Проиграл

      С очередной миссии Иллуми возвращается в поместье на несколько дней раньше, чем планировал — удачное стечение обстоятельств вкупе с профессионализмом исполнителя дало соответствующие плоды. Дома никого, кроме постоянных «узников»: Миллуки и Аллуки, перманентно запертого в подвале. Здесь некому отследить занятость Иллуми, поэтому, взвесив все «за» и «против», он устраивает себе выходной на ближайшие сутки. Работа от Золдиков всё равно никуда не денется, сколько заданий в месяц ни выполняй, а нормальный отдых точно пойдёт Иллуми на пользу — как только он убеждает себя в этом, тут же заваливается спать.       Утро начинается не с кофе, и не со стандартной тренировки для поддержания формы ассасина, а с танцев. Для новоприобретённого хобби Иллуми оккупировал зал с зеркалами, обычно используемый для отработки боевых приёмов, и даже убедил отца одобрить ему покупку новейшей стереосистемы из бюджета для бизнеса. «Разумеется, мне необходимо разучивать движения под громкую музыку для некоторых заданий», — с самым серьёзным видом доказывал Иллуми в кабинете главы семейства, — «ты всегда можешь ознакомиться с их спецификой, если сомневаешься в моих доводах». У отца нет ни времени, ни желания копошиться во второсортных — по системе Золдиков — заказах на почте старшего сына, поэтому, очень скоро, у Иллуми появилось всё необходимое почти без лишних вопросов.       Сегодня из колонок льются латинские мотивы, под которые тело Иллуми исполняет произвольную программу в автоматическом режиме. Он не учит танец, не отрабатывает технику, доведённую до идеала, но пытается вдохнуть жизнь в собственные механические движения, ревностно отслеживая прогресс в отражении десятков зеркал. У Иллуми снова не получается. Проявлять эмоции тем или иным способом — не его сильная сторона. Легко даются раздражение, злость, агрессия или алчность, а другие словно заперты глубоко внутри, под замком, ключ от которого Иллуми потерял много-много лет назад. Он выбирает самые чувственные танцевальные направления, и в любых из них неизменно остаётся самым бесчувственным элементом. Пластиковая шарнирная кукла-пустышка — с безучастным выражением лица и концентрированной тьмой вместо «нормальных» глаз, неспособной ни отражать свет, ни пропускать его в себя. Настоящая аномалия.       Музыка заканчивается, в зале повисает звенящая тишина. Иллуми замирает в последнем «па» и тут же отводит взгляд, сглатывает разочарование, подавляет закрадывающееся отчаяние. Сдаваться так просто — не в стиле исполнительных Золдиков. — Плохо. — Строго объявляет Иллуми. В голосе проступают родительские интонации. — Давай по новой.       И он отматывает композицию, принимает стойку, а затем — танцует, танцует, танцует. Порхает по залу часами напролёт. Иллуми всё-таки очарован танцами, окрылён ими, невзирая на неуспехи. Когда что-то получается, наслаждается даже крупицами прогресса.       Вот оно — полезное хобби. Не только для тела, но для души.       Идиллию утра нарушает один звонок. Необычный звонок. Тревога. Сигнализация на телефон всех членов семьи, которую могут запустить лишь дворецкие в крайних случаях. Например, если на территории объявляется слишком опасный враг, и в победе над ним нет уверенности. Эту зловещую мелодию Иллуми слышал всего пару раз.       В первый, он был совсем крохой лет пяти отроду, но ситуация запомнилась отчётливо: мать тогда прижимала его к сердцу и испуганно причитала, пока отец — ещё молодой, немногим старше нынешнего Иллуми — обещал разобраться с проблемой. Деда Зено дома не было, зато жива была бабушка, правда, с постели она уже не вставала. В тот день отец сдержал слово, пролив ручьи и своей, и чужой крови, и много прислуги полегло за сохранность поместья. По воспоминаниям Иллуми, раньше у Золдиков было гораздо больше грозных врагов. Позже их всех настигла жестокая кара — в охоте за головами Сильве и Зено нет равных.       