Вместе: Мир на кончиках пальцев

Я возвращаюсь к раннему утру на такси. Моего отсутствия не заметил, никто, кроме Сережи. Ему я отправила сообщение сразу, как только закончила разговор с Денисом. Разумовский перезвонил через полтора часа, и я впервые слышала, как Сережа еле сдерживается, чтобы не наорать на меня. Не могу его винить, хоть это и не целиком моя вина. Ситуацию я объясняю, когда приезжаю, и Разумовский, дожидающийся у ворот, уводит меня в пристройку. Картину эту замечает папа, вышедший на крыльцо дома. Я машу ему рукой. Выглядит все так, будто мы просто рано утром гуляем по двору. В пристройке, стараясь не сильно повышать голос, Разумовский отчитывает нас с демоном. Меня мягче, Ивори достается по полной программе. Заочно, потому что он даже не появляется, ему на все это глубоко фиолетово. Я киваю, очень стараюсь держать ту самую виноватую мину, которую практиковала, когда родителей в школу вызывали. Спустя минут пятнадцать мне надоедает слушать о вреде и последствиях безалаберного поведения, и я вру про головную боль и усталость. На самом деле, все не так уж плохо, но Сереже этого хватает, чтобы вспомнить про мое положение и оборвать нотации. Быстро переодевшись, укладываюсь в кровать. Поначалу кажется, что не засну вовсе из-за бесконечного потока мыслей в голове, но недосып берет свое. Глаза я открываю уже ближе к часу дня. Сев, привычно уже жду, пока меня перестанет мутить, потом сползаю с кровати. Самочувствие… Неплохое, если не считать токсикоза. В пристройке я одна, поэтому неторопливо прохаживаюсь вокруг, переваривая все случившееся накануне. Демон услужливо молчит, не встревая, пока я вслух перечисляю, чем это могло закончиться для нас с Евой. Лишь потом, когда лезу в сумку за вещами, до странного спокойно замечает: «Не ври. Тебе это было нужно.» — С чего ты взял? — мрачно спрашиваю, направляясь к выходу. «Я связался с тобой тогда, когда у тебя была цель. Я вижу разницу. Ты не тряпка, какой пытаешься себя сделать.» — Осталось Импалу купить, — бормочу, шагая в сторону дома. Там меня встречает папа в компании Сережи. Они сообщают, что Полина с Лешей уже приехали. Волков и Соня взяли машину и вместе с моим младшим братом укатили на озеро, сестра на заднем дворе спорит с мамой насчет целесообразности высаживать «гадскую фасоль». Чудно. — Дочь, — зовет папа перед тем, как я успеваю скрыться в ванной. Замерев на пороге, вопросительно смотрю на него. — Заболела? — Что? Нет, с чего ты взял? — Бледная как смерть, — говорит он, сложив руки на груди. — Устала. Я в душ, потом… — Что за ранние прогулки, кстати? На пробежку выходила? — Я… Да. На пробежку. — Улыбаюсь и поднимаю вверх сжатый кулак. — Здоровый образ жизни, все дела. До того, как папа еще что-нибудь скажет, юркаю в ванную. Н-да, конспиратор из меня порой тот еще. Нет, мне не нужно непременно держать беременность в тайне, просто хочу сообщить об этом торжественно. Хоть чуть-чуть. Скрывать я планирую все остальное. Убийства, одержимость, побегушки по Сибири, непринятие моих выборов близкими, некоторые решения. Многие решения. Пожалуй, хорошо, что родители большую часть времени проводят за городом, и не были рядом, когда все случилось. Ладно. Стоп. Не хочу опять об этом. Я кидаю вещи на тумбочку и лезу в душ, настраиваю воду. Постоять под холодным уже не получится, нужно думать не только о себе. Если я заболею, то лечить меня банально нечем. Когда я выхожу в коридор, дом уже заполнен голосами. Все в сборе, надо полагать. Проскочить незаметно обратно в пристройку вряд ли получится, поэтому делаю глубокий вдох, натягиваю жизнерадостную маску и иду туда, где разговаривают. Влиться в компанию получается быстро. Сережа почти тут же оказывается рядом, незаметно гладит меня по спине в знак молчаливой