, пытался, что ли?       — Нет, на таро разложил, говорят — номер выключен или недоступен, — Сасори закатывает глаза.       Дейдара пропускает остроту мимо ушей.       — Зачем ты мне звонил-то, а?       — Ответь на мой вопрос и я отвечу на твой.       — Да блин… — Дейдара переводит взгляд на окно, но даже не пытается узнать улицу за ним. — Телефон сломался, ну.       — Давно?       — Ну, несколько дней назад или вроде того.       — Сам?       — Блядь…       В салоне машины стоит горький табачный запах, так что Дейдара не спрашивает перед тем, как достать из кармана пачку. Но закурить не успевает.       — Ты с ума сошел? — шипит на него Сасори.       — А чего не так-то?       — Я школьный учитель, вообще-то. Ты не можешь курить в моей машине.       — А я по-снайперски, ага, — Дейдара хмыкает и заводит сигарету под ладонь.       — Очень умно.       Другое решение находится быстро — уже даже не из желания курить, а из азарта переспорить. Дейдара нащупывает рычаг и откидывается вместе с сиденьем, почти ложится на спинку.       Сасори раздраженно оглядывается через плечо, пару секунд сверлит его взглядом, но отворачивается.       — Черт с тобой, — он цокает языком и достает из бокса свою пачку. — Так что с телефоном? — спрашивает он, закурив.       Дейдара следует его примеру и не встречает никакого внутреннего сопротивления, когда говорит:       — Хм. В стену кинул. Экран всмятку. Включить могу, а чего-то дальше сделать — нет. Так что я забил и оставил выключенным, ага.       — И что ты собираешься делать?       — Ничего. У меня денег нет. И у матери просить не буду.       — Почему?       — Мы с ней вроде как не разговариваем. А еще она сказала, что Акацучи и так много на нас тратит, поэтому дает мне теперь только так… чисто, на сигареты хватает, ну.       — Вы из-за этого не разговариваете?       — Не. Конечно, нет, — Дейдара фыркает и смотрит, как дым вьется под низким потолком авто. — Мы не разговариваем, потому что она тупая сука, ага.       — С этим трудно поспорить, — зажав сигарету в зубах, Сасори поворачивается руль. — Но все-таки ты еще полтора года будешь от нее зависеть. Нравится тебе это или нет.       — И чего прикажешь мне с этим делать, а?       — Быть умнее.       — То есть, я идиот, так?       — Нет. Идиотка она. И это то, с чем ты можешь только смириться.       Дейдара морщится, но не находит, что ответить. Смотрит, как Сасори стряхивает пепел в чуть приоткрытое окно и зажимает кнопку, чтобы опустить то, что к нему поближе. Машину затягивает сквозняк и шум ветра. И вместо того, чтобы пытаться его перекричать, Дейдара спрашивает тише:       — Так зачем ты мне звонил-то, а?       — Мне прислали видео. Я хотел удостовериться, что ты в порядке.       — Кто прислал?       — Это совершенно неважно.       — Знаешь, — Дейдара трет лоб пальцами, хмурится, — я правда ни хрена не понимаю, окей? Тебе вроде плевать на меня, а потом ты типа… пытаешься узнать, как я, следишь, чтобы я наркоту не долбил, лезешь, блин, со своим мнением. Это как-то… тупо и странно, не?       Сасори молчит так долго, что начинает казаться, будто он не услышал. Дейдара смотрит на него со своего замысловатого ракурса, и внутри снова разрастается злость. Но не успевает оформиться в слова: Сасори кидает окурок в окно, поднимает стекло и наконец говорит:       — Я забочусь о тебе, как могу.       Дейдара дергает рычаг и резко садится. Тоже выбрасывает сигарету, просто, чтобы они не отвлекались еще и на это.       — И что это, блядь, значит?       — Я не буду объяснять, — Сасори ставит перед фактом, и это одна из самых раздражающих его привычек, буквально следующая после появлений из ниоткуда и исчезновений в никуда.       Дейдара скалится, резко отворачивается, чтобы закрыть окно, и впервые замечает улицу. Ведь они уже свернули с главной, значит, должны подъезжать к Блюбелл корт… но Дейдара упрямо не понимает, где они, хоть дома и кажутся смутно знакомыми.       — Эй… а ты куда меня везешь-то, а?.. — уточняет он тихо и запоздало находит в себе не страх, но тревогу.       — Надо вернуться на главную.       — Зачем это?       — Дело есть.       Дейдара сцепляет пальцы на животе и почти сразу безоговорочно верит, что все в порядке. В образовавшемся молчании он рассматривает лицо и замечает то, на что не обращал внимание в школе: Сасори выглядит нездоровым. Не так явно, как Нагато, а в каких-то едва уловимых деталях.       Они действительно выезжают на главную улицу. Припарковав машину, Сасори распоряжается:       — Жди здесь, я быстро, — тут же выскакивает на улицу.       