Второй раз, к счастью, не столь примечателен, как первый. Иллуми был подростком, когда один нерадивый дворецкий запустил тревогу случайно, за что был уволен, то бишь убит, тем же днём. Цена ошибки слишком высока, чтобы спускать её с рук кому ни попадя.       Когда над фамильной резиденцией нависает угроза, Золдикам нужно либо эвакуироваться, либо присоединяться к битве — плечом к плечу с прислугой. Окончательное решение обычно за самым старшим и дееспособным из присутствующих. Сегодня, за Иллуми. И к этой ответственности он готов.       С равнодушным выражением лица, Иллуми поднимает трубку. Электронный голос монотонно уведомляет о номере телефона, с которого поступил сигнал, и о координатах владельца в момент объявления тревоги. Сад. Значит, дежурная Канария. «Достаточно далеко от поместья», — хладнокровно рассуждает он, — «успеваю вооружиться». В конце концов, как бы ни был силён противник, дворецкие задержат его на какое-то время.       Прежде чем Иллуми успевает связаться с Миллуки, он звонит первым. — Иллуми! — раздаётся визгливый возглас на другом конце провода. — Что будем делать?! — Не верещи. Я разберусь. Но ты, на всякий случай, подготовь всё необходимое для эвакуации. Если не справлюсь — сбегу и дам тебе знать. — За сумасбродное геройство или излишнюю жертвенность Иллуми всё-таки не платят.       Кажется, его ровный тон действует на Миллуки отрезвляюще, он чуть-чуть успокаивается. — Окей, хорошо. Я понял. — До связи.       В своей комнате Иллуми обвешивается иглами в подручных местах, ещё несколько зажимает между пальцами, и только тогда покидает поместье через окно. Тормозить нельзя. Чем больше умрёт дворецких — тем больше бумажной волокиты затем свалится на плечи Иллуми. Ужасно скучная обязанность послеживать за документацией, персоналом и бухгалтерией, навешанная на него сразу с наступлением совершеннолетия. Никто в семье не любит этим заниматься, но передавать подрядчикам — несолидно. Миллуки скоро восемнадцать. Может, удастся скинуть бумаги на него? В любом случае, сейчас Иллуми как никто другой заинтересован в быстром устранении нарушителя, поэтому стволы деревьев сливаются в сплошное буро-зелёное пятно из-за набранной скорости.       Когда Иллуми чувствует сильную ауру чужака, он стискивает зубы от гнева. «О нет. Нет-нет-нет-нет-нет…». Пропитанная жаждой крови, всепоглощающая, всеобъемлющая, липкая — она слишком хорошо знакома, чтобы обмануться. Вместо того, чтобы скрыть присутствие, как и планировалось изначально, Иллуми вдруг выпускает собственную ауру в полной мере — разъярённую, устрашающую, подавляющую волю. Чёрные волосы ореолом взмывают в воздух. Пускай всем в радиусе нескольких километров будет известно, насколько Иллуми зол!       Хисока останавливается, когда Иллуми молча появляется из-за деревьев. Тело фокусника потряхивает от перевозбуждения и напряжения, черты лица искажены — он на пределе, из-за боевого азарта готов броситься на кого угодно в пределах досягаемости. Аура Иллуми красноречива, предупреждает опрометчивые действия. На плечо Хисоки закинуто тело Канарии — одному дьяволу известно, зачем и к кому он тащит несчастную дворецкую. Активированный гё подсказывает Иллуми, что она перевязана банджи-жвачкой. Значит, ещё жива, просто без сознания. Банджи-жвачка также протянута к верхушке одного из деревьев — путь для тактического отступления Хисоки. Жаль, его мерзкую технику не перебьёшь никакой булавкой.       Иллуми не заговаривает первым, но стоит твёрдо, в боевой стойке. Ждёт хоть каких-то оправданий. Или нападения. Хисока тоже почему-то не спешит открывать рот. Его лицо, как обычно в таком состоянии, обезображено кровожадной улыбкой, но в глазах блестит что-то вроде досады. — Не ожидал тебя встретить, — наконец признаётся он.       «Абсолютная правда», — понимает Иллуми. Они ведь переписывались несколько дней назад. Хисока сообщил, что Киллуа с Гоном покинули Небесную Арену, поэтому он больше не приглядывает за детьми. В ходе того же разговора Иллуми проронил, что сам будет занят ещё по меньшей мере неделю.       