Аномалия

            Начало официальной учёбы, интенсивная подготовка к экзаменам и сессии, летние каникулы, осенний семестр, снова учёба, очередная сессия — и наконец-то весенние каникулы, выпускная церемония, “прощай, первый курс”.             Коноха чувствует, как открывается второе дыхание, когда с чистой совестью освобождает место в общежитии и впервые за долгое время навещает родителей. Они долго сетуют на его худобу, заставляют съесть половину “праздничного” стола и отправляют отсыпаться, прося оставить вещи в чемодане в покое.             — Потом разберёшь, — выдыхает мама и треплет Коноху по волосам. — Тебе бы постричься. Отрастил волосы, глаза закрывают.             — Да мне нормально, — смущается он, нехотя признавая правоту: ему бы не помешало убрать пару сантиметров.             Коноха обещал себе сходить в парикмахерскую больше полугода, сразу после летних каникул, но осень втянула его в учёбу почти мгновенно и не отпускала вплоть… вплоть до конца первого курса.             Он выбрал китайский язык, но вопреки страшным сказкам о том, что университеты выбивают душу и землю из-под ног, на первом курсе они медленно погружались в лингвистику, посещали практические курсы, изучали теорию и географию страны. Ничего сверхъестественного или супер сложного.             Вполне возможно, что, если бы Коноха поступил в Токийский, то спустя всего пару месяцев добровольно подал заявление на отчисление и ушёл в репетиторство. И ни за что бы в жизни себя не осуждал за такое решение.             Но из-за того, что его жизнь протекала достаточно спокойно, размеренно, с периодическими отвлечениями в сторону вечеринок, походов в бары и караоке, всё было… хорошо. За исключением мозолящей глаза красной нити.             Ему стоило огромных усилий притвориться, что всё в порядке.             На самом деле ему почти сразу стало очень неспокойно на душе, и он почувствовал дрожь в руках и лёгкое головокружение вперемешку с тошнотой. Ком встал поперёк горла. В ушах постепенно нарастал гул, будто жужжание насекомых, бьющий по барабанным перепонкам, стреляющий в виски тупой, неприятной болью.             Ему пришлось опуститься на колени и выставить перед собой раскрытые ладони, чтобы ощутить опору. Дышать было невероятно трудно; приходилось делать медленные вдохи и выдохи через рот, буквально процеживать сквозь зубы свистящий воздух.             И если бы к нему вовремя не подбежал тот самый шумный студент по обмену, то Коноха бы расплакался от страха, потому что решительно не понимал, что с ним: он думал на вернувшуюся аномалию, последствия исчезнувшей и появившейся заново нити. Воспоминания из обрывочных форумных историй, которые никогда не заканчивались хорошо, только вдавили педаль газа сильнее в пол.             Тогда ему сказали: “Поздравляю с первой панической атакой”.             Конохе такие поздравления были ни к чему.             Всё в порядке? Коноха Акинори, ты совсем тупой?             И, пожалуй, он был особенно тупым, когда соглашался на вечеринку в честь окончания первого курса. Бокуто тем не менее переполняли эмоции: во-первых, он пережил целый год в университете и не вылетел, во-вторых, Акааши наконец-то выпускался со школы.       “это чёрт возьми капец какой повод коноха” 17:54       “я буду умолять акааши поступить в тот же университет в котором сам учусь” 17:54

