Скажи, что ненавидишь меня.

Вару дернулся от неожиданности и чуть не выкинул камеру, в попытках покинуть "место преступления" – камеру. — Чего? — переспросил он с несвойственной ему растерянностью. Зонтик сидел перед ним, отвернувшись. Когда он успел проснуться? — Удали все фотографии до сороковой. Пожалуйста, — повторил парень просьбу. Казалось, будто Вару только что окунулся в чужое прошлое, в сорока картинках просмотрел чью-то жизнь. И за это он чувствовал презрительный укол вины. Ничто еще никогда так его не тяготило с момента убийства отца. — Как тут удалять? — спросил он и был готов провалиться сквозь землю от чувства собственной глупости. Рядом с Зонтиком он всегда начинал испытывать кучу новых ощущений, которые ему совершенно не нравились. Чувство вины, растерянности и стыда было тем, что Вару так старательно вычеркивал из своей жизни, не тратя время на эти глупости. Зонтик подробно объяснил на какие кнопки нужно нажимать и вскоре Вару защелкал ими, стирая картинки из памяти. Из чьей памяти? Когда фотография залитого солнцем класса была удалена, парень протянул камеру обладателю. Зонтик тупо уставился на нее, пытаясь принять то, что снимков больше нет. От этого на душе стало и легко, и невыносимо тяжело одновременно. — Ты сказал, что я могу попросить тебя о чем угодно... — спустя долгую паузу молчания неуверенно проговорил Вару. — Кто такой Ниэлль? Что на самом деле ты делаешь в этом городе? Хочу воспользоваться возможностью попросить тебя о чем-то и попрошу рассказать. Зонтик выключил камеру и отложил ее в сторону. Удивительно, но он не отказался от просьбы. Хотя, наверное это было просто некое чувство долга. *** — Ну и как долго еще ты планируешь оправдываться? — Что? — Я говорю: сколько еще отговорок ты придумаешь? Споткнулся и упал? Ударился о стол? Руку чем-то пережало или ссадина на ноге от того, что на велосипеде упал? — Это тебя не касается, Феликс. Я не должен перед тобой отчитываться, а если бы ты не лез не в свое дело, то и объяснять мне тебе бы ничего не приходилось. — Прекращай! Я же волнуюсь за тебя, Зонтик... — парень вздохнул. — Как только у тебя появился этот Ниэлль, на тебе живого места нет. Но ведь раньше все было в порядке!... — Это просто полоса невезения и моя неуклюжесть – вот и все. Феликс явно заметно вскипел, хотя до этого пытался сдерживать себя. Он схватил друга за ладонь и задрал наверх рукав чужой кофты. — Это – тоже случайность и невезение? — он указал на еле заметные беловатые буквы. На бледной руке их было тяжело заметить, к тому же внимание больше привлекала тьма синяков. Зонтик одернул руку и отшагнул назад. — Меня все устраивает! — выкрикнул он, уже тоже на грани своей злости. — Если бы мне это мешало, я бы с ним поговорил. — Он бы не стал тебя слушать! Тебя просто используют и шантажируют! А ты... Феликс не успел договорить. Хлопнула дверь, за которой скрылся Зонтик, оборвав тем самым неприятный для него разговор. Парень со злости пнул ногой стул, стоявший у парты и выдохнул, поправляя светлую челку. Зонтик был с Ниэллем еще с весны восьмого класса, и пока он тонул в радости взаимности ответа объекта своего обожания, Феликс то и дело подмечал следы насилия и явно неадекватных отношений. Пару раз Феликс стал свидетелем ссор этой пары и всегда приходил к выводу, что ссора была незначительной, была "спором ради спора", а зачинщиком всегда являлся Ниэлль. Парень думал, что разрыв этих отношений – вопрос времени. Он считал, что Зонтику хватит смелости разорвать все это, но ситуация была еще хуже, чем он думал: Зонтик не просто не хотел прекращения, он не видел проблемы, повода для завершения. И это было хуже всего, ведь переубедить влюбленного человека касаемо отношения к возлюбленному тяжелее всего. И Зонтик тонул в этой луже из насилия и эмоциональных качелей, цепляясь за галлюцинацию о чистом море из любви, понимания и взаимности. *** — Ты же не уйдешь от меня? — обжигая кожу, шептали на ухо, стискивая руки на шее. — Не уйду. *** — Что это за девушка? — Какая? — Та, с которой ты гулял в парке. Кто она? — Подруга. А что? Ты решил заподозрить меня в измене? Знаешь, обычно те, кто первые обвиняют, оплошность и совершили... — Да нет же! Я просто... — Просто не доверяешь мне? — Дове.. — Ну конечно. Из-за твоей глупой ревности я и с подругой пообщаться не могу! Я-то думал мы доверяем друг другу. Ниэлль разворачивается и стремительно уходит из квартиры. На просьбы вернуться он никак не реагирует, несмотря на то, что за ним бегут босиком по холодным ступеням подъезда. Он не говорит ни слова. На второй день тоже. И на третий... Кажется, Зонтик сходит с ума. Он виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват, виноват... Поговори со