Вместе: Мир на кончиках пальцев

Я устало наблюдаю за врачом, сидящим напротив, и жду вердикта. Он уже некоторое время изучает мои анализы, постоянно хмурится и вздыхает. То, что не скажет ничего хорошего, ясно еще до того, как он наконец произносит: — Увы, Ася Юрьевна, я не могу вам назначить ничего сильнодействующего. Есть риски для ребенка. Давайте выпишу препарат, основанных на травах. Они для вас безопасны. И бесполезны. Не надо быть гадалкой, чтобы это понять. У меня есть одна, не гадалка, правда, но тоже из их братии и тоже с травками, максимально адаптированными под мое положение. Эффекта от них ровно ноль. Все же киваю доктору, жду, пока он отдаст мне бумажки. и плетусь к выходу. В коридоре никто не ждет. Я уехала из башни одна, предупредив Сережу и Олега уже по факту. Первый был очень обеспокоен, второй наградил парой крепких словечек. Оба проигнорены. Мне больше не нужен телохранитель. Я возвращаюсь в машину и сажусь за руль, но ехать никуда не тороплюсь. Усталость давит сверху цементной плитой. Проблемы со сном никуда не делись, они усилились. Последние дни я просыпаюсь чуть ли не с криком, и потом Сережа или Птица долго пытаются меня успокоить. Перед глазами мелькает кавардак, сотканный из разорванных крыльев, окровавленных когтей и вырванных сердец, все это знаменует триумф Кутха. И я не сразу осознаю реальность, все продолжаю твердить себе, что нет, победили мы, я, я победила, сделала все, что могла, чтобы победить. Эффекта столько же, сколько от травок Вероники. Невозможность нормально выспаться высасывает те силы, до которых еще не добралась Ева, а постоянные мысли и сомнения доковыривают остатки. Остается лишь одна таблетка. — Ивори, — зову я, закрыв глаза. — Это реальность? «Да, мышь», — спокойно произносит демон. Сейчас мне настолько паршиво, что присмирел даже он и просто отвечает на вопрос. Это помогает на некоторое время. Да и после ссоры в спортзале мы продолжаем налаживать контакт, по чуть-чуть тренироваться. Чем-то он периодически напоминает Птицу в начале знакомства, только огрызается меньше. Сказывается то, что у Ивори действительно нет другого выхода. Я завожу машину и сдвигаюсь с места. Путь мой лежит в здание, которое служит временной заменой пострадавшему полицейскому участку. Вообще, Гром в отпуске, но… Да, кому он нужен, отпуск этот. Особенно после Сибири. Здесь впору работать днями и ночами, лишь бы не думать об этом. Однако от встречи со мной майор не отказался, вот и еду. Я позвонила, чтобы… Не знаю. Кажется логичным встретиться, чтобы обсудить произошедшее. Или не обсуждать. Притормозив возле трехэтажного здания, видавшего лучшие времена, я пишу Грому сообщение и жду. Это не первый мой визит сюда, уже дважды пришлось скататься на допросы. Корчить из себя идиотку порядком надоело, но и правду не расскажешь. Игорь появляется спустя минут десять. Сев рядом, задумчиво смотрит на меня и спрашивает: — Ну как оно? — Отвратительно, — честно отвечаю, и это первый раз за последние дни, когда я вообще на такой вопрос отвечаю честно. — Не могу толком спать, постоянно снится… Всякое. — Еще бы, — бормочет Гром. — Странно, что вообще спишь. Ты с конкретной целью приехала или? — Или. Подумала, что нам не помешает обсудить все… Ну, вот это вот все, что было. — Думать — не твое, — заключает майор и указывает на навигатор. — Врубай свою шайтан-машину и записывай адрес. Поедем развеемся. — Я, если что, не в состоянии сейчас за маньяками гоняться. — Ты, если что, и не должна была за ними гоняться, это вроде в твою