Крысолов

      ***

      Ноги не гнутся, и каждая ступенька отдается болью в окоченевших мышцах. Пакет оттягивает руку.       Впереди еще два этажа.       Сегодняшняя смена при обычном количестве часов показалась бесконечно долгой, но двойная ставка того стоила. Еще и сразу на руки. Ровно то, чего не хватало, чтобы дожить до зарплаты.       Постоянная гонка за деньгами изматывает. Но достаточно вспомнить, что полтора года назад у них не было и этого, — и силы снова находятся.       Впереди еще один этаж. На середине пути приходится взять передышку.       Хорошо, что завтра выходной. Не только у него, а у всей бригады, так что нет причин жалеть об упущенной двойной ставке. Днем можно будет с чистой совестью открыть банку пива, развалиться на диване и дочитать детектив, который недавно начал, а вечером вывести крысеныша в город, посмотреть на елки, гирлянды и фигурки Санты, раз уж ему они так нравятся.       Привычно навалившись плечом на дверь, чтобы справиться с перекосом короба, он вставляет ключ в замок. Старается быть тихим, но то ли не получается, то ли в этом изначально не было смысла.       — Твою мать! — от неожиданности ругательство вырывается само собой.       Крысеныш в трусах и с накинутым на плечи одеялом стоит посреди комнаты, выхваченный светом из общего коридора, и куда больше напоминает привидение, чем ребенка.       — Ты чего не спишь? — он ставит пакет и закрывает дверь.       — Я тебя ждал.       — Я же сказал лечь спать.       Оказывается, нет удовольствия большего, чем наконец сесть на табуретку у двери и снять берцы.       — Чего молчим?       Не то интонация, не то строгость во взгляде наконец приводят крысеныша в чувства. Нисколько не обеспокоенный тем, что одеяло волочится по полу, тот подбегает ближе и уцепляется тощими ручонками за колено.       — Я думаю про подарок!       — Утром будет тебе подарок.       — Почему утром?       Он собирается вздохнуть и еще раз объяснить правила, но спотыкается. Зачем правила? Для кого? Разве не для того приходится работает на двух работах, чтобы жить свободно от бессмысленных правил?       — Ладно… хрен с тобой. Давай сейчас.       — Ура! — крысеныш тут же несется к елке, но там замирает, оборачивается. — А ты придёшь?       — Куда я денусь.       Вставать с табуретки совсем не хочется. Хочется прямо на ней открыть свое завтрашнее пиво. И здесь, казалось бы, тоже нет правил. Но есть дисциплина, без которой вся бережно выстроенная рутина развалится.       Крысеныш уже возится под елкой — маленькой, куцей — единственной, что влезла в их бюджет. Крысеныш не избалован хорошей жизнью, поэтому любит ее и такой.       Он нетерпеливо вертит коробку в руках, но без разрешения не открывает. Последние силы уходят на то, чтобы подойти и опуститься на пол рядом.       — Ну давай.       — Прямо рвать? — неуверенно уточняет крысеныш и таращит глаза.       — Не любоваться же.       Крысеныш, как обычно, все понимает по своему: вытягивает руки с коробкой перед собой и в самом деле разглядывает незамысловатый узор из леденцов, пряничных человечков и колокольчиков.       — Красиво…       — Ты, пока меня ждал, не разглядел?       Крысеныш резко прижимает коробку к груди, бросает аккуратный взгляд, как обычно, проверяет, не разозлил ли.       — Открывай давай.       В этот раз крысеныш не спорит. Даже сам находит край упаковки и рвет от него, аккуратно, чтобы не повредить свою драгоценную красивую бумажку. Получается, разумеется, так себе.       Саму коробку он даже не рассматривает, сразу открывает и вытаскивает оттуда запечатанный пакет с деталями.       — Ой… — крысеныш смотрит растерянно, почти испуганно. — Оно… сломалось?..       — Это конструктор. Он и должен быть таким.       — Сломанным?..       — Не придуривайся. Доктор тебе такой показывал. Не помнишь, что ли?       Крысеныш хмурится, пока на лице не проступает узнавание, сначала неуверенное, едва заметное, пока картина не складывается окончательно.       Одеяло сползает с плеч, оседает на пол, когда крысеныш нетерпеливо подпрыгивает и, надорвав зубами упаковку, высыпает на ковер детали. Подхватывает две, кажется, самые мелкие, и пытается их соединить. Пальцы соскальзывают, одна из деталей падает на пол. Крысеныш морщится, подбирает ее и пробует снова.       Доктор говорит, если заниматься, мелкую моторику можно разработать до соответствующего возрасту уровня.       Год назад в автобусе, который вез их в новую жизнь, казалось, что они победили. Но победой будет, когда крысеныш научится писать разборчиво и без ошибок, сможет собирать мысли в сложные предложения, перестанет забывать чистить зубы, мыть руки, спускать воду…       — Не получается, — сообщает крысеныш дрогнувшим голосом.       Подарок ему по сути выбирал психиатр, когда давал рекомендации. И хочется верить, что не ошибся.       — Иди сюда.       Эта фраза всегда действует на него волшебным образом. Крысеныш успокаивается, позволяет подхватить себя подмышки и усадить между скрещенных ног, вжимается спиной в грудь. На ощупь он только кожа да кости. Даже врачи ругаются. Но, кажется, ни одна сила — ни человеческая, ни божественная — не способна убедить крысеныша нормально есть, и здесь остается только принять свое поражение.       — Ну давай, показывай, что у тебя там не получается.       

***

             С тех пор, как Итачи признался Данзо, здание церкви перестало вызывать тревогу. Пропало ощущение, будто он самозванец, которого когда-нибудь разоблачат и прибьют к деревянному кресту над сценой. Остались только беленые стены, геометричные витражи и ряды тяжелых деревянных скамей.       Под репетицию детского хора Итачи расправляет еловые ветки и чувствует себя если не хорошо, то хотя бы спокойно.       — Давайте еще раз «Тихую ночь», — командует женщина за пианино. — Шикамару, не закатывай глаза!       — Я не закатывал глаза, мам, — отзывается мальчишка сбоку, и по залу прокатываются детские смешки.       Женщину за пианино зовут Куренай. Бледная и черноволосая, она болезненно напоминает Итачи маму. Вот только у Куренай уложенные волнами кудри, красные губы и платье, а маму Итачи запомнил измученной, одетой в обноски и с немытыми волосами, кое-как заплетенными в косу. Думать о том, что она могла быть такой же красивой и счастливой, тоскливо. Как и о том, что Саске тоже мог бы сейчас стоять на сцене — ему легко давалось петь, хоть он этого и стеснялся.       Итачи бегло пересекается взглядом со стоящим у кафедры Данзо и отворачивается. Чуть не сталкивается с одним из волонтеров. Кажется, это Фуу, а может быть и Торуне — несмотря на то, что они совсем не похожи, запомнить кто из них кто никак не получается. Откуда они взялись, Итачи тоже до конца не понял — Данзо просто сказал, что эти двое сбились с пути, поэтому семьи попросили о них позаботиться.       — А… свечи сюда ставить? — Фуу с коробкой в руках смотрит на него растерянно.       — Да, по краям, — кивает Итачи.       Фуу опускает коробку на сцену и, подтянув рукава, тянется за свечой. Итачи замечает тонкие белые линии у него на запястье. Он знает, отчего берутся такие шрамы. Зачем-то смотрит Фуу в лицо и там тоже видит что-то знакомо-болезненное — не от Дейдары, от Нагато — но не может описать что.       Фуу достает свечу из коробки, включает и ставит на край.       — Нормально?       — Да, — Итачи кивает и отводит взгляд. — Спрошу Данзо, что еще нужно.              Когда репетиция заканчивается, дети расползаются по залу: свешивают ноги с края сцены, возятся на скамейках, шныряют между рядов. Иногда Куренай одергивает их, ласково, без намека на строгость.       Итачи почти не смотрит, больше слушает, пока открывает пачки с печеньем и аккуратно, пирамидой из кругов, выкладывает его на тарелки. Крошки оседают на пальцах, в воздухе сладко пахнет корицей.       — Можно печенье? — раздается сбоку, и вопрос застает врасплох.       Итачи смотрит через плечо на тощего светлого мальчишку. Тот появился совсем недавно и, кажется, пока все поют, просто открывает рот.       — После службы.       — Я никому не скажу, — хмыкает мальчишка и скалит в улыбке мелкие кривые зубы.       Итачи быстро сдается и молча отдает ему печенье, которое держал в руках. Мальчишка довольно усмехается и, оглядевшись, поворачивается к залу спиной. Ест спешно, беспокойно, будто маленький зверек, тайком урвавший еду с чужого стола. Пока Итачи разглядывает его, то замечает деревянную мышь, намотанную шнурком на запястье. Холодом по спине пробегают все ассоциации с этой вещью и, когда Итачи смотрит на зал, он думает о том, у скольких из этих детей есть такие же. Кому Обито их дает и главное зачем?..       После каникул встречи с ним станут обязательством. Итачи старается не думать об этом, потому что не чувствует ничего, кроме злости. Ему кажется, что школа слишком много на себя берет, обязывая рассказывать о себе чужому человеку. Даже клан такого не требовал.       С тихим скрипом открывается дверь. До начала службы еще полчаса, но одна семья уже здесь. Итачи узнает Тензо, его жену и ребенка — тот, кажется, подрос, но остался таким же черно-белым.       — Тензо, рад вас видеть, — Данзо, спустившись с кафедры, жмет тому руку.       — Здравствуйте, пастор.       — Юкими, прекрасно выглядишь. Как ваши дела?       — Хорошо. Вот, — она смотрит на ребенка, но тот не реагирует, слишком занятый изучением потолка, — решили попробовать прийти.       — Это правильно, — Данзо одобрительно улыбается и добавляет тише. — Если возникнут проблемы, мой кабинет открыт. Сядьте поближе.       — Спасибо.       — Чем-нибудь помочь? — спрашивает Тензо, и Данзо тут же находит ему занятие.       Итачи только сейчас замечает, что мальчишка с мышью на руке успел улизнуть, кажется, совершенно беззвучно.       Сегодня будет долгий вечер, тяжелый от количества огней, звуков и разговоров.       Итачи оглядывает ряды скамей, сцену, крест на стене, просто убедиться: места достаточно, воздуха тоже.       Он выдыхает сквозь зубы и поправляет выбившуюся из общей симметрии стола тарелку.             