Дейдара провожает его взглядом до дверей магазина электроники и перестает понимать что-либо. Кажется, впервые за три года они почти нормально поговорили, и это делает все сложнее.       И еще раз провернув все услышанное в голове, Дейдара неуверенно цепляется за осознание — Сасори бросил его не просто так. У этого есть причина, настолько серьезная, что об этом нельзя говорить. Это вроде бы и раздражает, но вместе с тем дает право надеяться и не испытывать стыда за это.       Осталось только нащупать эту причину.       Первая, что приходит в голову, Дейдаре совсем не нравится — может, от того Сасори и выглядит плохо, что чем-то болен? Насмотрелся аниме и теперь хочет умереть, как герой, в одиночестве, чтобы никому не делать больно. Хотя, скорее всего — успокаивает себя Дейдара — дело в таблетках от головы, которые он принимает. Если они действительно от головы.       В попытке себя переубедить, он пробует другую версию — криминал. Думать об этом серьезно не получается, потому что фантазия тут же дорисовывает ему шляпу, очки и бороду, как у Уолтера Уайта.       Дейдара растирает лицо руками и признает, что слишком вымотался за последнюю неделю, чтобы решать очередную головоломку прямо сейчас.       Сасори возвращается минут через десять-двадцать, зажав небольшую белую коробку подмышкой. Размер и форма вызывают однозначную ассоциацию со смартфоном. Дейдара уверен, что ошибся, до тех пор, пока Сасори не протягивает коробку ему.       — Держи.       Дейдара напряженно хмурится, моргает.       — Ты типа… купил мне телефон?..       — Это бюджетный вариант, так что на многое не рассчитывай, — поясняет Сасори и, нетерпеливо тряхнув коробкой, повторяет. — Держи.       — Да мне не надо… — бормочет Дейдара.       Со вздохом Сасори кладет коробку между сидениями, чтобы пристегнуть ремень.       — Считай, что это мой подарок на Рождество. На ближайшее и за три года, которые я тебе ничего не дарил.       Дейдара смотрит на коробку с сомнением, мечется между злостью и благодарностью. Но последняя постепенно берет верх. Потому что ему правда очень нужен новый телефон. А еще потому, что мать никогда не сделает ему такой подарок без долгих уговоров перед и упреков после.       Еще бы вся возможная забота Сасори не умещалась в эту коробку…       — Спасибо… но, — Дейдара поднимает взгляд, — я его типа только с одним условием возьму.       Сасори удивленно приподнимает брови.       — Каким?       — Мы его сейчас включим и ты запишешь свой номер, ага.       С тяжелым вздохом Сасори прикрывает глаза и застывает на несколько секунд. А, когда открывает, то говорит:       — Ты обещаешь, что позвонишь только в самом крайнем случае?       — А ты обещаешь, что возьмешь трубку?       — Я не могу такого обещать, — возражает Сасори и коротко улыбается. — Но могу обещать, что перезвоню, как только смогу.       — Ладно… — вздыхает Дейдара так, будто делает одолжение, и протягивает Сасори кулак. — Забились.       Тот усмехается и протягивает кулак в ответ.             

***

             Мангетсу не приходится напоминать — утром он приходит сам, рассказывает, что их ценнейший свидетель уехал в Аме и присел на восемь лет за наркоторговлю. Новости Кисаме не радуют и, снова заскучав, он ложится на диван в гостиной монтировать рилсы.       Через пару часов Мангетсу выходит попить кофе и походя обновляет статус расследования: он списался с бывшим другом свидетеля, и тот готов поделиться историей со своих слов.       В без пятнадцати восемь, когда они садятся в машину, Кисаме чувствует себя неприлично воодушевленным. В последнее время в его жизни недостает азарта и волнительного предвкушения новой информации.       Встречу Мангетсу назначил в Ичираку, и, оказавшись внутри, Кисаме сразу догадывается, кто им нужен — видел этого парня раньше, хоть и не запомнил имени. Зато хорошо запомнил немного непропорциональную в силу гигантского роста фигуру и пережженные светлой краской волосы. Тот встает, стоит приблизиться, и протягивает ладонь:       — Кушимару.       — Кисаме.       Мангетсу заказывает джин-тоник, Кисаме обходится газировкой — вождение в нетрезвом виде стало бы самой глупой причиной проиграть суд.       Когда они усаживаются за стол, Кушимару вопросительно кивает:       — Как дела у Амеюри?       Бегло Кисаме вспоминает, что это, кажется, ее бывший, и не может не прикинуть, как они смотрелись вместе с разницей в росте больше полуметра.       