Времена грез 4 том

— Ты отмечена Соларом, Ребекка. Вкрадчивый голос звучал восхищенно, почти благоговейно, перед той, что должна сама благоговеть, почтенно склонив голову перед алтарем и внимая словам, гулко звенящим среди каменных стен церкви. Лики над головой в обрамлении золота смотрели на паству снисходительно, как на расшалившегося ребенка, но по-доброму, будто на самое любимое чадо. Так смотрели на Ребекку и все остальные. Отмечена. Отмечена. Девочка слышала это не впервые, каждый новый знакомый и просто случайный человек напоминали ей об этом как о тайне, в которую почему-то посвящены абсолютно все. Она — часть божественной силы, она — часть веры, стала ей как только родилась на свет бледной, как снег, без единого цветного пятнышка или родинки, и с тех же пор, как крик дитя разнесся по больнице, Ребекку одевали в выбеленные ткани, невольно вынуждая с малых лет следить за собой и особенно аккуратно выходить на избравший ее свет. Она особенная, не такая, как все, всё должно передавать эту чистоту. — Вам бы ее в монастырь отдать, там уж о ней позаботились бы, как о святыне. Священник доверительно коснулся плеча набожной матери, молитва, шепотом гудящая рядом, прервалась, вынудив женщину почтенно склониться и улыбнуться так ярко, словно сам Солар передал пожелание спрятать свое чудо в надежной и неприступной обители целомудрия и религии. Ребекка рассчитывала, что мать не решится прислушаться к совету, ведь это неизбежно отберет возможность хвастаться дочерью и показывать ее на праздниках, нарядив в кружева как дорогую куколку в витрине на показ, но после нескольких месяцев переговоров и поисков самого почтенного и важного монастыря девочка послушно собрала вещи в крохотный чемодан, чтобы предстать на пороге древнего кабинета матери-настоятельницы. — Такая редкость, такое благословение! Осмотрев Ребекку с ног до головы, старушка довольно погладила ребенка по спине и едва не обняла на радостях. Родная мать, сверив документы, скоро попрощалась, улыбаясь еще ярче, чем раньше. Сделав выгодное, долгосрочное вложение и став частью уважаемого религиозного общества, она посчитала свой материнский долг выполненным. В то время как матери-настоятельнице только предстояло вырастить из Ребекки умелую священнослужительницу. Девочка ожидала от обучения многого, но не ранних подъемов, не труда в саду, от которого грубели пальцы, и не долгих, изнурительных молитв, заставляющих голос хрипеть. Порядок монастыря, его сложная система работы и уроков подхватили Ребекку ворохом непривычных правил, расписанием утренних и вечерних служб, указаний к праздникам, постами по несколько месяцев и старыми томами жизнеописаний, любовно хранящихся на полках в пыльном закутке настоятельницы. Каждая свободная минутка была расписана делом, настоящим, важным, будь то прополка цветников или занятия в хоре. К этому по началу было очень непросто привыкнуть, ноги ныли от количества ходьбы и лестниц, голова пухла от заучивания стихов. Разум искал покоя, отдушины, радостей, и вскоре они нашлись в таких же, как Ребекка, детях, оказавшихся на попечении веры. — Диди, кажется, у меня нос сгорел. Поднявшись среди грядок с крохотными пучками лекарственных трав на высохшей за день земле, девушка опасливо коснулась спинки носа. Кожу неприятно защищало. — Мы ж тебе его мазали, чтоб не сгорел, и ты всего полчаса на улице и то почти в тени! — Ну… вот. Повернувшись к подруге, Ребекка жестом указала на раскрасневшееся лицо. Смуглая, будто южанка, послушница, отложила лопату и склонилась к наклевывающемуся ожогу. Темные глаза сощурились, пытаясь разглядеть, насколько далеко зашла проблема. Длинные, черные как уголь ресницы дрогнули. В глубине души Ребекка всегда страшно завидовала этому выразительному взгляду, ее ресниц не было видно вовсе, а Диди, в свою очередь, мечтала о миловидной внешности подруги и ее шелковистых волосах, которые можно было прочесать без боли. — Э-эх, не помогло средство, а