Как смеет Хисока использовать эту информацию против его семьи? — Смерти ищешь? Могу организовать. — М-м, нет, сегодня умирать не хотелось бы. — Наигранно любезно отклоняет предложение Хисока. Его тело источает убийственную ауру вопреки сказанному. — Просто искал интересные игрушки. Ваши дворецкие, кстати, неплохо справляются — было бы их сразу несколько, пришлось бы уже попотеть. — Затем он капризно добавляет. — Но ты как-то слишком быстро решил испортить мне всю малину.       Иллуми крепко сжимает в руках булавки, рискуя их переломать. — Ты думаешь, мы бы позволили тебе просто устроить кровавую баню на нашей территории? — шипит он. — Ты хоть представляешь, сколько времени уходит на обучение дворецких? А сколько бумаг мне придётся заполнить после их смерти?! — его волосы трепещут над головой, как от резких порывов ветра. — Я, блять, ненавижу бумажную волокиту. — Я думал, что за мной придёт другой Золдик. — Рассеянно оправдывается Хисока, постукивая картой по бедру. — Ну, знаешь… — невинная ухмылка, — с волосами посветлее, в идеале.       Лицо Иллуми заметно мрачнеет. Ну да, ну да, никакого сочувствия в этом доме. Никогда не было — нечего и начинать. — Придётся тебе довольствоваться тем, что есть.       Нет проблемы расправиться с Хисокой прямо здесь и сейчас. Иллуми в резиденции, которую знает, как свои пять пальцев, и — не чувствует, но уверен — он не один. Дворецкие уже заняли позиции по кустам и за стволами деревьев, не показываются, ожидают приказа к атаке. А пока отчуждённо созерцают цирковое представление, так некстати разворачивающееся перед ними.       В сложившихся обстоятельствах, Хисока опасен, но гарантировано не жилец. Понимает ли он это? Вряд ли. С чувством самосохранения Хисока всегда был на «Вы». Зато Иллуми понимает его положение прекрасно, но легче никому не становится. Похоже, ему одному придётся думать над тем, как теперь вывести этого идиота с территории поместья живым.       Что может сделать Иллуми, не спровоцировав столкновения? Разве что блефовать или убеждать с пятидесятипроцентным шансом на успех. Лучше в совокупности с гипнозом, для которого Иллуми и устанавливает стабильный зрительный контакт. В чёрных безднах возникает подобие спиралей. Догадывается Хисока или нет о замысле оппонента, но взгляда он не отводит, только щурится из любопытства.       Всё или ничего. — Итак, ты догадываешься, что продолжать бесчинствовать я тебе не позволю. — Нарочито спокойно рассуждает Иллуми. — Так не проще ли разобраться друг с другом снаружи? Ни к чему наводить беспорядок в любимом саду моей матери. И положи Канарию. — В следующее предупреждение он вкладывает умеренную угрозу: — Но ещё один шаг вперёд — и мы нападаем немедленно. Ты умрёшь сегодня, Хисока. Это я тебе гарантирую, слово Золдика.       Аура вокруг Хисоки сгущается чернее тучи, улыбка растягивается до хищного оскала. Запугать его невозможно, зато как легко распалить! Настроение экстраординарного фокусника бывает ужасно заразительным для самого Иллуми. Жажда битвы невольно пробирается и ему под кожу, однако стальная выдержка тут же пресекает возможный азарт. Необходимо быть неприступной скалой в глазах оппонента, иначе не победить.       Иллуми задаёт правила игры.       Хисока им подчиняется.       И рука Хисоки действительно лениво вытягивается, чтобы в следующее мгновение небрежно уронить бессознательное тело. Его техники рассеиваются, выражение лица меняется: оскал постепенно тает, глаза тускнеют, как светлячки на рассвете. Хисока демонстративно разворачивается, будто не желая мириться с поражением, и направляется в обратную сторону неспешной походкой от бедра. — Ну, пойдём выйдем, уважаемый Золдик.       Безоговорочная победа. Волосы Иллуми наконец опускаются на оголённые майкой плечи, и он расправляется, но расслабляться пока рано. Прежде чем направиться за Хисокой, вдруг холодно приказывает: — Гото, выйди. — Да, господин.       