профессию не входит. — Я гордо зову себя специалистом широкого профиля. Так куда едем? Гром диктует адрес, и мы трогаемся с места. По пути мне звонит Сережа и мягко уточняет, когда я вернусь домой, ведь мое состояние в последние дни немного беспокоит. Немного, ага. Я заверяю Разумовского, что сейчас немного пообщаюсь с Громом, потом заскочу в больницу, а после уже поеду в башню. Со мной все будет в порядке, любой, кто решит мне навредить… «Пожалеет, что я оставлю его в живых», — довольно тянет демон. — …не сможет этого сделать, — говорю вместо того, что советует радио у меня в голове. Радио лишь раздосадованно фыркает. — Хорошо, но будь осторожна, — покорно отзывается Сережа и добавляет: — Люблю тебя. — И я тебя. Гром закатывает глаза. Сбросив вызов, прошу Марго включить плейлист под названием «Специально для ментов». Майор мрачно смотрит на меня, я делаю самое невинное лицо из всех своих возможных. Первые секунд тридцать еще не совсем понятно, но потом голос вокалиста «Бутырки» разносится по салону вместе с тяжким вздохом Грома. Ну, а кому сейчас легко? Уж точно не тому, кто слушает, как я подпеваю. Игорь. надо полагать, очень рад, что мы добираемся до места быстро. Это… Неожиданно, конечно, но тоже полицейский участок. Внезапно, да. Мы выходим из машины, и я следую за майором ко входу, скромно здороваюсь с встречающимися нам сотрудниками. Грома тут, очевидно, хорошо знают, и никто не препятствует, когда он направляется дальше по коридорам. Мы останавливаемся в небольшом помещении с металлическими шкафами, и тамошний полицейский чуть кофе на себя не проливает, стараясь побыстрее ноги со стола убрать. — Нам бы часик, — произносит Гром, а я удивленно смотрю на него. — Или пару. Давай, Вов, по-братски. Он мне предлагает в камере почиллить? Или в вещдоках покопаться, чтобы жизнь малиной не казалась? Пока майор негромко ведет переговоры, я оглядываю помещение. Нет, не похоже, что за той внушительной металлической дверью коридор с решетками. — Держи. Гром сует мне в руки большие наушники, и тогда все становится ясно. Особого удивления я не испытываю. Сказать, что Волков регулярно таскал меня то на стрельбище, то в подпольный тир, — ничего не сказать. Шура принял эстафету на то время, пока Олег в Италии гондолы осваивал. Не то чтобы мои навыки обращения с оружием стали такими же хорошими, как физические, но немного могу. Рукопашные тренировки мне дались гораздо проще, если не учитывать, что Волков — чертов садист, и пощады от него можно не ждать. Я выжила первые недели только благодаря тому, что почти каждый день на пробежки выходила уже несколько лет, и выносливость кое-какая была. — А ты зачем сюда вдову Разумовского привел? — громко шепчет полицейский Вова. Я аж вздрагиваю, чуть не уронив наушники. Почему он меня так назвал? По ошибке? Или я просто двинулась и пребываю в счастливой шизофренической реальности, где мы всех спасли? А на самом деле… — Она не вдова, — цедит Гром, опасно нависнув над невысоким полицейским. — Разумовский жив. За языком следи. Жив. Разумовский жив. Оба живы. — Ивори, — чуть слышно шепчу, отвернувшись. — Это реальность? «Реальность, мышь.» Майор хлопает меня по плечу. Сначала как привык, потом чуть касаясь, когда вспомнил, видимо, про Еву. — Пойдем, Ась, отвлечемся. Звук же не навредит твоему гремлину? Я бы сказала, что он про Ивори, но взгляд, опустившийся вниз, весьма красноречив. Закатив глаза, качаю головой, и вслед за ним топаю к теперь уже открытой металлической двери. За ней, как и ожидалось, служебный