на рынке говорили, что защитит. Надо было просто шляпу брать с полями побольше. Ходила бы как гриб среди лета. — От этого крема только сгорела быстрее. — Это точно, ну ничего, на кухню зайдем, помажем еще, будешь как сметанник, и все заживет. — Опять этот кислый запах. Поморщившись, Ребекка недовольно припомнила, как отвратительно пахнет сметана в жару, и зуд от загара, словно стая муравьев копошилась под кожей. Диди же эти проблемы были совсем неизвестны, на памяти подруги она ни разу не сгорала, лишь приобретала красивый бронзовый оттенок. За это Ребекке тоже было немного завидно. Забрав с грядок инструменты, девушки разложили все по местам и не спеша двинулись по длинной крытой галерее в сторону столовой. В тени летний зной немного сжалился к благословленной Соларом, будто боязнь солнца входила в обязательный ритуал для отмеченной богом. — Пойдем вечером к настоятельнице? Она сказала, можем хор пропустить, если повяжем для нее. — До зимы еще далеко, а она уже готовит подарки. В такую жару и в пряже путаться. Сознательно не желая думать о том, почему старуха собирает свои подарки детям уже сейчас, Ребекка натянуто улыбнулась, нервно перебирая в руках деревянные четки со знаком солнца. — Зато можно послушать ее рассказы. — Да, одни и те же, по сотому разу. — А мне нравится, у нее всегда истории такие… честные, и справедливость не всегда побеждает. — Это да, хотя мы конечно должны верить в лучшее. Снисходительно ухмыльнувшись, Диди лениво потянулась, уже предвкушая свободный вечер. В отличие от подруги, вязала она неважно, но за компанию всегда ходила на вечерние занятия. Старушка настоятельница раньше сама занималась подарками, это была ее идея и ее страсть, делать что-то своими руками для каждого ребенка, оказавшегося в монастыре. Толика любви и внимания от доброй матери, капелька заботы в холодные ночи. У большинства послушниц родителей не было по той или иной причине, и даже родная мать Ребекки исчезла, стоило ей оставить дочь под чужим присмотром. Ее образ с годами вымылся из памяти девочки, и теперь, не в силах сказать даже цвет волос мамы, девушка мысленно распрощалась с родственницей, поставив на ее место мать-настоятельницу. — А-а, вы пришли. Ну проходите, я пока заварю чай. Дрожащими руками, главной своей проблемой в вязании, старуха как можно осторожнее залила воду в чайник и поставила его на крохотную плиту. Ее келья, маленький мир в отрыве от монастыря, в отдельной башенке, набитой книгами, долгое время был самым счастливым местом на земле для Ребекки. Усевшись за тяжелый дубовый стол, она раскладывала списки и схемы, нарисованные вручную, и, щелкая спицами, постепенно набирала носки для каждого жителя каменных стен монастыря, пока в уши лилась очередная история, сказка о бравых воинах, святых с несгибаемой волей, потерянных сокровищах и заколдованных принцессах, маленьком народце, который лучше не злить. Застыв в своем протертом кресле, будто памятник эпохи, настоятельница погружала девушек в удивительные приключения, от которых захватывало дух, и проводила в прошлое, такое живое и яркое, словно ненадолго подруги действительно оказывались там, чувствовали и могли прикоснуться, как к движущейся перед глазами картине. Невероятные вечера, теплые и уютные, ради которых стоило трудиться целый день, обгорать на солнце, натирать мозоли и заучивать тексты для целых ночей у алтаря. — Диди, ты помнишь те крохотные сахарные леденцы с корицей, которые она готовила нам? — Да, Бекки, конечно помню. Застыв в прохладной и будто совсем чужой келье, Ребекка глотала слезы, не в силах плакать еще больше. Она сама вызвалась прибраться здесь перед приездом новой настоятельницы, но, перешагнув порог, не смела сдвинуть ни пылинки в глупой детской попытке увековечить то немногое, что осталось от их доброй матери. Комната, в которую она больше никогда не войдет. — Давай, Бекки, нам нужно поторопиться. Времени не так много. Легкий толчок подруги, плеск