***

             Мангетсу сказал, что хочет приготовить на это Рождество ростбиф, потому что раньше не мог себе такого позволить. Это неправда: их совместный доход выдержал бы праздничный ужин и год, и два назад, просто они выбирали отмечать не в торжественной обстановке. Кисаме не спрашивает об этом, как и о том, почему именно в этом году Мангетсу предложил нарядить елку и упаковать подарки. В этом должен быть смысл, и он даже интуитивно понимает какой, просто пока не может сложить его в слова.       — Занимательный факт, — говорит Кисаме, пока они возятся на кухне, — в каждой приемной семье, где я жил, были свои представления о том, что является традиционным рождественским блюдом.       Стоя к нему спиной, Мангетсу натирает мясо специями.       — Например? — его голос звучит до неприятного глухо, почти безразлично.       Кисаме вертит в руках очищенную картофелину, чтобы проверить, не упустил ли глазок или кусок кожуры, прежде чем кинуть ее к остальным и взять следующую.       — В частном католическом приюте запекали индейку. Пара, с которой я жил в раннем детстве, готовила лазанью. Еще из примечательного была семья еврейского происхождения — они не соблюдали иудейские традиции, но на Рождество жарили пончики в масле.       — Это вкусно? — Мангетсу отходит к раковине, моет руки.       — Честно говоря, уже не помню.       Разговор обрывается — Кисаме умеет болтать даже монологом, но сейчас никак не может нащупать, развлечет это Мангетсу или будет только раздражать. Тот молчит, пока достает шпагат и ножницы, а потом, не отрываясь от мяса, вдруг спрашивает:       — Ты хоть раз отмечал Рождество с матерью?       Кисаме упирается удивленным взглядом ему в спину и к собственной досаде теряет все красноречие.       — Было.       — И как?       — Плохо, — Кисаме поводит плечами, ухмыляется и запоздало думает о том, что Мангетсу на него не смотрит. — В зависимости от фазы ее БАР.       — Ясно.       Мангетсу ненадолго замолкает. Наконец выдыхает и его плечи медленно опускаются.       — Тупо это все.       — О чем ты? — Кисаме откладывает нож и несет кастрюлю к плите.       Оказавшись рядом, он почти украдкой смотрит на лицо, но, как обычно, не может прочесть на нем ничего, кроме упрямого напряжения.       — Елка эта, ужин, подарки… я о том, как «правильно» праздновать Рождество, знаю по большей части из масс-медиа.       — Это неплохо для начала.       — О чем ты? — Мангетсу скашивает на него мрачный взгляд.       — Мой занимательный факт был о субъективности и уникальности семейных традиций. И в отличие от культурных, они формируются не десятилетиями, а всего лишь годами. Главное — хотеть и начать их формировать.       Мангетсу хмурится, опускает голову. Смотрит как будто бы на обвязанное шпагатом мясо под своими ладонями, но думает явно о чем-то другом. Переступив на несколько шагов, Кисаме опускает ладони ему на плечи и как может деликатно интересуется:       — Что тебя беспокоит?       Мангетсу шипит сквозь зубы, когда выдыхает.       — В прошлом году на Рождество я решил, что в следующий раз надо отметить нормально. Потому что был уверен, что Суйгецу уже будет с нами.       Кисаме тянет его к себе, целует в висок. У Мангетсу уходит несколько секунд, чтобы расслабиться и прижаться в ответ.       Слова здесь кажутся излишними, ведь они оба знают, что начали долгий путь и правда на их стороне. А значит все неминуемо будет хорошо.             

***

             Обито, шурша пакетами, запрыгивает в машину и безапелляционно приветствует Какаши поцелуем щеку. А тот теряется от внезапного нападения и не успевает повернуть голову и поцеловать в ответ.       — Привет, — хмыкает Обито и, устроив пакеты в ногах, возится с ремнем безопасности.       Красная шапка Санты удивительно логично смотрится у него на голове. Красота в нем, как обычно, соседствует с трогательной несуразностью, и это та причина, по которой Какаши не мог не влюбиться.       — Привет, — отвечает он с улыбкой и кивает на пакеты. — Что это?       — Подарки. Что же еще?       Какаши признает, что ответ был очевиден, и плавно стартует с места.       — Ты сказал там будет кто-то еще, — Обито глядит на него вопросительно.       — Да. Джирайя.       — Это приемный отец Кушины, правильно?       — Ну… не совсем так.       — А как?       — Они с женой усыновили Минато, как я понимаю, сразу после рождения, а Кушину взяли под опеку, когда ее мама умерла. Она тогда уже была лучшей подругой Минато, так что семья ее знала.       — Теперь понял. Наруто мне пытался объяснить, но я, если честно, запутался, — усмехается Обито и спрашивает уже серьезнее. — А Фусо почему не взяли? То есть… я понимаю, что они и не обязаны были. Просто интересно.       — Если я правильно помню, то опека им отказала, — Какаши хмурится, подсчитывает даты, чтобы выдвинуть предположение. — Возможно, из-за беременности Фусо.       — Понял, — Обито чешет подбородок, недолго думает. — Так. Но они с Цунаде разведены, правильно?       — Да. Джирайя работал детективом в Отафуку, на работе бывал чаще, чем дома, так что Цунаде, как он мне сказал, в какой-то момент «перегорела». Поэтому они по-дружески разошлись лет десять назад, и Джирайя уехал в Танзаку.       — Мм… — тянет Обито и вдруг плаксиво сводит брови. — Так вот какое будущее меня ждет, мистер детектив!       От неожиданности Какаши смеется и прячет за этим смущение.       — Ну, уезжать в Танзаку я уже пробовал.       — Кстати… его и твой отъезд как-то связаны?       — Да. Он взял меня к себе по рекомендации Минато.       — Как удобно, — Обито беспокойно поправляет шапку. — Я почему-то подумал, что твой отец будет с нами…       Вина, которую Какаши сам от себя прятал, сводит челюсть, стекает жаром по спине. Стыдно не то, что произнести вслух, а даже признаться самому себе, что бросил отца одного на Рождество. И можно сколько угодно уговаривать себя, что тот уже с утра залил глаза настолько, что не смог даже членораздельно ответить на попытку поздравить — легче не становится.       Какаши сглатывает, ловит на себе обеспокоенный взгляд и решает сказать, как есть. И пусть Обито сам делает выводы.       — Мой отец — алкоголик…       — Оу, — коротко выдыхает Обито и молчит несколько тревожных секунд. — А он… прости, ты готов об этом говорить или лучше закрыть тему?       — Все в порядке, — Какаши медленно разжимает побелевшие пальцы на руле.       — Он давно пьет?       — С тех пор, как мама умерла… сначала это были редкие короткие запои, но потом они становились чаще и длиннее, пока не превратились в образ жизни…       — Я соболезную.       — Да ладно… — бормочет Какаши.       Обито вздыхает не то устало, не то раздраженно и поправляет очки.       — У тебя есть проблемы, которые ты не обесцениваешь?       — Мне так проще, — Какаши пожимает плечами.       — Проще — не значит лучше, — тихо говорит Обито и неожиданно кладет ладонь ему на колено. — Прости… наверное, не лучший момент для душеспасительных бесед, да?       Вес и тепло его руки успокаивают.       Какаши позволяет мясорубке в своей голове остановиться. Вина никуда не девается, но он откладывает ее хотя бы до вечера. Позволяет себе не думать о том, как вернётся в пропахший спиртом и потом дом, в очередной раз найдет отца в непотребном состоянии и потащит спать если не на кровать, то хотя бы на диван.       Всего один рождественский вечер с людьми, которым он правда дорог. Какаши хочет верить, что заслужил это.             

***

             Церковь медленно наполняется людьми, счастливыми, нарядными. Данзо встречает их у дверей, непривычно улыбчивый, пока Итачи его безмолвной тенью протягивает им церковные бюллетени. Иногда он встречается с кем-то взглядами и тогда коротко растягивает рот в улыбке, но по большей части его не замечают, и это хорошо.       Когда появляется семья Сарутоби — старик и бородатый мужчина с двумя детьми — к ним подлетает Куренай. Целует мужчину в щеку и забирает у него с рук маленькую девочку с такими же кудрявыми, как у матери, волосами.       — Рад тебя видеть, — Данзо жмет руку старику, но почему-то не улыбается.       Итачи слышал, что этот человек — шеф полиции, и даже догадывается, почему Данзо на самом деле не рад.       Он отвлекается, чтобы раздать бюллетени, а когда снова смотрит, видит совсем других людей, один из которых ему немного, но знаком: мистер Митокадо, кажется, единственный, кого Данзо называл своим другом. Теперь Итачи знает, почему похож на этого абсолютно чужого человека: мистер Митокадо тоже «не белый». Рядом с ним молодой мужчина с такими же высокими скулами, наверное, сын — Данзо предупреждал, что пригласил их встретить Рождество вместе.       — Привет, Данзо. С Рождеством.       — Хомура, привет, — тот обнимает мистера Митокадо, жмет руку его сыну, оборачивается.       — Здравствуй, Итачи, — мистер Митокадо поправляет очки, осматривает с ног до головы. — Ты, кажется, подрос с нашей последней встречи.       Итачи не знает, как стоит отвечать на такие комментарии, потому изображает на лице очередную улыбку.       — Здравствуйте.       — Вы ведь не знакомы с моим сыном? — мистер Митокадо указывает подбородком на человека рядом, и тот подходит ближе.       — Фугаку.       Итачи перехватывает бюллетени одной рукой и пожимает протянутую ладонь, неуверенный, что хоть раз делал это раньше.       — Итачи.       Через секунду о нем снова забывают. Итачи выдыхает с облегчением и украдкой косится на часы. Стоять осталось не так много. Потом перетерпеть службу, помочь с уборкой после и высидеть застолье дома. А утром придет Дейдара, и только эта мысль придает бодрости.       — Ты подопечный Данзо, правильно? — раздается сбоку и, повернув голову, Итачи с удивлением обнаруживает, что Фугаку по-прежнему рядом.       — Да, — отвечает он, не отвлекаясь от своего занятия.       — Сочувствую по поводу твоего брата.       Эта фраза потеряла смысл почти сразу. Она неприятно царапает рану, которая никак не может зарубцеваться, но не вызывает больше эмоций.       Итачи знает, что нужно отвечать, и делает это машинально:       — Спасибо.       — Ты ведь сын Микото? — вдруг спрашивает Фугаку.       Итачи оборачивается рывком, смотрит ему в глаза, будто тот произнес то, что нельзя говорить вслух.       — Откуда вы?..       — Раньше люди с фермы подрабатывали в городе. Ты, наверное, не застал… — Фугаку коротко и криво улыбается. — Микото недолго работала у моих родителей в сувенирной лавке.       С трудом сглотнув, Итачи выдавливает из себя:       — Ясно…       Он пытается понять, должен ли и хочет ли спросить еще что-то. Делать вид, что у него никогда не было матери куда привычнее и спокойнее. Но сегодня Итачи вынужден вспомнить о ней уже второй раз, и это отзывается тяжестью где-то между грудью и животом.       Фугаку спешит занять место рядом со своим отцом, так, будто они и не разговаривали. Итачи смотрит ему в спину и не сразу находит силы отвести взгляд.       Нет у него больше никакой семьи. Все, кто были — всех забрали. А если они с мамой когда-нибудь увидятся снова, он спросит только о том, почему она не спасла их — думает Итачи, но вместо злости чувствует тоску.       Люди продолжают приходить, наполняют воздух звуками, теплом, запахом.       Итачи продолжает раздавать листы, когда слышит знакомый тембр голоса. Обернувшись, он думает, что обознался, настолько непривычно Дейдара выглядит в пиджаке и с аккуратно собранными в хвост волосами. Будто совсем чужой человек с таким же лицом.       Но Итачи узнает то, как Дейдара кривится и закатывает глаза в ответ на утонувшую в общем шуме фразу своей матери. А потом и вовсе отворачивается, смотрит прямо на Итачи, словно только его и искал.       Он делает несколько шагов навстречу и вопросительно кивает на стопку бумаг.       — Это чего за фигня?       — Церковный бюллетень, — отвечает Итачи обескураженно. — Ты не говорил, что тоже придешь.       — А чего, встречал бы с оркестром, а? — хмыкает Дейдара. — Да мои все равно ехали… решил вот тоже.       Окончательно осознав, что у Дейдары может быть только одна причина быть здесь, Итачи улыбается, впервые за день по собственному желанию. Дейдара это замечает, ухмыляется и понижает голос до громкого шепота:       — Только в любви снова не признавайся, окей? — он выдергивает бюллетень из стопки и отступает, чтобы не перекрывать проход. — Поболтаем после, ага?       — Ага, — повторяет Итачи эхом и, когда Дейдара отходит, замечает, что тот даже не пытается присоединиться к матери и отчиму, падает на ближайшее свободное место в последнем ряду.       Итачи никак не может перестать улыбаться.       Раздав последние бюллетени, он закрывает коробку и сверяется взглядом сначала с часами, потом с Данзо. Тот кивает, как если бы отдавал безмолвный приказ, и направляется к кафедре.             