поддержки. Кажется, мы немного поменялись ролями. Обычно это ему неуютно среди большого количества людей. Сейчас наоборот. Я стараюсь держаться, вести себя как раньше, честно, стараюсь. Раз за разом прогоняю в голове все, что говорил Ивори, мантрой твержу, что все в порядке, мне нет нужды сомневаться, я сделала все правильно. Тут даже не все знают, что именно я сделала. Снова и снова прогоняю все это мысленно, но тщетно. Надолго меня не хватает. Чувство, что я здесь лишняя, что мне место теперь где угодно, но не в мирном и целостном обществе, вспыхивает с новой силой. Я сбегаю после того, как Сережа впрягается помогать с обедом вместо меня. Ухожу недалеко, в беседку. Обычно я тут сидела с электронкой, но теперь мне запрещено курить, поэтому просто хожу от одного края до другого, сосредоточившись на подсчете шагов. С этим нужно что-то делать, иначе я окончательно двинусь. Умом понимаю, что все это глупо, что мои реакции неуместные и какие-то гипертрофированные, ведь все закончилось. И при этом ничего не могу поделать с тем, что чувствую. Объяснить, выговориться тоже не выходит. Что я скажу Разумовскому? Ему не лучше пришлось. Со мной рядом хотя бы близкие находились. А рисковать все равно пришлось самой. Я, поморщившись, роюсь в карманах куртки. Не курить, так хоть что-то в руках держать. Но там пусто. Тогда я задираю рукав, перебираю бусины в своем браслете. В своем парном браслете, знаке верной дружбы от человека, который теперь даже смотреть на меня не может. Мало этого? Всегда есть еще. Тот, ради кого я рискнула всем, не в состоянии это принять! Чертов Птица последние дни только и может, что ворчать по поводу демона и того, как от него избавиться. Будто я — больше не я, пока на мне печать, не такая, не чистая и невинная, а какая-то испорченная, очерненная! Почему я приняла его со всеми поступками и суждениями, учила, поддерживала и была рядом, а когда это понадобилось сделать для меня, то… Я одергиваю руку, когда тени начинают обвивать браслет, впитываться в него. Дышу, пытаясь успокоиться. Так нельзя. Мне нельзя. Мы все по-своему пострадали от Кутха, нужно… Я не знаю больше, что нужно! — Забыла свою вонючку? Вздрогнув, оборачиваюсь. Папа стоит возле входа в беседку, задумчиво смотрит на меня. Улыбнувшись, киваю. — Оставила их все в городе. Теперь мучаюсь. — Ну да, — скептически бормочет он, но не уходит. Наоборот, двигается в лавке и садится. — Слушай, Аська, я знаю, что ты не привыкла со мной сильно откровенничать, но все равно спрошу. Что с тобой? Слепой не увидит, что ты сама не своя. Не хочешь мне говорить, расскажи матери хоть. — Все нормально, — отвечаю, присев рядом. — Просто… Много всего произошло. Ты же знаешь. — Он тебя обижает? Я удивленно смотрю на отца. — Что? Ты про Сережу? Нет, конечно, нет. Меня Олег таким приемам учит, что никто уже не обидит. — Что тогда? — Все хорошо, пап, я… — начинаю было, но прерываюсь. У меня больше нет сил врать. Ни моральных, ни физических. — Ась, в чем дело? Что за проблемы? — Он неловко треплет меня по плечу. — Давай рассказывай. Вместе разберемся. Я же вижу, что тебе паршивит. Если не Разумовский, то что? С работой напряг? Или из-за этого похищения? Ну давай я поспрашиваю у знакомых насчет психологов этих ваших, наверняка кто-то знает толкового. который поможет… — Я беременна. Папа замолкает. Некоторое время ни он, ни я не произносим ни единого слова. Из-за этого становится слышно, что с другой стороны дома что-то происходит. Видимо, все готовятся к обеду. На несколько секунд из-за угла появляется Сережа, но тут же тормозит, увидев, что я не одна. Махнув ему рукой, вновь смотрю на папу. Тот берет мою руку, разворачивает так, чтобы видеть кольцо на ней. Я его не снимала даже в Сибири. Можно сказать, что оно прошло закалку через