тир. В кино, конечно, выглядит более презентабельно, здесь же все еще чувствуется легкий бюджетный флер с косметическим ремонтом. Гром инструктирует меня, как правильно надеть наушники. Я молчу, не сообщая о том, что в этом необходимости нет, вешаю их на голову, потом вежливо жду, пока майор покажет, что делать с пистолетом. Оружие не совсем похоже на то, с которым тренировал меня Волков, но думаю, что прицеливаться везде одинаково надо. Если не снайперка, конечно. Олег хотел, но Сережа тут уже окончально вспыхнул с его замечательных идей. Я тоже как-то не воодушевилась. Снайпером мне не стать, толку добро переводить. Ну, погнали тогда. Со статичными мишенями у меня неплохо получается, далеко не всегда туда, куда хочу, но хотя бы не мимо. Всего один раз в подставку, отвлеклась, бывает. После парочки выстрелов Гром стучит по наушникам. — То есть я тут зря распинался, — резюмирует он, когда я их поднимаю. — Относительно. Меня гоняли на других стволах, не на таких допото… А-а-антикварных, — протягиваю я, виновато улыбнувшись в ответ на угрюмый взгляд. — Да ладно, винтаж — дело хорошее. Старину уважать надо. — Ай, да иди ты, — бормочет Гром и встает в соседнее окошко. Я натягиваю наушники обратно. Надо было для приличия притвориться, но уже поздно. Впрочем, с движущимися мишенями у меня все плохо. Когда мы на них переходим, Игорь выглядывает из-за своей перегородки, чешет затылок. Зато не в него. И вообще, я теперь и без пушки могу его скрутить, достаточно лишь пальцами щелкнуть. «Ты можешь?», — скептически отзывается демон. — Ты сам мне в уши пел о том, что мы теперь одно целое, и твои руки будут моими руками. Или как там было? «Что-то вроде. Если понадобится вырвать ему позвоночник, зови». Обязательно. В следующей жизни, разве что. Майор вновь указывает на наушники, я опускаю пистолет, и сдвигаю один. — Этот… Эта штука все еще с тобой, получается? — уточняет Гром. — Он со мной очень надолго, судя по всему, — киваю, положив оружие на стойку. — Все еще в голове не укладывается, — бормочет он. — Демон? Или вообще все, что было в Сибири? — Вообще все. Как глюки нарика обдолбанного. Так, давай еще кружок. Потом предлагаю перекус. — Меня все еще вывернет от твоей шавермы, — напоминаю, взявшись за пистолет. — Съешь чужую, — пожимает плечами Гром. Менты, одним словом. Я поправляю наушники и стараюсь сосредоточиться на мишенях. *** Майор, сидя на пассажирском месте, страдальчески жует салат из яркой картонной упаковки, дабы не нервировать меня лишними запахами. Нормальная еда, нечего кривляться. Сначала мы разговаривали о том, как обстоят дела в башне, потом Гром рассказывал, что творится в городе. Дабы оправдать появление непонятных тварей, уже распускают слухи о каком-то хитром галлюцинаторном газе и террористических атаках с его использованием. Вещество свело людей с ума, заставило видеть то, чего нет, а некоторых бросаться друг на друга, словно звери дикие. «Подробности выясняются». В принципе, определенный смысл в этом есть. Последние минут пять мы просто молчим. Я искоса поглядываю на майора, подозревая, что дело не только в том, что он пережил некоторое метафизическое дерьмо. В конце концов, гадать надоедает, поэтому прямо спрашиваю: — Что случилось? Ты отвлечься решил явно не из-за побегушек по Сибири. — Ты откуда такая наблюдательная взялась? — ворчит Гром. — Тебе техническую сторону вопроса? Скоро я ее узнаю очень хорошо. — Мы, возможно, тоже. — Собираешься потом слушать мои возмущения о том, что после такого, я больше в жизни