***

      Какаши не успевает нажать кнопку звонка, как дверь распахивается, явив улице Джирайю в красном рождественском свитере.       — Какаши! — почти рычит он от переполняющих голос эмоций и стискивает в объятьях так, будто пытается наверстать последние два года. — Рад тебя видеть, сынок! — Джирайя отстраняется, но не отпускает плечи, теперь просто рассматривает лицо почти что с нежностью.       — Я тоже рад, — отвечает Какаши и никак не находит способа подчеркнуть искренность своих слов.       Хотя Джирайе это, скорее всего, и не нужно. Тот улыбается шире и только сейчас замечает стоящего рядом Обито, тут же подает ему ладонь.       — А ты, наверное, его молодой человек?       — Ну, пока официальных предложений не поступало, — хихикает тот, сжав протянутую ему руку. — Обито.       — Очень приятно. Джирайя!       — Обито! — раздается детский голос, а через секунду появляется и сам его обладатель, несется так, что, кажется, может сбить с ног.       Обито выдерживает столкновение, разве что немного пошатнувшись.       — Привет-привет, — он ласково улыбается и ерошит Наруто волосы на макушке.       — Привет, Какаши! — мальчишка улыбается во все зубы. — Спасибо, что привел Обито!       — Пожалуйста.       — Так, ладно, молодые люди, — Джирайя технично перехватывает Наруто подмышки и, отцепив от Обито, поднимает на руки. — Давайте в дом, только вас ждали!       Во всей этой почти семейной суете Какаши наконец выдыхает и окончательно перестает думать о плохом. В доме пахнет теплом и запеченным мясом с травами, как-то по-особенному празднично.       Гостиная украшена, будто для интерьерного фото: гирлянды из веток и искусственных пуансеттий, электрические свечи, мерцающая теплыми огоньками елка. Какаши не знает, подготовила это Кушина ради Наруто или ради соцсетей, но предполагает, что истина где-то посередине.       Когда она сама выходит их встретить, Какаши сначала замечает голые ноги между шортами и высокими вязаными гольфами — те кажутся совсем уже неестественно худыми. Он поднимает взгляд на зеленый свитер с черепами и решает не думать сегодня о плохом.       — Привет, Какаши.       Кушина с тихим звоном подходит ближе — в ее волосы лентой вплетен колокольчик. Она тепло обнимает за шею, целует в щеку и, тихо ругнувшись, костяшкой пальца стирает с кожи, должно быть, след от помады.       — Мистер Учиха!       — Можно просто Обито, миссис Намикадзе, — тот демонстративно подмигивает ей.       — Тогда можно просто Кушина, — усмехается она и хватает Какаши за рукав. — Давайте за стол! Все почти готово.       — Сейчас, только положим подарки, — Какаши чуть приподнимает руку с пакетом.       — Ладно, — она шутливо дует губы и отпускает.       Когда они оказываются перед елкой, Обито опускается на одно колено и пристраивает в общую кучу три коробки. Какаши садится рядом и, украдкой прочитав имена, убеждается, что не зря ломал голову над подарком. В итоге в его пакете «для Обито» новый плед, чай и ассорти необычных сладостей — Какаши надеется, что для первого совместного Рождества этого достаточно.       — Обито, как относишься к алкоголю? — окликает Джирайя, стоя над столом с бутылкой бурбона.       — Ситуативно положительно, — улыбается Обито, но тут же смотрит на Какаши, уточняет почти шепотом. — Ты ведь не против?       Какаши удивляется в первую секунду, но тут же машет рукой.       — Ни в чем себе не отказывай, — а сам переводит взгляд на крутящего рядом Наруто. — А мы колу попьем, правильно?       — Правильно! — подхватывает тот с неподдельной серьезностью. — Мой папа вот никогда не пил!       — Вот как… — Какаши ловит его и молча прижимает к себе. Едва ли Наруто понимает почему вдруг, но охотно обнимает Какаши в ответ.       Поверх его плеча, Какаши глядит на Обито. Тот точно все понимает и улыбается той самой солнечной улыбкой.             

***

             — Ты предпочитаешь рождественские эпизоды «Симпсонов» или «Южного парка»? — интересуется Кисаме, устраиваясь на диване в гостиной.       — Я не люблю «Симпсонов», а в «Южном парке» все рождественские серии про говно.       Мангетсу разливает глинтвейн по чашкам. Несмотря на его желание сделать все по уму, для ужина они выбрали низкий столик в гостиной.       — Мне нравился эпизод про лесных зверей, — Кисаме берет чашку и глубоко вдыхает запах теплых пряностей перед первым глотком. — «Рик и Морти»? «Металлопокалипсис»? Или можно постиронично пересмотреть «Крепкого орешка».       Усевшись в кресло, Мангетсу берет в руки телефон.       — Давай найдем какой-нибудь рождественский хоррор или слэшер. Желательно, категории Б, — впервые за вечер на его лице появляется если не воодушевление, то хотя бы его тень.       Кисаме, в целом, все равно, что смотреть. Он просто хочет, чтобы Мангетсу стало лучше. И если вопиюще плохой фильм с фонтанами крови способен помочь, то это отличный выбор.       Гостиная проваливается в молчание. Мангетсу полностью сосредоточен на экране телефона, Кисаме — на разглядывании его лица. Об этом не стоит сегодня рассказывать, но лучшее свое Рождество Кисаме провел в случайном мотеле, куда метель загнала всех, кто не успел добраться до конечной точки своего маршрута вовремя. Незнакомые люди несли из машин предназначенные для семьи и друзей угощения, поздравляли друг друга, обнимались, набившись в тесное пространство у лобби. В тот вечер казалось, что метель занесла не только дороги, но и весь мир дальше парковки, и отмечают они не Рождество, а последний день перед концом времен.       Кисаме фокусирует взгляд на лице Мангетсу и напоминает себе, что осознанно предпочел его своей ничем неограниченной свободе.       Хотя бы потому, что на следующее после того Рождества утро Кисаме вышел в лобби опустевшего мотеля и понял, что был чуть ли не единственным, кто оказался здесь не из-за метели.       Мысли обрываются стуком в дверь.       Обменявшись с Мангетсу растерянными взглядами, Кисаме понимает, что едва ли это запланированный визит. Возможно, миссис Акимичи или кто-то еще заглянул по-соседски обменяться поздравлениями…       Стук повторяется и уже по пути к двери Кисаме понимает, что не так: соседи бы непременно воспользовались звонком.       Он тянет щеколду, чуть отводит дверь и тут же, не поверив своим глазам, распахивает ее во всю ширину.       Суйгецу стоит на пороге в потертой куртке не по размеру и сползшей на переносицу шапке. Стоит, задрав голову, и улыбается во все зубы, должно быть не сомневаясь, какой эффект произвел своим появлением.       — Вечер добрый, — от неожиданности Кисаме усмехается.       — Здрасьте.       Деловито прошмыгнув в дом, Суйгецу машет рукой с таким видом, будто просто вернулся с прогулки. По лицу Мангетсу ничего не прочитать — он стоит в метре от них, скрестив руки на груди, и разглядывает брата.       — Так… чем обязаны? — интересуется Кисаме, закрыв, но не заперев дверь.       — Ну… — тянет Суйгецу, размыкая кнопки на куртке. — Меня ж в эту, воскресную школу записали. И сегодня служба праздничная. Мама с папой собирались пойти, но они того… срались все утро по этому поводу. В итоге мама свалила куда-то, а папа нажрался с соседом.       Когда он, дернув молнию вниз, выбирается из куртки, Кисаме машинально подхватывает ее, чтобы повесить.       — Ну и вот… — Суйгецу стаскивает шапку и продолжает. — А я решил, что хочу на службу! И там как раз Косуке ехать куда-то собирался, и я попросил его меня в церковь подвезти…       — На мотоцикле? — впервые подает голос Мангетсу и тот звучит крайне сухо.       Суйгецу, балансируя на одной ноге, чтобы стянуть сапог, смотрит на него удивленно.       — Ну да.       Мангетсу обменивается с Кисаме красноречивыми взглядами, но ничего не говорит. Это и не нужно — история с каждым поворотом сюжета становится только хуже.       — Мотоцикл крутой! — Суйгецу наконец побеждает сапоги и гордо распрямляет спину. — Я подумал, ну, может мама на службу-то придет! Я, блин, в хоре пел, между прочим! — обиженно сообщает он. — Но она не пришла. Я собирался сначала пешком идти… а потом вспомнил, что Чоджи Акимичи рядом живет, и попросил его папу меня подвезти!       Когда он заканчивает, сердце не по-хорошему гулко бьется в груди.       Кисаме растирает переносицу, поднимает взгляд на по-прежнему неподвижного Мангетсу и видит, что у того с лица сошли последние краски. Ему есть, что сказать, но Кисаме решает не вмешиваться.       Мангетсу прочищает горло и подходит на шаг ближе.       — Суйгецу.       — А? — тот запрокидывает голову.       На секунду кажется, что сейчас Мангетсу отвесит брату пощечину, и Кисаме почти готов сорваться с места, чтобы остановить руку. Но Мангетсу даже не пытается замахнуться — он резко опускается на колени и, ухватив Суйгецу за плечи, встряхивает.       — Никогда, блядь, так больше не делай, — шипит он. — Ты меня понял?       Суйгецу не то пугается, не то теряется, выдавливает из себя только:       — Да подумаешь… — но без уверенности в голосе.       — В Чидори сейчас опасно, ты этого не понимаешь, что ли? — Мангетсу снова его встряхивает, пусть и без приложения силы.       — Понимаю… — Суйгецу дует губы, отводит взгляд и добавляет на грани слышимости. — Я просто хотел к вам…       — Придурок грёбаный, — выдыхает Мангетсу сквозь зубы и тянет Суйгецу к себе, резко, почти грубо, будто все еще злится. Но уже через секунду хватка меняется: одна ладонь ложится поперек спины, другая — на затылок так, чтобы прижать голову лоб в лоб.       Суйгецу поначалу стоит напряженно, пока не решается поднять руки, уцепиться пальцами за ткань худи на плечах Мангетсу.       Кисаме им не мешает, просто любуется открывшимся ему зрелищем. Без всех своих попыток казаться опасным и циничным, Мангетсу предстает совершенно безоружным. Никогда раньше Кисаме не видел его таким, и чем дольше смотрит — тем больше убеждается, что выбрал правильного человека.       Елка мерцает в глубине гостиной, воздух пахнет глинтвейном. И Кисаме не может описать происходящее иначе, как рождественское чудо.             