мной, Ниэлль, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной, поговори со мной.... В один момент кошмар завершается. Ниэлль вновь подходит к нему в школьном коридоре, рассказывая что-то про ЕГЭ – непринужденно и весело, как обычно. Будто недавней обиды и нескольких дней игнора не было. Но Зонтику это не важно. *** «Я хочу с ним расстаться» — первое сообщение, что видит Феликс рано утром в выходной. Стало одновременно и радостно, и любопытно: что же открыло Зонтику глаза? Еще и сразу после дня рождения Ниэлля?.. *** — Ты обещал, что не оставишь меня! — Прости.. — "Прости"!? Это все, что ты хочешь мне сказать? Все же было в порядке, что случилось с тобой? Феликс опять мозги промывает или еще кто? — Нет, я... просто хочу это закончить. Ты мне все еще нравишься, но давай вернем все на круги своя?.. Тяжелый удар по лицу. Кровь. Топот удаляющихся шагов... *** — Зонтик, поднимись на крышу после уроков. Голос Ниэлля, который он так давно не слышал, кажется, на секунду одурманил и заставил согласиться, а после со звонком выбежать из кабинета. На крышу лазать было запрещено, да и сделать это было достаточно сложно, но эти двое посещали ее достаточно часто, так что ни для Зонтика, ни для Ниэлля не составляло туда пролезть туда через кладовую на верхем этаже. Ниэлль стоит у самого края, сложив руки в карманы брюк. Слегка подул ветер, заставляя верх его рубашки задраться, а волосы забавно подскочить. Зонтику не нравится эта картина. — Сфотографируй меня. Как знак того, что все кончено. Парень трясущимися руками машинально достает камеру, что всегда была рядом. Страшно нажимать на кнопку. Щелчок. Такой тихий, но схожий с выстрелом. Они оба услышали его и, как только это сделал Ниэлль, он расставил руки и качнулся назад – за край. — Стой! Он выкинул камеру и, сорвавшись с места, ринулся за парнем. Но тут его обернули назад за воротник рубашки. Крыша опустела, но Зонтик не мог оторвать взгляд от этого пустого места. Дышать было тяжело, желудок сжался – кажется, его вот-вот бы стошнило, если бы в глазах не помутнело... Одолевает слабость. Феликс еще успевает подхватить его. *** — Ниэлль был твоим одноклассником? Молчание. — Другом? Снова молчание. Парень не смотрит на женщину в белом халате, да даже наверное и не слушает. — Близким другом? Он все еще молчит, опустив голову. — Он нравился тебе? Этот вопрос спровоцировал реакцию. — Не говорите родителям. Врач кивает. Она пристально смотрит в потухшие голубые глаза, которые пропитаны слезами, болью и страхом настолько, что по коже бегут мурашки. — Твое тело в синяках, ссадинах и шрамах. Тебя бьют родители? В ответ снова молчание. Парень разглядывает забинтованные руки. На белом материале в некоторых местах расплываются темно-красные пятна – маячат о недавнем срыве. На ногах бинтов нет, но по легкому ощущению холодка не сложно понять, что синяки чем-то обработаны. — Тебя обижали в школе? Тишина в ответ. — Ниэлль? Ответа как такового не последовало, но этот вопрос был словно кнопкой запуска волны паники. Перед глазами снова та картина, грудь будто сдавливает тисками – дышать тяжело, глаза непроизвольно слезятся; через считанные секунды простое поблескивание глаз сменяется не прекращаемым соленым водопадом. Он не может это контролировать... *** — ...Меня выписали в августе, когда я перестал реагировать на упоминание Ниэлля, мог говорить об этой ситуации и не срывался на селфхарм. Психотерапевт считала, что я смог принять эту ситуацию, но это было не так. Нет, она во многом мне помогла и лечение не прошло зря, но... все-таки это все очень сложно. — Почему ты все таки решился прекратить отношения? — спросил Вару. Было ощущение, что он переступает рамки дозволенного, но в то же время казалось, что либо сейчас он все узнает, либо никогда. — Я мог простить все, кроме изнасилования. Но и факт его я тоже понял не с первого раза... Я и сам не знаю почему я не закончил все после первого же разговора с Феликсом... но я начал замечать, что мне нравится тот вред, что мне причиняли. Поэтому я и сам начал себе вредить. Но то, о чем я сказал с начала, стало переломным моментом.. Внезапно его обняли. Не навязчиво, не грубо – с высшей степенью осторожности, будто бы боясь спугнуть. — Извини, что заставил это вспоминать. И за то, что полез в камеру. Зонтик неуверенно приобнял друга в ответ, но, почувствовав в таком положении какое-то ощущение безопасности, заключил руки на чужой спине более уверенно. — Мне всегда говорили, что чтобы что-то забыть, нужно сказать об этом, ибо чем дольше мысль крутится в голове, тем сложнее ее оттуда убрать. А я с самого начала хотел стереть его из памяти. Поэтому... все нормально. — Может, чтобы забыть, нужно чем-то... перекрыть? — Что ты имеешь в виду? — Ты мне нравишься.