Мангетсу морщится.       — Не знаю, мы не общаемся.       — Ну, понятно. С ней сейчас никто особо не общается. Она, как с этим обмудком сошлась, говорят, совсем с катушек слетела… — в голосе Кушимару чудится сожаление.       — Вроде того, — скомкано соглашается Мангетсу. — Слушай, а чего вы с ней разошлись-то?       — Так она с Джинином переспала, — Кушимару кривится, отпивает из кружки. — Вроде даже хотела с ним в Аме ехать, но что-то у них там не заладилось.       — Может, оно к лучшему, — Мангетсу прокручивает стакан, собирает конденсат кончиками пальцев. — Ты сам-то как?       — Знаешь, нормально. На постоянную работу устроился.       — Куда? — Мангетсу вскидывает брови.       — В Кирин, — Кушимару неопределённо указывает головой в сторону двери. — Пока тупо снег убираем, но ближе к сезону будем тропы восстанавливать. Потом, если повезет, к экологам техником получится устроиться.       — Занесло тебя, конечно, — усмехается Мангетсу.       — Да я, как с ней разошлись, пить сильно начал. А потом меня в один день стукнуло, что дальше два пути: или вон, как ты, выбираться, или продолжать деградировать, пока не станем такими же конченными, как наши родители.       — Это точно, — Мангетсу поднимает стакан и, когда они чокаются, Кисаме безмолвно присоединяется к ним. — Я только что не понял… а почему в Кирин? Все же в Kaze Horizon рвутся.       — Идиоты потому что, — Кушимару раздраженно усмехается. — Да, там на бумаге все хорошо, зарплата, соцпакет, страховка даже, но на деле перспектив никаких, добровольные переработки под страхом увольнения, менеджмент об тебя ноги вытирает. А чего им напрягаться? В городе альтернатив-то нет особо, и так каждый пятый на них работает, — он прерывается на крупный глоток пива. — Но самая параша даже не это, а условия труда. Я, знаешь, не хочу надышаться парами алюминия, чтобы потом меня какая-нибудь деменция в старости пришибла.       Пусть Кисаме пришел не за этим, но услышанное цепляет достаточно, чтобы податься вперед и уточнить:       — Ты имеешь ввиду нарушения техники безопасности?       — Ну да, — почти брезгливо подтверждает Кушимару. — У меня там приятель работал, рассказывал, у них один парень помер. Расследование провели — несчастный случай по вине сотрудника. Хотя по факту это не его косяк был, а кого-то повыше.       — Но подробностей ты не знаешь? — предполагает Кисаме и Кушимару качает головой.       — Не, не вникал.       — Жаль.       — Тебя, как я понял, другая история интересует. Так что давай расскажу, раз уж про мудаков заговорили.       — Премного благодарен, — скалится Кисаме и достает телефон из кармана. — Я сделаю аудиозапись нашего разговора, если ты не против.       Кушимару подозрительно щурится.       — А ты использовать ее нигде не собираешься?       — Без твоего письменного согласия — только расшифровку со ссылкой на «анонимной источник».       — Отвечаешь за него? — Кушимару переводит взгляд на Мангетсу и тот усмехается.       — Как за себя.       — Ладно, записывай.       Кисаме решает не углубляться в рассуждения о том, что запись такого качества проще переозвучить, чем почистить от шумов. Он включает диктофон в приложении, кладет на середину стола и улыбается.       — Можем начинать.       Кушимару косится на телефон, делает несколько глотков и, звучно брякнув стеклянной кружкой об столешницу, спрашивает:       — Знаете же, где поворот с Главной улицы к больнице?       — Разумеется, — кивает Кисаме.       — Короче, там рядом раньше автомойка была.       — Ты про помойку Гато? — переспрашивает Мангетсу и, получив утвердительный кивок, поясняет для Кисаме. — Мы там все поработать успели. Владелец всех старше четырнадцати без разбору брал и платил сдельно.       — Ты тоже?       — Ну да. Мне же нужен был ноутбук, — пожимает плечами Мангетсу.       Кисаме морщится, воскрешая в памяти нужный кадр с потемневшей от грязи вывеской и закрытыми на ржавый замок воротами.       — Мерзейший мужик был, — продолжает Кушимару. — Но с Джинином они неплохо ладили. Дальше, я, собственно, с его слов и знаю. В общем, в тот вечер, когда пропал этот пацан, они с Гато на мойке вдвоем были. Приехал какой-то хрен на дорогой тачке и отозвал Гато перетереть. Гато вернулся до усрачки довольный, отслюнявил Джинину сотку баксов и сказал, что говорить, если появятся копы. Во-первых, что у них камеры ничего не снимают, типа, диск сломался, новый еще не купили. А, во-вторых, что к ним вечером заезжал определенный человек на определенной машине. Кто именно — Джинин мне не сказал, но намекнул, что человек влиятельный. Потом ими детектив местный интересовался, этот, которого потом на проклятой ферме пристрелили. Не знаю уж, нарыл он что-то или нет, но Гато через пару месяцев автомойку закрыл и уехал из Чидори. Вот, собственно, и вся история.       