***

             Церковь после службы продолжает греметь голосами прихожан, которые как будто совсем не торопятся продолжить праздник дома.       Данзо сказал, сегодня достаточно будет убрать остатки печенья и помыть полы, остальное подождёт до завтра. Но к столику со сладостями не подобраться, а полы не помыть — тем более.       От безысходности Итачи принимается собирать свечи обратно в коробку. Сегодняшний день не был плохим, но измотал достаточно, чтобы чувствовать себя раздраженным.       — Эй, пришелец, — будто из ниоткуда рядом возникает Дейдара.       — Привет, — зачем-то говорит Итачи. — Я думал, ты уехал.       — С чего бы, хм? — Дейдара прячет руки в карманы брюк. — Я ж сказал, что поболтаем после, не?       — Ну да… — Итачи расслабляет напряженную челюсть, осознав, что его злость сейчас совсем не к месту.       — Слушай, — Дейдара склоняет голову на бок, — а может я вроде как останусь, помогу тебе, а?       Итачи смотрит на него удивленно.       — А потом?       — Да не знаю. Может, просто пойду пошляюсь, ага.       — Один?       — Ну да. Тебя-то точно не отпустят, ну.       План Итачи не нравится, хоть он и догадывается, что идея встречать Рождество с семьей для Дейдары звучит еще хуже. Недолго он думает, прежде чем отложить свечу, которую все это время держал в руках.       — Пойдем. Спросим Данзо.       Дейдара дергает плечами, фыркает так, будто Итачи сказал глупость, но все равно идет за ним сквозь толпу.       Данзо удается найти около дверей кабинета и, судя по хмурому лицу, по ту сторону не все в порядке. Заметив Итачи, он жестом просит не то подождать, не то не подходить слишком близко.       В дверях появляется Тензо с сыном на руках. Плечи, голова и даже лицо ребенка закутаны черно-белым платком, кажется, снятым с плеч матери. Тензо смотрит почти тоскливо, бегло кивает Данзо и, с удивительной ловкостью лавируя через толпу, направляется к выходу. Следом из кабинета показывается его жена, неловко улыбается, приобнимает себя за плечи.       — Простите, что так получилось.       — Будет тебе, Юкими, — Данзо качает головой и сжимает ее ладонь двумя руками. — Я рад, что вы смогли прийти. Это большой прогресс. И я буду молиться, чтобы снова увидеть вас в церкви через год.       — Спасибо вам, пастор, — она улыбается и коротко целует Данзо в щеку. — Счастливого вам Рождества!       — И вам, Юкими. Береги себя.       Осторожно высвободив руку, она поправляет сумку на плече, уходит. Данзо провожает ее взглядом и оборачивается.       — Ты что-то хотел?       — Да. Может Дейдара встретить Рождество со мной?       Данзо смотрит с неприятным удивлением, словно не ожидал, что Итачи хватит наглости задавать такие вопросы. Итачи и сам не ожидал.       — Я не думаю, что его матери понравится эта идея, — говорит Данзо осторожно.       Дейдара тут же подается вперед.       — Эй, да я не просил так-то с вами встречать, ага. Я просто это, ну, хотел помочь Итачи прибраться в церкви.       Данзо чуть приподнимает бровь.       — Ты? Прибраться в церкви? — уточняет он.       — Ну да, — Дейдара дергает плечами и без труда выдерживает прямой внимательный взгляд.       — Я, конечно, уже отпустил Фуу и Торуне с их семьями, так что нам не помешали бы лишние руки, но… — Данзо хмурится, — как ты попадешь домой?       — Да как-нибудь, ага.       — Наверное, я мог бы отвезти тебя. Вы ведь живете на Блюбелл корт?       — Ага, — без охоты отвечает Дейдара, в план которого такое решение явно не вписывается.       Данзо переводит взгляд куда-то им за спины, говорит чуть слышно:       — Сейчас разберемся.       Обернувшись, Итачи видит миссис Ивасаки.       — Вот ты где… — говорит она Дейдаре сухо и тут же улыбается. — Пастор Шимура, спасибо за службу.       — Это мой долг, — Данзо коротко кивает. — Был рад вас видеть. Как дела у Ооноки? С кем он?       — Я отвезла его к Чиё. Она ведь не отмечает Рождество.       Миссис Ивасаки кладет ладонь на плечо Дейдары. Тот не пытается ее стряхнуть, но смеряет таким взглядом, будто его оскорбили.       — Значит, вы планируете отмечать узким семейным кругом?       — Вроде того, — отвечает миссис Ивасаки нехотя.       Данзо складывает руки в замок.       — Уместно ли будет пригласить вас в свой дом? Ко мне приехал старый друг с сыном, так что место за столом найдется. К тому же, — он переводит взгляд на Итачи и Дейдару, — думаю, мальчики были бы рады отпраздновать вместе.       — Это… неожиданно, — отрывисто выдыхает миссис Ивасаки, замолкает, но колеблется не дольше пары секунд. — Знаете, а почему бы и нет? Это отличное решение.       Данзо кивает, бегло проверяет время по наручным часам.       — Дейдара предложил свою помощь здесь, так что, думаю, мы быстро закончим.       — Тогда я съезжу домой, переоденусь и посмотрю, может быть, что-то из еды можно упаковать и привезти к столу.       — Она ничего не готовила, — говорит Дейдара, вроде бы шепотом, но получается все равно громко.       — Дейдара! — раздраженно одергивает его миссис Ивасаки.       — А чего я такого сказал, хм?       Данзо коротко прочищает горло и делает вид, что ничего не услышал.       — Тогда будем ждать вас к девяти.       — Спасибо, — миссис Ивасаки улыбается и отпускает плечо Дейдары, чтобы махнуть рукой. — Пойду скажу Акацучи!       В церкви почти пусто и почти тихо, поэтому, когда миссис Ивасаки уходит, стук ее каблуков звучно отражается от стен.       Итачи стоит в растерянности. Не знает, поблагодарить Данзо или уточнить у Дейдары, все ли в порядке. Но не успевает сделать ни того, ни другого.       Дейдара решительно скидывает пиджак.       — Так. С чего начинать?       — Пойдемте в кабинет, дам вам швабры, — Данзо кивает на открытую дверь и отворачивается.             