с мужиком в кровать не лягу? Майор сует пустой контейнер в пакет, неспешно раскручивает бутылку с водой. Меня осеняет. — Да ладно? — выдыхаю, во все глаза глядя на него. — Ты серьезно? И вы тоже? Игорь кивает, мрачно рассматривая пластиковую емкость в своих руках. — Это же… — начинаю было, но после до уставшего мозга добирается и другая мысль. Мне что, лучше не поздравлять? Майор с ответом не торопится. Я, несмотря на раздирающее любопытство, стараюсь молча дождаться, когда он соберется. — Не знаю, — наконец говорит Игорь. — Я должен быть рад. — Ты должен, как минимум, быть готовым, что от сования определенного органа в людей появляются дети, иногда не очень запланированные. — Вы планировали? — отстраненно спрашивает он. — Нет, — честно говорю я. — Мы знали, что дети у нас будут в любом случае, если выживем, но собирались сделать все по правилам и через пару лет. Но… Судя по всему, Ева твердо намерена появиться на свет именно сейчас. — Ясно. — Так ты, получается, не в восторге? — Больше всего я не в восторге, что говорить об этом кажется логичным именно с тобой, — усмехается Игорь, но почти сразу становится вновь серьезным. — Не знаю. Честно. Я всегда думал, что буду на седьмом небе, но… Это внезапно, и сейчас столько всего происходит. Да и Юля никогда не стремилась к детям, уж точно не так скоро. Не знаю. Будем думать. — Ну, — растерянно бормочу я. — Если будет нужна помощь или еще что, вы только скажите. — Ты мне еще бабки за спасение своих психов предложи, — морщится Гром. — А можно? — радостно спрашиваю, потянувшись к телефону. — Нет. — Да блин. Игорь переводит тему, и я не настаиваю, поддерживаю, пробивая по навигатору оптимальный путь по домам. Где-то спустя минут пять после того, как высаживаю майора возле его двора, на меня снисходит озарение. Я даже спешу припарковать машину, чтобы это озарение обдумать, и еще некоторое время сижу, уставившись в лобовое стекло. Реакция Грома несколько отрезвляет. А у нас с Разумовским ведь тоже внезапно получилось. И обстоятельства дерьмовые, даже сейчас никто еще толком не восстановился после случившегося. Разве… Разве в такие моменты стоит вообще о детях думать? Я ведь, по сути, все сама решила, не спросила даже Сережу и Птицу, что они думают об этом. Может, они тоже не горят желанием становиться родителями именно сейчас? Вдруг Разумовский так нервничает не только из-за того, что было с Кутхом, но и потому что… Потому что не хочет этого ребенка. Вот только понятия не имеет, как деликатно об этом сказать. Бред какой-то. Тряхнув головой, я завожу машину и еду в больницу. Шуре немного лучше, разговаривает он уже чуть бодрее и крайне недоволен отказом рассказать, что произошло в Сибири. Пришлось пообещать, что в следующий раз обязательно. Домой я возвращаюсь уже ближе к вечеру и почти всю дорогу отпихиваюсь от настойчивого ощущения, что все и за всех сама решила. Сережа, которого Марго предупредила о моем приезде, встречает меня сразу у лифта. Я лезу к нему в объятия, и ласковые поцелуи на некоторое время стирают глупые сомнения. Что за бред вообще в голову лезет? Все хорошо. Нет больше ни Кутха, ни сектантов, мы вместе. Сейчас потихоньку разгребем все последствия, и будем отдыхать, ждать появления Евы, жить. — Люблю тебя, — шепчет Сережа, поцеловав меня в кончик носа. Он улыбается, но улыбка кажется какой-то нервной. Я прижимаюсь к нему теснее. Нет. Разумовский не скажет. Даже если совсем не хочет этого ребенка, он не скажет. *** Ночь проходит отвратно. Это не те кошмары, от которых