огонь, воду, медные трубы, проклятый туман и кровь демонов. — Предположим, что я проникся вашими новомодными тенденциями и не оторву ему башку за то, что заделал ребенка, не женившись, — задумчиво произносит отец. — Проблема в чем? Отказывается от малого? Тогда все-таки оторву башку. А детенка сами воспитаем. Ты же не одна. — Он не отказывается. Сережа рад. Получилось незапланированно, но… И это девочка. Ева. — Та-а-ак, — протягивает папа. — Что тогда? Анализы плохие? — Нормальные. Сердце пошаливает, но это наследственное и решаемое. — Ася. Не держи меня за дурака. С этим мать справляется. Что с тобой случилось? Я отвожу взгляд, смотрю на свои руки. Появляется желание пойти и вымыть их с мылом, будто под ногтями есть засохшая кровь. Тряхнув головой, пытаюсь объяснить: — Я… Было сложно, когда напали эти сектанты. И потом. И… Мне пришлось действовать самой, решать самой. — У тебя, насколько помню, нет особых проблем с самостоятельностью. Не подумай, я понимаю, что было тяжело. Я стараюсь не спрашивать лишнего, но… — Дело не только в этом. Я… Я узнала про беременность незадолго до того, как напали, и даже сказать не успела. А потом еще столько всего навалилось, я хотела прервать, а потом еще девчонка та, которую тот псих чуть не убил, и мне пришлось сидеть с ней рядом и зажимать руками перерезанное горло, а я знала, что все равно при этом убийцу спасаю, и все равно держала. — Ася… Но я не останавливаюсь, меня уже несет дальше. Изо рта вырывается все, что я так долго не могла позволить себе прожить и пережить, заталкивала как можно глубже. — И сектанты попали к нам не просто так, их пустил один из наших охранников, он все устроил. Мы узнали личность, и я… — Из горла вырывается всхлип, но я продолжаю смотреть на свои дрожащие руки и не останавливаюсь. — Я застрелила его. Ровно в голову. Меня Олег учил всякому, потому что иначе нельзя, иначе меня саму могут… И я застрелила того человека, я просто взяла со стола оружие и нажала на курок, и я ничего не чувствую сейчас, хотя должна же, наверно. Но он предал нас, из-за него все случилось, он пустил кровожадных тварей в наш дом, и я подумала о дочери и… А потом… — Судорожно выдохнув, стискиваю кулаки. — Потом они напали снова, и убили мою подругу, ранили Шуру. Помнишь парня с синими волосами? Он приезжал со мной часто в последний год. Они стреляли в него, и я… Я и тогда зажимала раны, пап, пока «Скорая»… Я держала в руках мертвое тело подруги, а потом вломилась в морг к ней, потому что… Мне нужно было, я… Я делала все, чтобы вернуть его, я делала все, пап, я… Он прерывает мой поток объяснений, твердой рукой прижимает к своей груди, и я ломаюсь. Больше даже признаю, что во мне не осталось ничего целого, и сейчас приходится ползать и собирать все по кусочкам, чтобы жить дальше. Потому что все закончилось, все это действительно закончилось, и нужно жить. Но у меня ничего не получается. Я будто застряла в тех днях, в Сибири, где все было относительно понятно, где была цель, ради которой можно использовать любые средства. Но эту часть отцу уже не озвучиваю, я вообще ничего не озвучиваю, только реву. Мне снова пять, снова разбитая коленка, снова папа обнимает и гладит по голове. И я не говорю про одержимость, про ее последствия и отношение окружающих. Это явно лишнее. И не говорю, что смерть Тири и ранение Шуры, возможно, тоже моя вина. Я недооценила Хольта. Нужно было сделать по-другому, перетянуть на свою сторону или вовсе дать Птице избавиться от него сразу. Я должна была предвидеть. Должна была устроить все лучше. Одержимость стала лучшим пунктом в моем надрывном списке. Вот настолько был паршивый месяц. — Слушай, — негромко говорит папа, когда слез во мне уже не остается. — Было бы неплохо, если бы ты не скрывала все это от нас. От