***

             За столом шумно, но голос Обито оказывается достаточно громким, чтобы не теряться на фоне Джирайи и Кушины. Он сидит рядом с Какаши и напротив Наруто так естественно, будто сидел здесь каждое Рождество.       — Я этого не понимаю, — говорит Джирайя, наполняя стакан бурбоном. — Мы за все годы в браке были в церкви раз… пять? Да, пять раз: когда женились, когда крестили Наваки, когда хоронили Наваки, когда крестили Минато и на их с Кушиной свадьбе.       — Еще когда крестили Наруто, — подсказывает Кушина.       — Ну, это уже после развода, — отмахивается Джирайя. — Обито, тебе еще налить?       — Да, пожалуйста, — тот с готовностью протягивает стакан.       — Я вот не понимаю все эти воскресные службы, — Джирайя льет бурбон, не отвлекаясь от монолога. — Если Богу нужно, чтобы я пришел в определенное здание в определенное время и послушал его официального представителя, то это уже бюрократия, а не вера.       — Спасибо, — кивает Обито, забирая стакан. — Я думаю, большинство людей, особенно в маленьких городах, ходят в церковь не ради веры, а ради принадлежности к группе. Церковь становится чем-то вроде общественным центром.       — О как, — хмыкает Джирайя. — Какаши, а у тебя умный парень.       — Он закончил колледж, — Какаши пожимает плечами.       — Надо за это выпить! — Джирайя поднимает стакан и все за столом, даже Наруто, следуют его примеру.       Звенит стекло. Какаши глотает холодную колу и сегодня она даже не кажется слишком сладкой.       — Ну, Наруто, теперь на тебя вся надежда, — смеется Джирайя. — Должен же кто-то, кроме старушки Цу, получить диплом!       Наруто немедленно оживляется.       — Я хочу стать психологом! Как Обито!       — Я здесь ни при чем, — хихикает сам Обито и салютует Наруто стаканом.       Кушина улыбается и, звякнув колокольчиками, встает из-за стола. Проходя мимо Наруто, она гладит его по волосам беглым движением, и он тут же поворачивает голову, улыбается.       Пока ее нет, Какаши бросает случайный взгляд на тарелку и чувствует облегчение от вывода, что хотя бы сегодня Кушина ест.       — И все-таки, Какаши — начинает она, поставив на стол новую бутылку колы.       — Хм?       — Вы давно встречаетесь? — Кушина упирает руки в бока и переводит взгляд с него на Обито.       — Мы встречаемся? — Какаши улыбается и тоже смотрит на Обито.       — Философский вопрос. Смотря что вкладывать в это понятие… — тот смеется и отпивает бурбон.       Румянец не выступает у него на щеках, должно быть, из-за косметики, но Обито выдают покрасневшие уши и блеск в глазах. Какаши не меняется в лице, но внутренне почти ликует от этого наблюдения.       Он накрывает ладонь Обито своей, но решает тоже не отвечать.       — Ой, ну все с вами понятно, — Кушина закатывает глаза и усаживается обратно за стол.       — А вы поженитесь? — немедленно интересуется Наруто с неподдельной серьезностью.       Какаши прикрывает лицо, беззвучно смеется, потому что смущение в конечном итоге нагоняет и его тоже.       — Вот брат Суйгецу вышел замуж за своего парня! — продолжает Наруто.       — О, я был у них в гостях, — технично меняет тему Обито. — Очень приятные люди.       — Я иногда слушаю Кисаме, когда не могу заснуть, — Кушина опирается локтями о край стола.       — Вы о ком вообще? — Джирайя задумчиво хмурит брови.       — Блогер местный, снимает детективные репортажи, — Кушина тянется за бутылкой и льет себе в стакан бурбона на пару глотков.       — Хмм… староват я, конечно, стал, чтоб за этим всем следить, — Джирайя встает из-за стола и разминает плечи. — Так что схожу-ка я на этой славной ноте покурить.       — Отличная идея, — Какаши подрывается следом.       — Ну, и я тогда схожу, — раздается сбоку голос Обито.       — А я не пойду! — авторитетно заявляет Наруто и Кушина, прикрыв рот ладонью, смеется.              Втиснув ноги в ботинки и накинув куртки, они выходят на задний двор, равномерно укрытый снегом. Свет из окон теплый, чуть согревает вечернюю улицу. И пусть здесь нет ни гирлянд, ни елочных игрушек, она тоже кажется частью праздника.       Обито вытаскивает сигарету из пачки Какаши. Застывает с ней в зубах, призывным взглядом давая понять, что ждет, когда ему дадут прикурить. Джирайя глядит на них, качает головой и тихо посмеивается.       — Обито Учиха, — провозглашает он. — Я вспомнил, кто ты!       — Все-таки вспомнили? — улыбается Обито.       Какаши растерянно перекидывает взгляд от одного к другому, пока и сам не начинает догадываться. Ведь он видел имя Джирайи в материалах дела от 2001 года.       — А я все думал, как же так… вроде бы Учиха, а вроде бы взрослый, психологом работает. Вон оно как, получается! — Джирайя прокручивает сигарету в пальцах, явно довольный своим выводом.       — Я вас сразу узнал.       — Приятно-приятно. Как твои дела, сынок?       Обито красноречиво переводит взгляд на Какаши.       — Да вот, хорошо, как видите.       Джирайя выдыхает дым, хмурится.       — А я ведь много о тебе думал… так меня злило, что все это несчастным случаем признали. Но сентябрь в том году был, сам понимаешь, непростой. Куда там до расследований домашнего насилия… — Джирайя презрительно фыркает. — Меня вон шеф в Отафуку выпнул. Детектива. Улицы патрулировать.       — Это не ваша вина, — тихо отвечает Обито. — Это системная проблема.       Джирайя смотрит на него растерянно, прежде чем рассмеяться.       — Ну, говорю же, — он хлопает Какаши выше локтя, — умный у тебя парень.       Обито улыбается и жмется плечом к плечу Какаши. Тот интуитивно ловит его ладонь, сжимает.       — А у брата твоего как дела? Он получил в итоге опеку?       — Да, получил. Он сейчас на ферме живет, как единственный законный наследник. Ремонт там делает.       — Хм. Я б с ним поболтал, послушал, как жизнь сложилась.       — Приезжайте. Думаю, он не откажется.       — Да я б рад, — Джирайя особенно глубоко затягивается. — Но завтра меня ждет на обед старушка Цу. А потом четыре с половиной часа дороги обратно в Танзаку. И это если пробок не будет!       — Ну, значит в другой раз, — Обито снова улыбается и, затушив сигарету о снег на подоконнике, вяло дергает руку. — Пусти, я в туалет схожу.       Какаши тут же разжимает пальцы и за секунду до того, как Обито отвернется, пытается понять по его лицу, все ли в порядке. Но тот выглядит абсолютно безмятежным и совсем немного пьяным.       — А я, пожалуй, вторую покурю, — сообщает Джирайя, вытряхивая сигарету из пачки.       — И я, — Какаши прикуривает новую от бычка и снова осматривает двор.       Пауза затягивается, но не ощущается неловкой или принужденной. Сколько раз они с Джирайей так молчали на заднем дворе участка в Танзаку. Счастливые, разбитые или безразличные от усталости — это всегда ощущалось правильным.       — Минато бы он понравился, — говорит Джирайя тихо.       И когда имя произносит именно он, Какаши не чувствует тяжести в груди.       — Ага…       — Ладно, — Джирайя прочищает горло. — Сынок, я что спросить-то хотел…       — Хм? — Какаши переводит на него рассеянный взгляд.       — Что у вас происходит-то? А то может пора уже Кушину уговаривать ехать со мной в Танзаку?       Какаши оглядывается через плечо, видит сквозь окно в гостиную, как Кушина, усадив Наруто на колени, поднимает телефон на вытянутой руке.       — По выкладкам ФБР в зоне риска дети из неблагоприятной среды, — говорит Какаши, глядя, как Наруто машет рукой в камеру и что-то говорит, наверное, желает маминым подписчикам счастливого Рождества.       — А ты сам как думаешь?       — Два случая из трех, — поводит плечами Какаши и отворачивается от окна, смотрит на Джирайю.       — Два из трех — значит уже есть аномалия. Не знаю уж, сколько информации утекло в СМИ, но со стороны модус операнди у этого вашего Крысолова вырисовывается только очень условно.       — Так и есть. Кроме возраста жертв и того, что они, скорее всего, уходили сами…       — Наруто, конечно, смышленый пацан, но ему все равно только восемь… — Джирайя морщит лоб. — Я, может, звучу, как старый параноик, но ты меня тоже пойми. Я двух сыновей похоронил. И не хочу хоронить еще и внука.       Какаши не знает, что ответить, хоть и понимает тяжесть каждого слова. Он стряхивает пепел, еще недолго молчит.       — Если появятся основания считать, что Наруто в группе риска, я сам уговорю ее уехать до конца расследования.       Джирайя смотрит на него внимательно, будто проверяет, попытка утешить это или обещание. Когда он выдыхает, плечи опускаются и во всей фигуре появляется усталость, обычно умело скрытая под бравадой.       — И сам, смотри, глупости не делай. Ты ж мне тоже, считай, как родной.       Какаши слабо улыбается.       — Хорошо. Не буду.       Кажется, Джирайя не особо ему верит, по крайней мере смотрит скептически. Но все равно тушит сигарету и размашисто хлопает по плечу.       — Ладно. Пойдем в дом, пока все не решили, что мы замышляем кражу Рождества.             

***

             Суйгецу ест с таким аппетитом, что кажется, мог бы в одиночку умять все приготовленное к празднику. Ест грязно и быстро — некому было учить его даже базовому столовому этикету.       — Свинота, — усмехается Мангетсу и, вытащив салфетку из подставки, вытирает брату лицо. Как обычно, немного грубо, но Суйгецу не выказывает недовольства.       Глядя на него, Кисаме задается вопросом, где базовому этикету научился сам Мангетсу. Если подумать, никакие бытовые привычки не выдают его маргинальное прошлое.       — И руки об себя не вытирай, — продолжает Мангетсу, предвосхищая события.       — Зануда, — фыркает Суйгецу, но в этот раз уже сам выдергивает салфетку из подставки и с показной старательностью обтирает руки.       — Суйгецу, ты упомянул церковный хор, — подсказывает Кисаме и разливает глинтвейн по чашкам, довольный решением сварить безалкогольный.       — Ага, — кивает тот.       — Мне казалось, ваша семья не то чтобы религиозная.       Мангетсу ловит его взгляд, хмурится.       — А, эта фигня, — Суйгецу посмеивается. — Они теперь верующие. Ну как будто бы.       — Думают, им это поможет подмаслить опеку, — раздраженно подытоживает Мангетсу.       — Этого стоило ожидать, — Кисаме ухмыляется, смотрит на Суйгецу. — Как дела дома? Родители ведь теперь в курсе суда.       — Да что-то паникуют, ругаются. Амеюри со своим этим пару раз приезжала.       — Тебя хоть не обижают?       — Обижают, — Суйгецу разводит руками.       Кисаме кажется, что он слышит, как скрипнула челюсть Мангетсу. Тот сгребает брата, тянет к себе, пока не укладывает головой на колени. Суйгецу сразу перестает куражиться и становится просто восьмилетним мальчишкой.       Продолжается это, впрочем, недолго: он начинает возиться, и Мангетсу, пряча улыбку, прижимает его сильнее.       — Ты мне хребет сломаешь! — Суйгецу пытается изобразить обиду в голосе, но сквозь нее все равно прорываются смешки.       — Терпи. Любовь — это боль.       — Посмотрел бы я, если б тебя Кисаме так прижал!       — Это была бы проблема Кисаме, а не моя.       Громко фыркнув, Суйгецу выворачивается и скатывается на пол, в узкий зазор между столом и диваном, удивительно ловко, чтобы ничего не снести. Новое положение в пространстве его, кажется, устраивает: Кисаме видит, как из-под стола показывается рука и на ощупь утаскивает в свою бездну печенье.       — А что мы будем делать? — доносится оттуда.       — Мы, к сожалению, не придумали, — сообщает Кисаме и в самом деле чувствует досаду.       — Надо что-нибудь крутое сделать!       — Что, например? — Мангетсу смотрит вниз.       — Ну… у вас, наверное, нет для меня подарка?       — К сожалению, — цокает языком Кисаме.       — Ну и ладно… вы ведь все равно готовите для меня самый крутой подарок!       — Это ты про суд? — уточняет Мангетсу.       — Ага!       — Да, круче некуда.       Они замолкают, немного растерянно. Идея купить Суйгецу подарок действительно была, но разбилась о стремящуюся к нулю вероятность увидеться до суда. Кисаме в очередной раз удивляется непредсказуемости мира и обещает себе в следующем году начать наконец прислушиваться к своим спонтанным желаниям.       Голова Суйгецу резко появляется над столом.       — А давайте в снежки играть!       И раньше, чем Мангетсу успеет выразить какой-либо скепсис, Кисаме легко поднимается с кресла.       — Отличная идея.       Суйгецу удивленно моргает, прежде чем у него на лице расползается улыбка.       — Серьезно?       — Серьезно, — кивает Кисаме и отходит, чтобы взять куртку.       Мангетсу следит за ним оценивающим взглядом, прежде чем усмехнуться и поймать Суйгецу за шиворот.       — Только не думай, что тебе будут поддаваться потому что ты мелкий.       — Я не мелкий! — тот обиженно дует губы.       — Ты только что жрал печенье, лежа под столом.       — Знаешь, — усмехается Кисаме, глянув на него через плечо, — тебе бы тоже иногда не повредило.       Мангетсу фыркает и оставляет это без комментариев.              Не успевают они выйти во двор, как Суйгецу чуть ли не запрыгивает в сугроб, чтобы скатать свой первый снаряд.       Последний раз играл в снежки Кисаме лет двадцать назад, потому не уверен, что сможет легко включиться. Он готов и просто сделать вид, но оказывается, что достаточно и одного влетевшего ему в живот снежка. А еще оказывается, что, пока он рефлексировал совершенно не важные вещи, Мангетсу успел слепить снаряд и выбрать команду.       — Гаси его, Суйгецу! — смеется он, швырнув снежок Кисаме в плечо.       — Двое на одного, значит, — подытоживает Кисаме, отскакивает и уже без тени сомнений погружает голые ладони в снег.       Они бегают по двору, смеются и перекидываются снарядами до тех пор, пока Мангетсу не подныривает сбоку, чтобы повалить Кисаме в снег. Возможно, у него и не получилось бы, но Суйгецу, визжа от восторга, влетает в них разбегу.       Кисаме валится, прихватив Мангетсу с собой.       — Предатели, — хрипло смеется он.       Суйгецу не нужно валить, он сам падает сверху, почти невесомый, и провозглашает:       — Победа!       И все вдруг становится простым и понятным. Без нависающего над ними суда, незаконченных расследований и тревоги, уже второй месяц гуляющей по улицам Чидори Хиллс.             