воды в ведрах, тихий всхлип. Ребекка впервые ощутила себя сиротой. В делах и новых заботах сменился сезон, новая настоятельница, вступив в должность, перекроила быт и монастырь под себя, свои нужды и собственное представление о вере. Урезав питание и отправляя девушек на подработку в город медсестрами и сиделками для пожилых, она смогла получить некоторое влияние среди аристократов. Дорогие гости все чаще заглядывали на службы и праздники, а Ребекка, как главная ценность и украшение монастыря, каждый раз пела и молилась в первых рядах у всех на виду, привлекая прихожан и их щедрые средства. Вскоре эти заботы почти полностью вытеснили прочий труд в стенах. — Ты теперь совсем не видишься со мной, Бекки. Застыв во внутреннем саду среди завядших цветников, девушки неловко остановились у мраморной плиты с именами основателей. Опустив голову, Ребекка вдруг ощутила стыд за то, сколько кружев украшали ее одеяние, и насколько грязными были руки Диди. — Меня постоянно просят выступить. — Да-да, это твое место, по праву. В этот раз в голосе подруги не слышалось зависти, будто она действительно понимала, как тяжело постоянно выступать под сотнями взглядов. — А ты, Диди? — А я собираюсь уйти отсюда на днях, уже совершеннолетняя, пора искать свою тропинку. — Но где? Неужели тебе тут плохо? — Как сказать, — она пожала плечами почти безразлично, но в темную кожу, под ногти прочно въелась земля. — Для начала попробую в горничные податься, у нас тут барон набирает без опыта, научить обещал. Глядишь, выберусь из грядок, хотя б портки стирать. — Что ж, удачи тебе, Диди, — подавив ком в горле, Ребекка улыбнулась, искренне надеясь, что подруга попадет туда, где ее труд оценят и не будут прятать далеко на задворках. — Встретимся еще, я буду приходить на службы. Честно поверив словам Диди, девушка, почти трепеща, вставала у алтаря, послушно вознося молитвы Солару, и взглядом так упорно, как могла, искала знакомое лицо среди сотни, а то и тысячи сменяющихся ликов перед собой. Утро. День. Вечер. И даже праздники, всё тщетно. Сердце щемило тревогой, но Ребекка напоминала услышанные давно слова: мы должны верить в лучшее. — Хороший денек для прогулки, не правда ли? Задержавшись на месте, том самом, где последний раз встретила Диди, девушка обернулась, к собственному удивлению, увидев полного мужчину в дорогом костюме. Правила строго запрещали проход во внутренние дворы монастыря, но этот незнакомец шел по тропинкам сада вальяжно, словно у себя дома. — Простите, сир, вы заблудились? — Нет, что вы, меня пригласила сама мать-настоятельница, как главного мецената этой божьей обители. Остановившись рядом с Ребеккой, мужчина расплылся в довольной улыбке и весело подмигнул ей. Не представляя, как и о чем говорить с противоположным полом, девушка замерла, будто испуганная мышь, и лишь склонила голову, не зная, стоит ли ей благодарить за вложения или это будет слишком. — Голос у тебя замечательный, сколько ни любуюсь, все мало. Вот что значит благословенная Соларом, он поди каждому слову твоему внимает и каждой молитве особенно. — Я… я надеюсь, так и есть. Горло перехватило спазмом, как при простуде, что-то заставляло Ребекку сбежать из сада сию же минуту, но ноги словно приросли к месту. Единственное, что она смогла, это выдержать чужой взгляд на себе, пока незнакомцу не стало скучно, и он, обогнув девушку, не спеша двинулся прочь из сада, но тогда же… Ребекка готова была поклясться перед ликами святых, что на миг, на какое-то краткое мгновение мужчина коснулся ее ниже спины, где никто и никогда не смеет касаться послушниц и тем более монашек. Тело прошибло холодом, руки свело от ужаса, но, обернувшись, девушка не заметила никаких перемен в чужом поведении. Он просто шел по тропе вперед. Больше ничего. Возможно, простая случайность, он ведь довольно широкий и мог задеть краем костюма, пока Ребекка воображает невесть что. — Барон Шоу попросил тебя помочь в делах особняка. Отправишься