“бо, он не хочет в спорт” 17:56

      “откуда ты знаешь??” 17:56

“просто знаю?...” 17:56

“не дави на него пожалуйста” 17:57

“а на вечеринку я подойду да. напомни адрес пожалуйста” 17:59

            Конечно же, Коноха не знал, чего ожидать. Наверное, потому что он был уверен в том, что Дайшо Сугуру недолюбливали и вряд ли стали бы куда-то приглашать, особенно на такие мероприятия, на которых всего лишь одного недовольного лица достаточно, чтобы чувствовать себя дерьмово.             С этим могли бы, по скромному мнению Куроо Тетсуро, прекрасно справиться некоторые “раздражающие, но ужасно привлекательные” ребята из Карасуно. Кого уж Куроо считал “раздражающим, но ужасно привлекательным”, знать особо не хотелось.             Просто тот уровень депрессии, которого бывший капитан Некома достиг за пару мгновений, стоил отдельного внимания.             Чуть позже Бокуто отвёл Коноху в сторону, дыша перегаром через раз, и опалил горячим шёпотом щёку:             — Короче, ты же помнишь вредного Тсукишиму, да? Белобрысого очкарика такого? Он, оказывается, родственная душа Куроо-бро. Только я тебе ничего не говорил, ты меня понял?             Коноха лишь слабо кивнул и присосался к бутылке пива.             Теперь уровень депрессии был целиком и полностью оправдан. Не самая приятная личность, но Бокуто пылал уверенностью, что Тсукишима — неплохой парень. У Бокуто, в целом, не возникало сильных антипатий к кому-то, либо он просто о них забывал. Поголовно все — “неплохие парни”.             В целом, Коноха втягивается сразу, как только градус алкоголя увеличивается и согревает изнутри. Наружу вырываются и смех, и глупые пьяные улыбки, и он, может, не совсем себя контролирует, но отвлекается на разговоры и старые и одновременно новые знакомства.             В какой-то момент его уносит толпой в сторону шумной гостиной, голова кружится от количества выпитого, так что Коноха запоздало понимает, что его температурит: щёки горят красным, на лбу выступает испарина, футболка неприятно липнет к спине. Он цепляется за стену, опуская глаза вниз.             Акааши заметил первым.             Он вообще всегда отличался внимательностью к окружающим.             — Что случилось? — спины касается ладонь, и Коноха вздрагивает. На контрастах она кажется ледяной. — Тебе нехорошо?             — Я не знаю, — честно признаётся он и поднимает взгляд на взволнованное лицо Акааши. — Ощущение, будто я перепил.             “Ощущение, будто я перепил” не равно “Ощущение, что я сейчас откинусь”.             Он обращает внимание на свою ладонь: на мизинце не просто нить — металлическая проволока. Она обвивает палец, будто змея, и становится неприятно из-за кольнувшей внутри боли.             Да что за чёрт?             — Я сам разберусь, — Акааши отходит в сторону, напрягаясь, пока Коноха вспоминает, с каких пор… С каких пор Дайшо, мать его, Сугуру участвует во всяких вечеринках? И почему память так охотно тянется своими руками к отголоскам чужого голоса, чуть ли не млеет перед ним? Почему… так отчётливо, словно между ними не было целого года затишья?             — Пусть он сам с собой разбирается, — неразборчиво говорит Коноха, не смотря на Дайшо. — Акааши, поможешь мне? Хочу подышать свежим воздухом.             — Стоять, — Дайшо вклинивается между Акааши и Конохой, преграждая путь.             Он не видит, что происходит: Дайшо прожигает Акааши взглядом, они будто общаются между собой на лишь им понятном языке, после чего Акааши… послушно отступает в сторону, пусть и не расслабляется совсем.             Следит напряжённо, хмурится.             Какого хрена, Акааши Кейджи? Что за предательство?             — Пошли, — почти рявкает Дайшо, крепко держа Коноху под локтем. — Разговор есть.             — Знаешь, на чём я твои “разговоры”...? — шипит тот, проглатывая последнее слово, потому что его тянут за собой, и он сбивается. — Я тебя щас пну.             — Я даже не знаю… — он не останавливается, но бросает на него взгляд через плечо. — И почему я скучал по таким выпадам?             — Потому что ты придурок, — заключает Коноха и затыкается.             — Может быть.             Уличная прохлада помогала почти как кусок пластыря на треснувшем стекле. То есть — ни черта. Коноха сбросил с себя руку, отходя на несколько шагов вперёд, и протяжно выдохнул. Ну, и что ему делать? О чём Дайшо хотел с ним поговорить?             — Ты реально… не замечаешь?             — Чего я не замечаю?             Стоило ему повернуться к Дайшо, как он замер: тот стоял с поднятой вверх рукой, и, присмотревшись, Коноха заметил красную нить, такую яркую, такую “настоящую”, что сначала не поверил в происходящее.             Их линии соединялись между собой, образуя “союз”.             Коноха недоверчиво посмотрел на свою руку: больше не было неприятных ощущений.             Дайшо молчал сократил расстояние между ними, опуская ладонь.             — Как такое возможно?...             Нет, правда, что произошло?             Это было на грани чего-то фантастического. Больше всего Коноха испугался растерянного взгляда Дайшо после слов: “Ты не замечаешь?”. Будто тот всё ещё сомневался, озвучивать или нет, а когда получил ответ, то сильно пожалел, что не мог останавливать время и пространство или стирать людям память.             Взгляд был не просто растерянным — болезненным.             — Так ты видишь, — скорее утверждение.             И следом наступило облегчение.             — Это всё равно ничего не меняет между нами, — Коноха нахмурился.             Он чувствовал, как от Дайшо пахнет крепкими сигаретами.             — По-моему, многое меняет.             — Мы с тобой не общались больше года.             — И что?             — И ты сказал, что мы всего лишь аномалии, что это ни к чему не обязывает.             — Но так и было.             — А сейчас что? — Коноха выдавил напряжённую улыбку. — Что, теперь хочешь восстановить наше общение? Сделать вид, что мы с тобой “нормальные”? Вписываемся в общество? Это не так работает.             — Я понимаю, — медленно кивнул Дайшо, понижая голос: — Ты ведь тогда признался мне. Я слишком поздно это понял.             — Я тебе не признавался, — хмыкнул Коноха. Жар постепенно проходил, и он чувствовал себя гораздо лучше. Возвращалась ясность сознания, несмотря на опьянение. — Я просто спросил, что будет, если я считаю тебя красивым. И всё.             — Точно, я забыл, — он спрятал руки в карманах. — Мы же не умеем говорить прямо.             — Иди в задницу. Будь добр.             Слишком… многое произошло за всё то время, что они не общались друг с другом. И вопреки добрым историям со счастливым концом, когда главные герои воссоединяются, признаются в любви, страстно целуются и обнимаются, они всё ещё жили в реальном мире, в котором так… не бывает.             По крайней мере, не сразу.             Не через день, неделю или тот же месяц.             На такие вещи выделяется гораздо больше времени, и даже оно не имеет особого смысла. Восстанавливать общение, заново узнавать друг друга, отпускать обиды — на всё это нужно желание.             — И что же мы будем делать?             — Ты у меня спрашиваешь решение? — Коноха вопросительно вскинул брови. — Или что? Ты мне скажи, раз самый умный.             Дайшо выдохнул, прикрывая глаза.             — Давай попробуем?             — А ты хочешь?             — Да.             Коноха закрыл лицо прохладной ладонью. Наружу вырвался невольный мученический стон.             — Ты хотя бы в каком университете учишься?             — Ну, как и ты: не в Токийском, — смешок.             — Я понять не могу: тебе жить надоело?