***

             Отказавшись от помощи старших, они вдвоем ставят стол в гостиной, расстилают скатерть, приносят еду и посуду. Без пиджака и с перевязанным кое-как хвостом Дейдара наконец снова похож на себя. Поначалу он не особо старается, но чем больше бросает взглядов на то, как Итачи выравнивает каждую тарелку, тем аккуратнее становится сам.       Кажется, Дейдара больше не планирует бродить по улицам в одиночестве, и Итачи рад этому.       Они почти заканчивают накрывать на стол, когда в дверь звонят.       Данзо выходит с кухни, где заканчивал последние приготовления, идет встретить гостей.       — Куроцучи? — раздается его удивленный голос из прихожей, и Дейдара тут же вскидывает голову.       — Все в порядке. Просто мы… хм… Акацучи решил поехать к друзьям в Отафуку… — говорит миссис Ивасаки отрывисто, будто оправдывается. — В любом случае, ему будет лучше там, а мне здесь, ага.       — Ты уверена?       — Ой, да не берите в голову, пастор.       Когда она появляется в дверном проеме, Дейдара резко опускает взгляд и делает вид, что поправляет вилку.       — Хомура, Фугаку, садитесь, — пространным жестом Данзо приглашает гостей переместиться с дивана за стол. — Принесу вино и можем начинать.       Миссис Ивасаки опускает ладони на спинку стула, осматривается, но взгляд ее будто скользит мимо предметов.       — Все в порядке? — на грани слышимости уточняет у нее Дейдара, и его мать тут же приосанивается, вскидывает подбородок.       — Да, более чем!       Он закатывает глаза, но больше ни о чем не спрашивает.       Еды миссис Ивасаки действительно с собой не привезла, зато переоделась из церковной одежды в бордовое платье — Итачи оно кажется странно коротким, но, если никто не обращает внимания, то, наверное, это уместно.       Они с Дейдарой и его матерью усаживаются по одну сторону, Данзо во главе стола, его гости напротив.       — Прочитаешь молитву или твой рабочий день окончен? — спрашивает мистер Митокадо серьезно, но прищур выдает, что он все-таки шутит.       Данзо вздыхает и, отложив бутылку вина, склоняет голову.       — Господи, мы благодарим Тебя за свет в темноте. За то, что даже в тревожное время Ты собираешь людей за одним столом. Дай нам мудрости в решениях, терпения в испытаниях и сил заботиться друг о друге, — произносит он ровно, будто читает с листа. — Аминь.       — Аминь, — почти беззвучно отвечает Итачи вместе с остальными.       Когда он открывает глаза, то видит, как Данзо вкручивает штопор в бутылку. В торжественном молчании голос Дейдары звучит почти чужеродным:       — А можно мне тоже вина?       Данзо смотрит на него почти так же, как смотрел на Итачи в церкви. Штопор останавливается.       — Если твоя мама не будет против.       — Не. Пусть пьет, — машет рукой миссис Ивасаки. — Он вполне в состоянии решать за себя сам, как ему жить и что ему делать.       Между строк Итачи слышит — что-то не так, но не может понять, в чем конкретно она обвиняет Дейдару.       — Даже если дети рано взрослеют, они остаются нашей ответственностью, — произносит Данзо задумчиво, аккуратно вытягивает пробку и наливает Дейдаре вино на самое дно бокала. — Итачи, налить тебе тоже?       Интуитивно это предложение вызывает тревогу. Итачи вспоминает тот единственный раз, когда нашел Данзо пьяным, густой кислый запах и болезненный румянец на щеках. Он качает головой, с промедлением добавляет:       — Спасибо, — и замечает на лице Данзо короткую улыбку, будто принял правильное решение.       — Хомура, во сколько твой сын впервые попробовал алкоголь?       Мистер Митокадо переводит взгляд на Фугаку, вопросительно кивает:       — Во сколько?       — На выпуском, кажется, — равнодушно отзывается Фугаку и прикрывает бокал ладонью раньше, чем Данзо попробует его наполнить. — Мне не понравилось.       Голос его, несмотря на резкость жеста, остается спокойным, не сказать бы дружелюбным.       — Видишь, какой принципиальный, — хмыкает мистер Митокадо.       — Куроцучи, ну, а ты? — продолжает Данзо, пока льет вино в ее бокал.       — Хм… — миссис Ивасаки опирается локтями на стол. — Мне кажется, как мамы не стало. А потом до самой беременности не трезвела.       — Намучился же тогда Ооноки с тобой.       — Ничего, — она скашивает взгляд на Дейдару. — Мне теперь все сполна возвращается, ага.       — Ну, я, по крайней мере, не смогу залететь от непонятного чувака на вечеринке, — пожимает плечами Дейдара.       По мрачному взгляду Данзо и удивленному — мистера Митокадо, Итачи током по коже чувствует, что Дейдара перегибает палку. Но не понимает, как может это исправить.       — Ты думаешь, если от тебя кто-то залетит, это так-то сильно лучше, а? — парирует миссис Ивасаки.       — Обещаю, что, пока не стану ответственным взрослым, не буду заниматься сексом. По крайней мере с женщинами.       — Дейдара! — восклицает миссис Ивасаки, залившись краской.       Ощущение, будто произошло что-то непоправимое, пропадает вместе со смехом мистера Митокадо — скрипучим, неожиданным. Улыбка и зажмуренные глаза будто преображают его мрачное сухое лицо, делают теплее и моложе. Фугаку рядом не смеется, но уголок его губ едва заметно вздрагивает.       — Сын у тебя, конечно, палец в рот не клади. Но для мужчины это хорошо.       Дейдара тут же расправляет плечи, бросает на Итачи довольный взгляд, будто хвастаясь своей маленькой победой. Итачи выдыхает, сверяется с Данзо и позволяет себе расслабиться, только убедившись, что тот не злится.       — Шимура, а помнишь Эя? — спрашивает Митокадо.       — На Балканах? Ты сравнил, конечно, — качает головой Данзо.       — Так и ему… сколько тебе?       — Шестнадцать, — отзывается Дейдара хором вместе с миссис Ивасаки.       — Шестнадцать, — авторитетно повторяет мистер Митокадо.       — А Эю было двадцать с небольшим, — Данзо наконец добирается до их бокалов.       — В таком возрасте это колоссальная разница.       Они продолжают препираться, пока незаметно не переходят к воспоминаниям о незнакомых именах и далеких событиях, но Итачи перестает их слушать. Оборачивается, когда миссис Ивасаки протягивает руку через стол, улыбается:       — Нас, кстати, не представили. Куроцучи.       — Фугаку, — коротко отвечает тот и пожимает ее ладонь.       — Ты ведь из Котон Крик? — она складывает руки под подбородоком, всей собой выражая интерес.       — Да.       — А чем занимаешься?       — Работаю в Кирине, старший рейнджер округа. А ты?       — Ну… вообще, я маркетолог, но сейчас ухаживаю за больным отцом.       До того внимательно слушавший их Дейдара отворачивается. Изображает глупое лицо, шепчет беззвучно «бла-бла-бла» и сгоряча делает, должно быть, слишком крупный глоток вина.       — Фу, кислятина какая-то, — сообщает он разочарованно и, скривившись, высовывает кончик языка.       Итачи не то усмехается, не то просто шумно выдыхает и впервые за день позволяет себе расслабить плечи.             

***

             Кисаме на руках относит Суйгецу в машину, осторожно передает Мангетсу. Тот укладывает брата на заднем сидении, устраивает головой у себя на коленях и небрежным движением убирает волосы с его лба.       Перед тем, как закрыть дверь, Кисаме задерживается, чтобы обменяться взглядами и улыбнуться.       Хороший получился вечер. Жаль только, быстро закончился и пора возвращаться в реальность. Они и так повели себя слишком неосмотрительно, ни разу не задавшись вопросом, как это повлияет на решение суда. Скорее всего, никак, ведь никто не искал Суйгецу. Но риски были. Оправдано ли? У Кисаме нет ответа на этот вопрос.       Он обходит машину, садится на место водителя и щелкает ремнем.       Хочется спросить Мангетсу о чем-нибудь, но Кисаме как будто заранее знает ответы на все вопросы, которые может задать.       Да, это было именно то Рождество, которого он хотел.       Да, ему больно и страшно отпускать Суйгецу туда, где его «обижают».       Кисаме сглатывает, смотрит на улицу перед собой. На украшенные аккуратные домики — почти в каждой гостиной горит свет, люди празднуют и, наверное, чувствуют себя очень счастливыми.       Иногда, в рамках мысленного эксперимента, Кисаме гадает, как бы сложилась их жизнь без Суйгецу. Тот был единственной причиной не покидать Чидори Хиллс. Единственной причиной снимать общий дом, заключать брак и учиться быть настоящей семьей.       Кисаме не верит в любовь. Он верит только в химию, которая неизбежно притупится и потеряет вкус. А еще он верит в совместный труд, взаимную ответственность, желание слышать и понимать друг друга, благодаря которым рождается настоящая магия. А иначе как магией, назвать то, что он чувствует сейчас, разглядывая Мангетсу в зеркале заднего вида, Кисаме не может.       Машина ныряет на еле освещенную дорогу мимо парка Хиллкрест. С одной стороны хиленький лесок, весь понурый от слякоти, с другой — холмы и уходящие в небо винты ветряных турбин.       Суйгецу ворчит, возится, перед тем, как резко сесть.       — Куда мы едем? — спрашивает он недоверчиво.       Кисаме хочет ответить, чтобы не заставлять Мангетсу это делать, но тот справляется сам:       — Тебе пора возвращаться.       Суйгецу тут же широко распахивает глаза, смотрит на него почти испугано.       — А я точно не могу остаться?       — Нет.       — Мы никому не скажем! Я где-нибудь буду прятаться, а потом перед судом найдусь! — в его голосе все отчетливее звучит отчаяние.       — Нельзя.       — Ну, пожалуйста!.. не отдавай меня!       Лицо Мангетсу каменеет, когда Суйгецу вцепляется ему в рукав, трясет его, чтобы добиться того, что все равно невозможно. От этого ком становиться в горле, и Кисаме приходиться заставлять себя молчать.       — Суйгецу, — Мангетсу перехватывает лицо брата ладонями, заставляет посмотреть на себя, — я знаю, что тебе там хреново. Как никто знаю. Заберем тебя — можешь хоть каждый день об этом плакать, а сейчас соберись. Потому что любая, блядь, вообще любая наша ошибка скажется на решении суда. Ты меня понял?       Кисаме замирает, кажется, машинально даже сбавляет скорость. Он ждет, что Суйгецу заплачет, но тот только шмыгает носом и, высвободив голову, утирает глаза.       — Понял… — говорит он тихо. — Только точно меня заберите…       — Слово даю, — Мангетсу обнимает его и через зеркало заднего вида бросает взгляд на Кисаме. Кажется, просто ищет поддержки.              Суйгецу больше ни о чем не просит, сидит, уткнувшись Мангетсу в бок.       До трейлерного парка добираются молча, останавливаются, не доезжая до места десяток метров. Подходить к дому, попадаться на глаза родителями, особенно в присутствии потенциальных свидетелей, слишком небезопасно.       Там Суйгецу действительно берет себя в руки, влезает в ботинки, позволяет надеть на себя шапку и куртку. А как заканчивает, тянется между сидений, чтобы обхватить локоть Кисаме.       — Я очень сильно буду скучать!       Кисаме, растерянный внезапным проявлением нежности, застывает. Не сразу треплет его неловко за плечо, улыбается.       — Уже скоро увидимся, — говорит он, вопреки привычке не давать пустых обещаний. В том, что они выиграют суд, Кисаме не сомневается, но вот скоро ли…       — Пойдем, — Мангетсу касается спины брата и открывает дверь.       В свете фар Кисаме смотрит на две фигуры. На то, как они доходят до въезда в трейлерный парк, как Мангетсу, опустившись перед братом на одно колено, говорит с ним. Суйгецу смотрит на него, часто кивает, и детское лицо кажется не по годам взрослым.       Кисаме старается отложить свои эмоции на потом, сейчас он должен быть плечом, на которое можно опереться.       Мангетсу коротко обнимает Суйгецу, встает, недолго смотрит ему вслед, прежде чем вернуться к машине. Он садится по правую руку и теперь они вместе наблюдают, как тот исчезает между коробками трейлеров.       Снова хочется что-то сказать и снова не получается найти слов, потому что все очевидно и десятки раз проговорено.       Кисаме опускает руку, находит ладонь Мангетсу и крепко сжимает.       Они обязательно выиграют.             