вскакиваешь или ерзаешь, но открыв глаза, ты еще несколько мгновений не понимаешь, где ты. Присовокупим к этому то, что и Сережа вновь мучается от паршивых снов, и получим два невыспавшихся, задолбанных тела с утра. Мы завтракаем вместе, почти в молчании, и я все пытаюсь понять, зачем встала так рано. Мне вроде бы куда-то надо. А вроде бы и необязательно. Параллельно присматриваюсь к Разумовскому. Все дело в усталости. Я надумала себе проблему. Когда мы раньше говорили о детях, по Сережиной мечтательной улыбке ясно было видно, что ему хотелось бы, чтобы они у нас были. Правда, обсуждался более поздний срок. Но это ведь не так важно? Ребенок уже есть. И Разумовский вроде был рад. Птица… Ну, с ним не стоило ожидать обычной реакции, поэтому нет ничего удивительного в том, что она была довольно прохладной. Он вон, про лифт спрашивал. И еще много чего. Так что беспокоится, заботится. Обо мне. Вот именно, что обо мне. Это не означает, что Птица положительно относится к беременности. Черт возьми. Я понимаю, что все должно было происходить по-другому. Нам, как минимум, необходимо было обсудить это, вот только культ напал как раз тогда, когда я сама узнала о ребенке. И что теперь? Я себя накручиваю. То, что у Грома с Юлей все не так гладко не значит, что у нас так же. Я не знаю, какие у них там были отношения, майор со мной об этой стороне своей жизни не сплетничает. Возможно, там и до были проблемы. Наши-то проблемы имели сторонний характер, в самом треугольнике все было хорошо. А сейчас? После завтрака мы расходимся по разным делам, и это добавляет только больше сомнений мне в голову. Если бы Сережа был так рад… Он бы не бежал от меня так, наверно? Впрочем, никто ни от кого не бежит. Нужно чем-то заняться, чтобы отвлечься. Однако, спустившись в студию, я понимаю, что не могу сейчас взяться за живопись, надо сначала изучить все краски и понять, можно ли им пользоваться теперь. Застонав, упираюсь лбом в дверной косяк. Ладно. Переждав, пока пройдет желание вышвырнуть мольберт из окна, прошу Марго проверить хотя бы последние покупки, заказанные через каталог с ее помощью. Начинаю что-то делать только после ее анализа. Всего-то избегать растворителя. Рисовать не получается. Я не могу ни сосредоточиться, ни отвлечься, вообще ничего. В итоге сдаюсь и иду искать себе другое занятие. Которое, конечно, не находится. Успеваю даже спуститься в кофейню внизу и поесть мороженого, потом съездить в больницу к Шуре. Пытаюсь найти еще горку мелких дел, но даже тренировка с Ивори не помогает. Сомнения становятся все больше, как пресловутый снежный ком. В офис я возвращаюсь, буквально физически чувствуя его давление на плечи. Сережа как раз обсуждает что-то с Ангелиной, поэтому пристраиваюсь в углу дивана, чтобы не мешать. Это глупо. Я отлично понимаю, насколько это все глупо. Разумовский хочет ребенка. У нас нет никакой проблемы. Будто назло Сережа с Ангелиной начинают обсуждать, как и когда представить обществу мою беременность, чтобы не было никаких спекуляций в связи с последними событиями. Я съеживаюсь, подтягиваю колени к груди. Горло сдавливает спазм. Да, слухов и сплетен будет полно. Но не страшно ведь? — Это только добавит проблем, — качает головой Сережа на очередное предложение Ангелины. — К тем, что уже и так есть, а их полно. Если… Женщина качает головой, нахмурившись, тормозит его, подняв лишь указательный палец. — Подождите, мы… Оба замолкают, услышав тихий всхлип с моей стороны. Медленно оборачиваются. — Простите, — надломленно выдыхаю, закрыв