Кисаме слушает внимательно, постукивает пальцами по столу. Привычно не дает никаких оценок, только ищет упущенные детали.       — Я правильно понимаю, что это была ближайшая к лесу точка с камерой?       — Думаю, так и есть.       Мысленно Кисаме фиксирует план прокатиться от старой автомойки до заправки, оценить реалистичность этой версии. Возможно, даже сегодня, если Мангетсу не будет против.       — Джинин мог кому-то еще рассказывать об этом?       — Да он всем трындел, что точно знает, что произошло, пока его детектив за жопу не схватил. Но детали, видимо, только мне рассказал, потому что, когда утром протрезвел, бегал и орал, чтобы я никому не смел даже намекать, что что-то знаю. Обосрался, короче, знатно. Так что, думаю, он правда случайно проболтался. Ну, и я тоже держал язык за зубами.       — А нам, позволь поинтересоваться, почему рассказал?       — Вы первые, кто спросил, после того, как он трахнул мою девушку, — Кушимару пожимает плечами.       — Ты не думал рассказать полиции?       — Нет. Не хочу, чтобы этот «влиятельный человек» мной тоже заинтересовался.       С таким аргументом сложно поспорить. Кисаме недолго думает, прежде чем задать последний вопрос:       — У тебя нет версий, кто этот влиятельный человек?       — Вариантов не так много. Наркобарон наш тогда сидел. Остаются кто-то из верхушки Kaze Horizon, мэр города или владелец ТЦ в Котон Крик. Со скрипом пастор или директор школы, но за этих вряд ли мужики в дорогих авто вписываются. Ну, или вообще кто-то залетный.       — Наркобарон?.. — переспрашивает Кисаме.       Кушимару недовольно цокает языком, хмурится.       — Если ты не в курсе, то и не нужно. К этой истории он все равно отношения не имеет.       — Ладно, — с досадой соглашается Кисаме. — Это все?       — Думаю, да.       — Что ж… — он берет со стола телефон, выключает запись. — Благодарю за разговор. Это было очень информативно.       Кушимару дергает плечами.       — Захочешь как-то это использовать — пожалуйста. Но на меня не ссылайся.       — Разумеется.              Пока они допивают, Кисаме вполуха слушает разговоры Мангетсу и Кушимару о старых знакомых и о планах на будущее. Его мысли занимает список потенциальных подозреваемых. Он никогда не вел расследования, только рассказывал о них, но делал это достаточно, чтобы понять логику. Кушимару верно отметил — за людьми с авторитетом, но без больших денег, обычно не стоят «мужики в дорогих авто». Сомневается Кисаме, что они стоят и за мэром города: не тот у Чидори Хиллс масштаб. Версия про «залетных», даже из соседнего Котон Крик, тоже кажется довольно слабой: они засветились бы и где-то еще. Да и автомойка в качестве алиби убедительно звучит только для местных.       Значит, в первую очередь смотреть нужно в сторону топ-менеджмента Kaze Horizon, исключив тех, кто проживает за пределами Чидори Хиллс.       Кисаме зажигает экран, чтобы начать поиски с сайта компании, но, пока стряхивает уведомления, обнаруживает письмо под заметным заголовком — «арест Фугуки Суйказана». Резко забыв, куда шел, он кликает на уведомление и читает короткий текст:       «Мне удалось заснять момент ареста. Думаю, вам будет интересно на это взглянуть. Буду рад, если вы сможете его опубликовать.       Спасибо за то, что вы делаете!»       К письму в самом деле прикреплен видео файл. И пока Кисаме скачивает его, то обращает внимание на почтовый адрес, состоящий из случайных символов.       Все это выглядит плохо, но интереса вызывает куда больше, чем тревоги.       Кисаме допивает колу, терпеливо дожидается загрузки и наконец открывает десятиминутное видео. Он ездил на Хезел Лейн, чтобы снять для поста улицу, потому узнает локацию. Сразу обращает внимание на ракурс: оператор, должно быть, сидит в машине, удивительно близко к месту ареста. Кисаме видит детектива Хатаке и его помощника, а вот их сопровождающие явно не из числа местных патрульных, как и авто слишком примечательное для Чидори Хиллс — кажется, новенький Шевроле Тахо.       — Эй, все порядке? — окликает Мангетсу.       Нехотя Кисаме отрывает взгляд от телефона и ухмыляется.       — Кажется, в этом году я получил свои рождественские подарки заранее.