***

             Разговоры за столом расслаиваются, кажется, существуя в разных реальностях.       Дейдара сегодня непривычно молчаливый, наверное, из-за присутствия старших. По крайней мере, Итачи именно по этой причине не решается ни о чем его спрашивать.       Данзо с мистером Митокадо уже не замечают ничего вокруг. И дело не в вине, а в том, насколько они увлечены запутанными тропами своей беседы. Итачи не слушает их целенаправленно, но, сидя напротив, то и дело выцепляет обрывки.       — Ты мое мнение знаешь, Шимура. Служба никого не делает лучше.       — Рассуждаешь, как хиппи.       — Как будто для тебя это новости, — хмыкает мистер Митокадо и делает глоток вина. — Как говорится, если ты не был либералом в двадцать — у тебя нет сердца, а если ты не стал консерватором в сорок — у тебя нет мозга.       Данзо коротко улыбается:       — По такой логике, у меня нет сердца, а у тебя мозга.       — А разве не так?       И они оба усмехаются чему-то, чего Итачи снова не понимает.       По другую сторону стола миссис Ивасаки, подавшись вперед, продолжает расспрашивать Фугаку, кажется, обо всем, что приходит ей в голову. Смеется немного невпопад и постоянно задевает манжету его рубашки кончиками пальцев.       — И часто ты патрулируешь парк по ночам в одиночку? — она склоняет голову набок.       — Бывает, — отвечает он спокойно.       — И тебе не страшно?       Когда миссис Ивасаки снова тянется к нему, Фугаку убирает руку, чтобы взять со стола бокал. Он, как и Итачи, пьет клюквенный сок.       — Нет.       — Я бы не смогла.       — Леса не нужно бояться, если знаешь, как себя с ним вести, — вдруг говорит Фугаку задумчиво и смотрит. Не на нее, а прямо Итачи в глаза.       Тот отворачивается, наверное, слишком резко. Не хочет выглядеть так, будто специально слушал чужой разговор.       Дейдара сидит рядом и, опустив голову, глядит в экран телефона под столом — точь-в-точь как в школе. Нога нетерпеливо покачивается и во всей позе читается напряжение.       В попытке успокоить Итачи касается его колена. Дейдара раздраженно хмурится.       — Завязывай, а, — говорит он тихо и вроде бы улыбается, но выходит натянуто.       Итачи послушно убирает руку и не понимает, что сделал не так в этот раз.       — Ну, а как же дикие животные, например? — тем временем продолжает миссис Ивасаки, наклонившись ниже к столу.       — Я бы ночью больше боялся людей в городе, чем животных в лесу, — Фугаку поводит плечами.       — Ох, ну, не знаю… — миссис Ивасаки откидывается на спинку стула, поднимает бокал, но тот оказывается пуст. — Поухаживаешь за мной? — спрашивает она и ее голос звучит высоко и будто немного плаксиво.       Кивнув, Фугаку тянется за бутылкой.       Дейдара резко прячет телефон в карман и, вскинув голову, обращается к матери, нарочито громко.       — Мам, где ключи от машины?       Она смотрит на него со смесью удивления и обиды.       — А зачем это тебе ключи? Ты ехать куда-то собрался?       — Вообще, нет. Но ты так-то слишком пьяная, чтобы нас домой везти, ага.       — Эй! — она хмурится, дует губы.       Данзо тут же поднимает на них взгляд, совершенно ясный, несмотря на выпитое.       — Дейдара, ты ведь сдавал на права?       — Ну да, — тот пожимает плечами.       — Куроцучи, будет лучше, если он вас отвезет.       — Ну, Дейдара так-то тоже выпил, — возражает она недовольно и тут же скашивает взгляд на Фугаку.       — Да все! — Дейдара взмахивает руками. — Просто дай мне ключи, окей? Мне кое-чего взять надо, ну.       — Они в пальто, — отвечает миссис Ивасаки без всякого интереса и подпирает щеку рукой.       Дейдара закатывает глаза.       — Итачи, — зовет он и дергает головой в сторону прихожей.       Разговоры за столом возвращаются в свое русло, будто ничего не произошло. Разве что, когда Итачи встает, он снова ловит на себе задумчивый взгляд Фугаку и от этого становится не по себе.              Они выходят, почти вылетают на улицу. Итачи не успевает закрыть дверь, как Дейдара несколько раз щелкает зажигалкой и затягивается так глубоко, будто хочет выкурить сигарету за один вдох.       — Сука тупая, — говорит он сквозь дым и спрыгивает с порога.       — Что происходит? — Итачи идет за ним к округлой золотистой машине.       — А ты не понял? — Дейдара оборачивается так резко, что они чуть не сталкиваются, смотрит дикими глазами. — Она же прямо… ну, вот это вот все.       — Вот это все?       — Да клеилась она к нему! Не видел, что ли? Трогала его. Смеялась, как идиотка. «Поухаживаешь за мной?» — передразнивает он высоким голосом и тут же стискивает зубы.       Несколько секунд Итачи обдумывает, пытается свести картину. И, кажется, даже понимает, но все равно находит нестыковку.       — Она ведь замужем.       — Вот именно, блядь!       Итачи опускает взгляд на притоптанный снег под ногами, хмурится.       — Сука, такой стыд, а… — Дейдара растирает лицо ладонью, затягивается. — Еще и в доме, мать его, пастора, ну!..       — Почему тебе должно быть за это стыдно?       — Ну, потому что она моя мать, может быть? — Дейдара взмахивает сигаретой.       Итачи хочет сказать, что не понимает, но чувствует, что этим сделает только хуже. Тогда он пытается по-другому:       — Никто не заметил.       — Угу, — Дейдара кривится. — Фугаку особенно, ага.       — Он просто отвечал на вопросы.       — И чего? Он все прекрасно понял, ну.       Со вздохом Дейдара приваливается спиной к машине, запрокидывает голову и молчит. Наверное, не стоило приводить его сюда сегодня. Но мысль, что он ходил бы сейчас один по пустым улицам, все равно кажется хуже.       Итачи видел его руки и с тех пор не может доверять его решениям. Но об этом лучше тоже не говорить.       — Ладно… — Дейдара отделяется от машины, чтобы выкинуть окурок. — Плевать на нее. Я вообще так-то к тебе поехал, ага.       Когда он проходит мимо, Итачи ловит за локоть.       — Спасибо.       Дейдара смотрит на него задумчиво, будто принимает решение. Затем тянется навстречу, но замирает раньше, чем успевает прикоснуться.       — Не по-гейски, — смеется Дейдара и коротко стискивает Итачи в объятьях, сразу же отстраняется. — Я чего хотел-то…       С коротким щелчком и сигналом машина сообщает, что двери разблокированы. Дейдара по пояс исчезает со стороны задних сидений, где недолго возиться.       — Во! — он распрямляется, торжественно поднимает вверх руку с черно-красным свертком, прежде чем протянуть его Итачи. — Вроде как это… с Рождеством.       Итачи рефлекторно принимает сверток из его рук и застывает, мучительно осознавая реальность. Не то чтобы он не знал, что на Рождество принято дарить подарки, но мысль, что это относится и к нему тоже, ни разу не посещала голову Итачи.       Возможно, потому что в этом году Данзо дал ему денег, а в прошлые просто спрашивал, что купить.       — Спасибо, — говорит Итачи тихо. — Но у меня ничего для тебя нет.       Получается слишком сухо, хотя он уверен, что чувствует стыд. Пусть Дейдара и ни о чем не просил, наверное, Итачи мог бы что-нибудь придумать, если бы догадался заранее.       Дейдара пожимает плечами.       — Да я не то чтобы ждал. Ты сам… тот еще подарок, ага — ни дня без приколов, — он смеется, но почему-то отводит взгляд.       — Я могу подарить потом? — не сдается Итачи.       — Ну да. Ты ж… типа… никуда не денешься, а? — Дейдара коротко улыбается и нетерпеливо кивает на сверток. — Открой уже, ага.       — Ага, — повторяет Итачи и, устроив сверток на капоте, тянет концы ленты, раскрывает бумагу.       Внутри оказывается черная футболка и, развернув ее, Итачи рассматривает рисунок, сделанный белой краской: кроны деревьев, над ними — предмет, больше всего похожий на две сложенные широкими сторонами тарелки. От него вниз расходится луч света, внутри которого зависла черная человеческая фигура. Надпись внизу, кажется, гласит «я хочу верить», но поверх последнего слова красным написан другой глагол.       — Я хочу уйти… — читает Итачи шепотом и смотрит на Дейдару. — Не понимаю.       Тот хмыкает, будто только этого и ждал.       — Ну так это потому что ты пришелец. А это, — он указывает на тарелку, — корабль инопланетян. Те, кто в них верят, так их себе представляют. А фраза «я хочу верить» это вот, получается, их вроде как лозунг. Ну, а ты типа настоящий инопланетян, поэтому ты хочешь не верить, а уйти с дурацкого шарика, где ничего не понятно, ну.       Итачи несколько раз моргает, перечитывает фразу и она вдруг отзывается внутри — не то тревогой, не то трепетом. Будто он никогда не формулировал эту мысль, но всегда носил ее под кожей.       Может быть, Дейдара и сделал это в шутку, но попал точно. Пусть Итачи и не понимает пока, куда конкретно.       — У меня денег не было, так что я не смог тебе ничего купить, ага, — продолжает Дейдара суетливо. — Но у меня была футболка и акрил… а ты одеваешься, как чмо, вот я и решил, короче… ну, ты только это, стирай ее на руках, короче… я потом норм краску куплю, еще тебе нарисую, если захочешь, ага?       — Спасибо, — Итачи прижимает футболку к себе.       Дейдара снова улыбается, но в этот раз не отводит взгляд.             