завтра. Переложив бумаги из одной стопки в другую, мать-настоятельница тяжело вздохнула и поправила очки на пухлом носу. Взгляд не отрывался от документов, словно Ребекка была слугой, не заслуживающим внимания. — Я? Н-но как же… что я буду там делать? — Помолишься, чтобы новый дом простоял долго, и благословишь работников, которые попросят, ничего сложного, всё, чем ты занималась и ранее. Перевернув очередной лист, женщина недовольно поджала губы и отложила его. От холода в келье у Ребекки леденели руки, а ноги всё ещё дрожали от пережитого ужаса при встрече с бароном. Заметив, что послушница не слишком обрадована поездкой и не торопится уйти, настоятельница склонила голову, посмотрев на нее сквозь тонкое стекло в золотистой оправе. — Говорят, там и Диди работает. — Вы слышали? — Да, думаю она будет рада тебя увидеть. Собрав самый минимум вещей для поездки на пару дней, Ребекка утром села в кричащее бордовое авто, ожидавшее девушку с утра перед выходом из монастыря. Проводить ее никто не пришел, оно было и правильно, она ведь отлучилась ненадолго. Другие послушницы могли неделями дежурить в больницах, особенно зимой, когда отделения были переполнены больными. С таких вылазок девчонки приносили рисунки детей, маленькие подарки от выздоровевших и иногда истории симпатий, невинных переглядываний с очередным офицером, отправленным на лечение. Ребекка знала точно, это был не ее случай. — Сюда, проходите, пожалуйста, ваша комната наверху на третьем этаже. Нарочито вежливый дворецкий встретил послушницу у входа в особняк и провел внутрь, невольно вынуждая поторопиться и не задерживаться на пороге, пока Ребекка, едва не разинув рот, осматривала высокие неприступные стены, огромного размера дом и богатое убранство вокруг. По сравнению с этим местом, монастырь был лишь дряхлой сторожкой. На миг девушке стало вдруг завидно положению подруги, но ее, как и других горничных, послушница почему-то не увидела. — Здесь, прошу, хозяин сейчас спустится. Поставив чемоданчик у чайного столика, дворецкий скрылся, оставив Ребекку удивленно осматривать гостиную, предшествующую ее спальне в соседней комнате. В одно мгновение послушница вдруг очутилась посреди королевских покоев, настолько дорогих, что даже присесть было неловко. Софа, обтянутая бархатом, будто никогда не видела жильцов, но остальное… Глядя на стены, окна, выходящие во двор и добротную, но старую мебель, можно было с точностью сказать, это не новый дом. — Дитя Солара почтило нас своим присутствием сегодня! Благословенная частица божества! Громогласно поприветствовав гостью, барон вошел в комнату и, раскинув руки, представил ее другим людям, вошедшим за ним следом. Все как один в богатые, немолодые, и от их взглядов девушке сразу стало не по себе, но, сделав шаг назад, она ощутила, как чужая хватка стиснула ее руки, будто кандалы. Сердце сжалось от страха. Удар по коленям заставил упасть. Похолодев, не в силах даже дернуться, Ребекка будто со стороны наблюдала за тем, как барон распахивает халат, хватает её за волосы и задерживает голову на уровне пояса. — Молись-молись, я за это достаточно заплатил. Зажмурившись так сильно, как только могла, девушка всхлипнула и чуть было не подавилась. Желудок едва не вывернуло наизнанку, зубы инстинктивно поджались, но за это последовало моментальное наказание. Удар в живот, и снова попытка задушить Ребекку. Слезы хлынули из глаз, запах пота ударил в нос. В отчаянной, почти глупой попытке спастись, послушница и правда начала припоминать всё то, что учила в монастыре, отделяя сознание от того, что творили с телом. Воздуха не хватало, губы и горло жгло огнем, но она молилась, молилась и молилась. Снова. И снова. На следующий день и день после него. И даже дальше. Молитвы — всё, что ей оставалось, она ведь отмеченная Соларом, а значит бог особенно внимателен к ней. Солнце оставило свой след, слышит ее, защищает, внимает как собственному продолжению, своей длани среди