рот руками. — Я не думала, что эта беременность доставит столько проблем, я должна была хотя бы спросить, я… Говорить дальше не получается. Разумовский оторопело смотрит на меня. палец Ангелины, сгибается крючком, будто потерял внутренний стержень. — Я пойду, пожалуй, — говорит она и отступает. — Куда-нибудь. Сережа срывается с места и подбегает ко мне, а я уже просто не могу больше сдерживаться и позорно реву. В который раз за последний месяц? В человеке, по идее, нет столько воды. Разумовский трясущейся рукой гладит меня по голове, пытается выяснить, что произошло, а я толком и объяснить не способна, только и получается, что извиняться за то, что не спросила их мнения насчет беременности. Сережа, окончательно потеряв надежду добиться внятного ответа на вопрос, что со мной, просто сидит рядом и обнимает меня, бережно прижимает к себе, мягко убеждает, что все хорошо, просто нужно успокоиться, и тогда мы поговорим. Как ни странно, это действует. Либо я выдыхаюсь и только цепляюсь за его футболку, иногда всхлипывая. — Любимая, — негромко зовет Разумовский. — Пожалуйста, объясни, что случилось? Почему ты так расстроилась? — Я… Сереж, я понимаю, что вам все это может быть не нужно, правда, понимаю. Ты не переживай, я сама смогу и… Сережа отодвигается, садится так, чтобы видеть мое лицо. Подозрительно спокойно уточняет: — Не нужно что? — Ребенок, — тихо отвечаю я. Разумовский поворачивает голову в сторону так резко, что мне кажется, я слышу хруст позвонков. — Ты ей сказал что-то? — цедит Сережа. — Иди сюда тогда. Он бережно берет мою руку с печатью в свою и отцепляет ее от коленки, в которую я вновь вцепилась. По коже проходит озноб, заставляя вздрогнуть, а потом рядом материализуется Птица, не менее растерянный, чем сам Разумовский. Сережа оставляет мою руку в его когтистых пальцах и идет к автоматам, возвращается с бутылкой воды, открытую вручает мне. Они оба ждут, пока я сделаю пару глотков, а потом Разумовский спрашивает вновь: — Ася, с чего ты взяла, что нам не нужен ребенок? — Не знаю, я… Мы это толком даже обсудить не смогли. Я подумала, что вы можете быть против, но не говорите мне, боясь расстроить. Это случилось раньше, чем мы планировали, да еще и настолько внезапно, проблем и так куча, и я не могу отделаться от мысли, что вам не нужен ребенок, что я не спросила вас, а просто перед фактом поставила. Я… — Чувствуя, как к глазам вновь подкатывают слезы, качаю головой. — Простите, мне следовало хотя бы спросить. Я понимаю это, я… — Ей же вроде нельзя пить, — шепчет Птица, глянув на Сережу. — Она не пьяна, — вздыхает тот и вновь садится так, чтобы обнять меня за плечи. — Ася. Мы любим тебя. Я люблю тебя, и я очень хочу построить семью именно с тобой. Да, беременность случилась раньше, чем мы планировали, но это не значит, что я не хочу этого ребенка. Ася. — Сережа касается моей щеки, заставляя посмотреть на него. — Я очень хочу этого ребенка. И еще одного потом, если ты захочешь. Или нет, если нет. Это не так важно. Но сейчас… Я очень счастлив, любимая. Мы разберемся со всем, у нас все будет хорошо, я обещаю тебе. Он целует меня в щеку, губами снимая очередную слезинку, которая сейчас появилась уже не от передоза сомнениями, а от его слов. Когтистая рука давит на колено, и я выпрямляю ногу. Птица осторожно касается живота, усмехнувшись. — Это наша дочь, — просто говорит он, поймав мой взгляд. — И я… Я хочу этого ребенка, сердце мое. Хочу тоже быть ее отцом. Гадские гормоны. Я реву повторно, но теперь уже от радости и облегчения.