***

             Прощаются долго, Джирайя несколько раз требует у них с Обито беречь друг друга, а еще не бросать Кушину. Под конец не то от переизбытка чувств, не то от алкоголя даже пускает слезу. И, наверное, они могли бы прощаться и дольше, если бы Кушина не увела Джирайю в дом, а Какаши — Обито к машине. Тот тоже хорош — умудряется споткнуться уже через пару шагов и, со смехом повиснув на шее, лезет целоваться.       Когда удается, несмотря на все шутливые обвинения в бесчувственности, загрузить его вместо со всеми подарками в машину, Какаши садится за руль. Пристегивает ремень, поправляет новый зеленый шарф на шее — один из двух подарков Обито. Какаши больше беспокоит второй, книга, но он не уверен, что сейчас получит исчерпывающий ответ. С другой стороны, ничто не мешает попробовать.       — Обито, — зовет Какаши, отъезжая от дома Кушины, — я хотел спросить про «Эффект Люцифера».       — Хм? Что именно? — Обито снимает с переносицы очки, прячет их во внутренний карман.       — Просто стало интересно, что это за книга и почему ты решил ее мне подарить.       — Ты слышал про тюремный эксперимент? — хоть дикция немного его и подводит, Обито кажется куда трезвее, чем выглядел всего минуту назад.       — Конечно.       — Вот. Автор этой книги его и проводил. И он пишет о том, что зло в людях не появляется само по себе. Это, по его мнению, всегда системная проблема. Я, конечно, не со всем согласен — он слишком обобщает и многое упускает. Так что и тебе советую это воспринимать, скорее, как философию, чем, как психологию… но, мне кажется, тебе отзовется.       — Вот как…       Обдумать собственные слова Обито не дает — его ладонь ложится на внутреннюю сторону бедра Какаши, а горячее дыхание с привкусом бурбона опаляет висок.       — Может притормозим где-нибудь?       Какаши от неожиданности и правда нажимает на тормоз, как может, плавно.       — Обито, я же рулем, — говорит он укоризненно и, почувствовав, как ладонь накрывает его ширинку, опускает взгляд.       — Прости, — тот смеется ему в шею. — Я очень соскучился.       Мягко сняв руку со своей промежности, Какаши поворачивает голову и губами ловит жар от чужого дыхания.       — Можем поехать к тебе.       — Прости, — повторяет Обито и утыкается лбом ему в переносицу. — Мадара меня убьет, если я сегодня не приеду. У него ведь день рождения…       — У него день рождения в Рождество?.. — удивленно переспрашивает Какаши.       — Ага, — Обито отстраняется, хихикает. — Представляешь, в каком восторге от этого факта был наш отец?       Какаши не видит в этом ничего смешного, как и во всем остальном, что связано с кланом Учиха.       Лицо Обито можно рассмотреть почти в упор — черные блестящие глаза, длинные ресницы, брови вразлет. Везти его на ферму совсем не хочется. Не из-за секса, а из ничем не подкрепленного суеверного ужаса. С ремонтом или без, Какаши не понимает, как Обито может там находиться.       Он переплетает их пальцы, целует в губы. Коротко, но со всей той нежностью, на которую способен. И Обито сдается или по крайней мере не пытается углубить поцелуй.       — Я приеду, как только смогу, — обещает Какаши.       — Ты же помнишь, что можешь приехать даже просто поспать?       — Помню. Но я не хочу приезжать к тебе просто поспать.       — Разве это не будет лучше, чем ничего? — хмыкает Обито и, мазнув кончиком носа по щеке, наконец, успокаивается.       Откликнувшись на спинку сидения, он вылавливает телефон из кармана. Голубоватый свет очерчивает его лицо, пока Обито торопливо печатает сообщение.       Какаши трогает машину с места.       Он не знает, что лучше, что хуже. Можно сказать, как есть — приехать «просто поспать» Какаши не готов, потому что не уверен в своей выдержке, но это прозвучит, как флирт.       Постепенно план притормозить где-нибудь начинает казаться хорошим. До тех пор, пока Какаши не бросает очередной взгляд на Обито — тот успел задремать, уронив телефон между ног и прижавшись виском к стеклу. Да и тормозить им, если подумать, кроме лесного участка дороги негде, а это место слишком плотно вросло в расследование, чтобы Какаши мог думать о чем-то, кроме пропавших детей.       Но именно там Обито решает проснуться. Хлопает глазами, всматриваясь в темноту, хмурится чему-то своему и наконец отворачивается от окна. Взгляд совсем не осмысленный — то ли опьянел окончательно, то ли перестал скрывать, насколько пьяным был до этого.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает Какаши, вглядываясь в подсвеченную фарами дорогу. Кажется, достаточно всего на секунду потерять бдительность и впереди появится что-то, после встречи с чем уже нельзя быть прежним.       — Нормально, — бормочет Обито.       С правой стороны мелькает заправка и мир снова становится обычным и предсказуемым. Какаши переводит дыхание и бросает взгляд на Обито, просто проверить, как он.       Тот зябко стягивает полы куртки.       — Это самое… — говорит он, кое-как попав телефоном в карман. — Мадара не знает про нас с тобой.       — Вот как… — выдыхает Какаши и не понимает, что думает об этом. — И ты не хочешь, чтобы он знал?       Обито кивает, будто соглашается, но вслух говорит совсем другое:       — Я работаю над этим.       — Ладно… буду иметь ввиду, — отвечает Какаши, скрывая досаду.       В их отношениях и так слишком много неопределенности и новые обстоятельства делают все только сложнее. Очевидно, почему Ирука скрывал их связь, но Обито ведь давно не шестнадцать, и ему совершенно точно не нужно переживать о том, что скажут глубоко верующие родители.       Издалека раздается низкий грудной лай, а через десяток секунд фары высвечивают две фигуры у ворот фермы: Мадару и его пса. Зецу еще раз гавкает, приветствуя гостей. Его косматый хвост вяло болтается по талому снегу.       Какаши немного, но все же разочарован — он хотел поцеловать Обито на прощание.       Не успевает машина притормозить, как Мадара уже шагает им на встречу.       — Добрый вечер, офицер, — кивает он и без особых прелюдий распахивает дверцу пассажирского места. — Мы возвращаемся к возрасту, когда тебя домой приводила полиция, да, Обито?       — Да такое всего один раз было, — улыбается тот и успевает подхватить пакет, прежде чем вывалиться из машины.       — Два, — поправляет Мадара, подхватывая его. — И третий был бы последним.       — Аа… точно, — Обито смеется. — Ты же тогда меня…       — Ты пьяный? — перебивает его Мадара.       Обито пихает дверцу машины и та с хлопком закрывается, но Какаши продолжает слышать каждое слово через полуопущенное окно.       — Немножко. Ну тут как… вообще-то я не сильно выпил, но меня что-то в машине сморило, знаешь, да и день был долгий…       Мадара берет его под подбородок и тянет к себе, так близко, что еще немного и они коснутся друг друга носами. Он удерживает лицо Обито несколько секунд, прежде чем фыркнуть и отпустить.       — Немножко, Обито? Врешь ты все так же погано.       Тот бубнит в ответ, кажется, что отлично умеет врать, но Какаши не уверен, правильно ли расслышал.       — Хорошая идея мешать метамфетамины со спиртным, — продолжает Мадара, перехватив Обито за ворот куртки.       — Производные метамфетаминов! Производные, Мадара! — тот машет руками и поворачивает голову к машине. — Если тебя так волнует, что и с чем я мешаю, то мог бы изучить вопрос. И, вообще, мистер офицер тебя, между прочим, слышит!       Какаши решает выйти из машины, попрощаться по-человечески. Свет фар не делает это место лучше: за забором начинается густой полумрак, в котором угадываются прозрачные силуэты кустов и деревьев. Зецу выплывает будто из ниоткуда, не гавкает, но смотрит так, будто оценивает. Какаши бездумно треплет пса между ушей и беспрепятственно подходит ближе.       — Спасибо, что привезли его домой, офицер, — говорит Мадара, убирая руку с чужого воротника. — Обито никогда не умел пить.       — Эй, я вообще-то здесь стою, — тянет тот с показным недовольством и делает нетвердый шаг в сторону Какаши, заваливаясь вбок.       Мадара тут же перехватывает его за талию и ставит обратно рядом с собой.       — Куда собрался? И так на ногах еле стоишь.       Какаши чувствует смутное раздражение, но никак не может ухватить от чего именно. У него нет привычки лезть в чужие семьи за пределами службы, но все, что он видит, ему не нравится. Неужто так задела необходимость скрываться? — спрашивает себя Какаши и смотрит на Мадару. Напоминает себе, что этот человек многое пережил и многим пожертвовал ради того, чтобы у Обито все было хорошо.       — С днем рождения, — говорит Какаши.       Мадара едва заметно вскидывает брови, улыбается.       — Спасибо, офицер, — и тянет к себе Обито немного ближе. — Рад, что у него наконец появились достойные друзья.       — Чем тебе до этого мои друзья не угодили? — ворчит Обито. — И вообще, их достойность должен оценивать я! Достойно… достоинство? В любом случае!       — Если бы мир и люди в нем были такими, как ты их видишь, мы бы жили в диснеевской сказке, — парирует Мадара. — К сожалению, это не так.       — О господи, — Обито закатывает глаза и смеется. — Ты можешь быть чуть менее зловещим? А то звучишь, как диснеевский злодей.       — Правда? — Мадара скашивает на него взгляд. — Тогда пойдем в дом, пока я не начал рассказывать все свои злодейские планы.       Он кидает на Какаши последний взгляд:       — С Рождеством вас, офицер, — и конвоирует Обито к открытой калитке.       Тот оборачивается в последний момент, взмахивает рукой:       — Я позвоню!       — Угу, — отзывается Какаши, хотя едва ли его кто-то слышит.       Смотрит, как торопится на опережение хозяев Зецу, как медленно захлопывается калитка, как Мадара, придерживая за плечи, помогает Обито подняться на холм. Там, наверху, темно, только тускло горят узкие окна под крышей — странно, что ремонт до сих пор не добрался до уличного освещения, хотя бы самого банального фонаря у порога.       Какаши встряхивает головой и, закурив, возвращается в машину.       Праздник закончился.       Пора возвращаться домой.