Аномалия

            Скорее всего, вы бы посчитали Акааши Кейджи банальным, но ему нравилось думать о своей будущей родственной душе.             Воображение работало вовсю, подбрасывало образы за образами, и Акааши метался между разными вариантами. Например, стиль в одежде: классический, спортивный или повседневный? Его родственная душа предпочитала комфорт или, в первую очередь, думала о том, чтобы выглядеть эффектно и красиво? Следила ли она за последними новинками в мире моды или любила винтажные вещи и затяжные походы по сэконд-хэндам?             А музыка… Интересно, они бы слушали вдвоём саундтреки к зарубежным фильмам, особенно тех, что были хитами девяностых, делились бы своими впечатлениями и ассоциациями? Озвучивали бы вслух самые любимые строчки?             Думать о характере было ещё интереснее: полная противоположность, шумная, активная и безумно энергичная? Или же концентрация спокойствия, рассудительности и интеллектуального юмора? Или сложное, но не менее привлекательное сочетание несочетаемого?             Родственные души обычно понимали друг друга с полуслова, полувзгляда, но Акааши такое казалось утопичным: даже если вы подходите друг другу на сто процентов, вы всё равно будете о чём-то спорить, расходиться во мнениях или молчать до последнего из-за чувства обиды. Это больше человеческая природа, и соулмейты были не причём.             А Акааши пусть и был мечтателем, но никогда не забывал о реальности.             К сожалению или к счастью.             Но было бы очень здорово, если бы они вместе разделяли и хорошие, и плохие моменты, несмотря на разные характеры и не всегда совпадающие мнения.             Акааши не замечал, как проводил за размышлениями большую часть времени и почти в любом коллективе получал статус “витающего в облаках” или “скромного и немного рассеянного” парня.             На таких обращают внимание в самую последнюю очередь, потому что они и не отсвечивают, прячась где-то за учебниками, тетрадями и чужими спинами. Про таких даже преподаватели забывают, пока не спросишь.             Иногда это раздражало, потому что если Акааши хотел, то легко концентрировался, “заземлялся”: даже если что-то не было и вполовину таким интересным, как вымышленные образы и “идеальные” реальности в голове. А иногда он просто закрывал глаза и игнорировал это: да, “не от мира сего”, и что?             Его красная нить проявилась не сразу, в отличие от сверстников, которые заговорщическим шёпотом обсуждали своё будущее и смущённо смеялись. О таком было не принято говорить в открытую, но люди всё чаще и чаще отказывались от старых установок и диктовали свои правила.             Это даже радовало, потому что Акааши было интересно.             Он слушал чужой шёпот, пропускал чужое волнение глубоко под кожу; и когда наконец-то заметил, что красная линия окольцовывала мизинец и охотно тянулась вперёд, к невидимому соулмейту, то почувствовал большой прилив вдохновения.             Он делал ленивые скетчи на полях учебников и тетрадок, прикусывая кончик автоматического карандаша, и раз за разом добавлял новые детали: ямочки на щеках; веснушки; непослушные кудри; длинные прямые волосы; мягкие изгибы полных губ; хмурые брови. От твёрдого ластика бумага истончалась, просвечивала, но Акааши это не беспокоило.             Конечно же, он понимал, что фантазии были всего лишь фантазиями.             Это почти как общаться с незнакомым человеком в Интернете, который не записывает голосовые сообщения, не присылает фотографии и вообще мало рассказывает о себе, но ты невольно задумываешься, как он выглядит, и самостоятельно выстраиваешь образ с нуля.             Потому что мы не можем общаться с “пустотой”.             И когда фантазии встречаются с реальностью, ты испытываешь что-то между удивлением и, может, разочарованием. А может, ты просто радуешься, потому что человек соответствует твоему воображаемому идеалу “от” и “до”.             Если бы Акааши Кейджи сказали, что он постепенно превращается в одержимого или вообще маньяка, он бы не расстроился. Во всяком случае, думать и представлять не запрещено. Мечтать — тоже.             У каждого свои способы саморефлексии и досуга.             Академия Фукуродани, первый год.             Шестое апреля.             Новая ступень ко взрослой жизни приветствовала Акааши Кейджи серыми пиджаками, тёмными брюками и удушающими галстуками. Он терялся среди активных первогодок с горящими глазами и рассеянных и уставших старшеклассников, приглашающих в секции и кружки. От последних веяло ностальгией, страхом перед экзаменами, предвкушением университетских тусовок и первых подработок.             Один из таких старшеклассников подошёл к нему, присматриваясь к росту, и с бодрой улыбкой протянул несколько разноцветных листовок со спортивными клубами. Акааши слабо кивнул, опуская глаза и рассматривая приглашения. Баскетбольный, футбольный, теннисный…             Больше всего заинтересовала последняя листовка: волейбольный клуб Академии Фукуродани. Это была обычная фотография, которую особо не ретушировали, но зато подобрали хороший ракурс: парень на развороте “завис” над сеткой, соприкасаясь раскрытой ладонью с поверхностью мяча, и широко улыбался, будто был рождён для этого момента. Волейбольная форма подчёркивала красоту мускулистых плеч и крепких ног.             Сердце пропустило слабый удар.             Акааши поймал себя на мысли, что ему хотелось улыбаться, просто смотря на него.             Безумно красивый и солнечный человек, который был совсем не против “прицела” камеры и наслаждался вниманием к своей персоне.             Чуть позже он познакомился с ним лично: Бокуто Котаро, второй год старшей школы, капитан волейбольного клуба. Невыносимо громкий, с заразительным смехом и самыми крепкими объятиями, способными выбить весь воздух из лёгких.             Родственная душа Акааши Кейджи.