людей, своему подобию здесь, среди смертных. Каждая молитва, каждое слово, каждая мысль и каждый день с самого рождения были посвящены свету, были отданы безвозвратно, вся жизнь была принесена на алтарь веры. Ей обязаны помочь. Сжавшись в постели в редкие минуты спокойствия, Ребекка впервые осознала, что бог не поможет. Никто не поможет. Отмеченная она или нет. Солару плевать, или он просто… смотрит, как смотрели другие, пока кандалы натирали кожу в кровь, пока трескались губы, пока ее раз за разом тошнило от запаха чужих тел, грубости, жестокости и боли. Пока ее непоколебимую веру ломали, будто кости, в непослушании. Сердце разрывалось от горя. Она вновь была сиротой. — Вот, посмотрите, отличный подарок для вас, так скажем, в честь нашего знакомства. Подняв голову, Ребекка встретилась взглядом с юношей, кажется, совсем не ожидавшим такого зрелища. Тоже богатый, прилично одетый, видимо, старший сын какого-то аристократа. — Вид у нее сейчас не очень, но поверьте, она еще невинна, я берег это на особый случай. Готов расстаться с драгоценным сокровищем в качестве залога нашей успешной сделки. Барон похлопал юнца по плечу довольно, с гордостью глядя на девушку как на свою собственность. Не в силах выдавить из себя и звука, Ребекка с ненавистью посмотрела на мужчину, уже представляя, как однажды выдавит эти глаза голыми руками, пока пальцы не проваляться во влажное месиво глазниц. — Оставьте нас, пожалуйста. Незнакомец натянуто улыбнулся, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, но весь словно дрожал в предвкушении. Довольно крякнув, Шоу погрозил пальцем. — Только не попорть, Элрик, документы еще не подписаны. — Да, конечно. Скрывшись за дверью, барон оставил их одних, как и обещал. Ребекка ощетинилась, готовясь сопротивляться до конца, ей нечего терять, и прежде чем она сможет сплести простыни для удавки, заберет хоть кого-то с собой в могилу. Но юнец даже не попытался прикоснулся к ней. Горячая ладонь расплавила металл на ноге. — Ребекка! Вздрогнув, девушка открыла глаза, вдруг ощутив, как пол под ней ходит ходуном, а темноту в каюте разбавляет тусклый свет свечи на столе. Застарелая боль схлынула, оставляя за собой опустошение. Кто-то рядом осторожно тряс ее за плечо, теплая рука сжала локоть. Голос, такой близкий и такой родной, прогнал остатки сна, остатки былых отвратительных воспоминаний, бередящих разум. Больше никому на всем белом свете она не доверяла так сильно. — Опять кошмары? — Этот ублюдок… И мы снова возвращаемся на север… — Ты убила его, Ребекка, убила, всё хорошо. — Но если бы он не решил меня подарить тебе… — Ты бы сама избавилась от него, без моей помощи. — Если бы ты не освободил меня от оков там в спальне… — Убил бы его сам. Хватит, не накручивай себя. Всё это позади. Снаружи послышалось гудение и перекличка моряков. Корабль дрогнул, окончательно останавливаясь у столичного порта. Невесомо коснувшись губами светлого виска, Элрик помог подруге подняться с постели и потянулся к вещам, заготовленным для путешествия. Они держали путь к Лисмору, а оттуда в Келлс в попытке отыскать рыжеволосую эльфийку и сына достопочтенного короля Сомны. Прокручивая наставления в голове, Ребекка в очередной раз проверила сумки и накинула дорожный плащ, но застегнуть его не получилось, пальцы совсем не слушались. Склонившись к подруге, Элрик без слов помог ей и в этом, пока девушка упрямо старалась прийти в себя после воспоминаний. — Ты не жалеешь, что бросил наследство и бежал со мной к темным? — Я бы не смог жить среди этой грязи. Точно не после того, как увидел тебя. Их взгляды встретились, и в отблеске глаз Элрика заплясало неугасимое пламя, прямо как в прошлом среди горящего поместья под звуки чужих криков и шум обрушившихся этажей. Тогда казалось, что они весь мир сожгут дотла, потому что она желала это всей душой, из мести готовая погубить всё живое на севере, а он не собирался ей отказывать. — Будь проклят Солар — Будь проклят.