меня хотя бы. Олег молодец, что учит. Пусть учит. И мелкую пусть научит, когда время придет. Аська… Ты не помнишь, ты только родилась тогда, но в девяностые и позже было тяжело. Приходилось делать всякое. Жена и трое детей, кризис. Там не до моральных принципов. Я только не думал, что ваша эта карма так обернется, что моей дочке придется тоже в людей стрелять. — Я не хотела, — хрипло шепчу. — Я бы не стала, но он… — Но он крыса, — прерывает меня отец, уткнувшись подбородком в мою макушку. — А тебе пришлось защищать свою семью, дочку. О чем тут вообще говорить? Мы с такими… Кхм, не важно. Ась, я не знаю, что бы сделал в свое время, если бы из-за кого-то с мамой что-то случилось. Уж точно в голову бы не ограничился. Ты защищала свой дом. Незачем из-за крыс так убиваться. А остальное… Давай все-таки мозгоправа наймем? — Да есть один, — всхлипываю я. Методы у него, правда, сомнительные. Но частично действенные. — Чего тогда работает паршиво? — Это… Не быстрые процесс. Пап, я… — Так. — Он отстраняет меня и очень серьезно смотрит в глаза. — Заканчивай сырость разводить. Ты умница. Ты сделала все правильно. Я знал, конечно, что ты из всех четверых самая храбрая, но не представлял, насколько. Ася. — Папа кладет ладонь мне на макушку. — Ты молодец. Ты действовала верно, защищала свою семью. Мою внучку. Тебе не в чем себя винить. Я пытаюсь возразить, но он качает головой и повторяет: — Не в чем. Я тобой горжусь, Ась, ты… Я еще и самая непослушная, потому что не разводить больше сырость не получается. После его слов меня прорывает опять, и я уже сама лезу к папе в объятия. На сей раз это недолго, больше как афтершок. Мне не в чем себя винить. Я сделала, что могла. Я старалась. Никто не может сказать, как бы поступал на моем месте. — Еще есть какие-нибудь признания? — спрашивает папа спустя несколько мгновений после того, как я затихаю в его руках. — Я выхожу замуж за человека с раздвоением личности, — отстраненно говорю, закрыв глаза. — Так, — вздыхает отец. — Это… Кое-что объясняет. Надеюсь, вторая личность хоть мужик? Или сорокалетняя кошатница? — Мужик, — отвечаю, нервно хихикая. — Пап. Я хотела сделать сюрприз. Ну, с новостью о Еве. Коробочку с тестом подготовила. Отец встает и протягивает мне руку, помогает подняться на ноги. — Сделаю вид, что удивился, — говорит он, потрепав меня по голове. — Пойдем в дом через другой вход, умоешься. Что со свадьбой-то? — Думаю. Я, блин, скоро в платье не влезу, — жалуюсь, растирая щеки. Папа приобнимает меня за плечи и ведет в сторону дома. Ощущение такое, будто я решила за медведем спрятаться. — А тебя тошнит? — спрашивает он. — Есть все можешь? Дай угадаю: от рыбы воротит? — Ага. Маму тоже? — Все четыре раза. Давай я тебе борща сварю. Маму выручало. — Давай. Только с курицей. Папа открывает передо мной дверь и бормочет: — В роддоме тебя подменили, что ли? Я быстро умываюсь и крадусь мимо стола, выставленного на улице, в пристройку, чтобы забрать коробку, перевязанную розовой ленточкой. На выходе сталкиваюсь с Сережей, который застывает, всматриваясь мне в глаза. Без сомнения, красные и опухшие, если только живительный дым от мангала, пыхнувшего мне прямо в лицо по дороге, не помог. Я заверяю, что все нормально, и расскажу потом, беру его за руку, направляясь к столу, где собрались уже все. Собственно, из присутствующих не знает только мама, которая сидит рядом с папой. Я сообщаю, что у меня есть маленький сюрприз и вручаю им коробку. Спустя мгновение двор оглашается радостным маминым криком. Папа искренне делает вид, что впервые слышит. Присмотревшись к электронному тесту, поднимает глаза на Разумовского и говорит: — Ну что, зятек. Обсудим, почему моя дочь до сих пор не замужем? Сережа нервно улыбается и, видимо, немного скучает по Кутху.