Из ближайшего куста возникает старший дворецкий. Хисока оглядывается. — Никто из прислуги не должен преследовать нас. — Будет исполнено. — Отчеканивает Гото. — Что прикажете делать с Канарией? — Хм? — Иллуми уже отвлекается на сообщение к Миллуки, так что отвечает не сразу. — А, да. Приведите её в порядок. — Будет исполнено.       Не теряя ни секунды, абсолютно все присутствующие дворецкие деактивируют зецу и показываются из укрытий. Кто-то подходит к Канарии, кто-то сразу возвращается на покинутый пост. В воздухе повисают сдержанные рабочие переговоры. Иллуми нагоняет нарушителя и замечает, как заново разгорается пламя в зрачках Хисоки, застывшего в иступлённом восторге. — О, их немало… — бормочет он, — было бы интересно. — Иди, куда шёл. — Раздражённо подталкивает Иллуми.       Хисока безропотно подчиняется, всё ещё под впечатлением.       Некоторую часть пути бок о бок они обоюдно молчат, разве что буквально не искрятся негативными эмоциями. Тяжёлые ауры то переплетаются клубком змей, то кусаются меж собой дикими волками, соперничают до бесконечности. Жажда крови разъедает Хисоку изнутри, и у самого Иллуми чешутся кулаки, но держится он заметно лучше — если бы не хвалённая выдержка, давно бы придушил придурка. Или обругал с головы до пят. Видимо, угадывая чужое настроение, Хисока решает, что лучшая защита — это нападение. — Ну и что ты здесь забыл?!       Эффектный приём. Иллуми и в правду ошарашен подобной наглостью. За неимением никакого желания подбирать эффективную тактику для перепалки, он идёт по простому пути — язвительного сарказма: — О, даже не знаю. Может, я здесь живу? — Ты не должен был здесь жить сегодня. — Забыл перед тобой отчитаться, — цедит сквозь зубы Иллуми.       Его собеседник расстроенно вскидывает руки к небу. — Аргх, какой неудачный день!       Детский лепет. Хисоке бы всё играться. Иллуми сердито хмурится и добавляет в голос отрезвляющую порцию холода: — Ты забываешься. — Нет, Иллуми, это ты забываешь, с кем имеешь дела.       И Хисока оказывается рядом так стремительно, что Иллуми почему-то позволяет ему прижать себя к ближайшему дереву. Игральная карта входит в кору без сопротивления, с характерным треском над ухом. Возможно, им действительно необходима разрядка. Уже в следующее мгновение булавка втыкается в затылок Хисоки. — Успокойся. — Чёткий и лаконичный нэн-приказ.       Янтарные глаза удивлённо округляются. Иллуми видит, как по телу нависшего над ним оппонента пробегает едва заметная дрожь. Одной булавки недостаточно, чтобы серьёзно навредить кому-то сильному вроде Хисоки, и ему даже не приходится долго подавлять инородную волю, но опущенные уголки губ всё равно одобрительно поднимаются. Слова опаляют щеку: — Тебе кто-нибудь говорил, что действие твоих игл возбуждает? — Обычно мои жертвы не выживают, чтобы разговаривать со мной, — замечает Иллуми, — но да, теоретически, такой побочный эффект вполне возможен. — Он вдруг поднимает колено и упирается в пах Хисоки. — Продолжишь испытывать моё терпение — следующая булавка войдёт в твои яйца.       Хисока рвано выдыхает и закатывает глаза. Слегка притирается стояком к ноге Иллуми, вызывая у последнего какие-то смутные, непонятные ощущения. Что-то между естественным отвращением и сакральным желанием всё-таки окончательно подчинить, задоминировать ведомого на поводу любых плотских утех Хисоку. Вкус власти над ним — сахарная вата. Иллуми уже чувствует, как она тает на кончике языка. — Нам нужно переспать, ты так не думаешь? — Хисока словно читает мысли, и становится неуютно. — Не думал об этом… раньше. — Глухо признаётся Иллуми, стараясь не сгореть под испытующим взглядом или жаром почти прижатого тела. — Подумай, как следует. Я редко делаю такие предложения. Обычно сразу беру силой то, что хочу. — В честь чего для меня такое щедрое исключение?       Теперь мрачнеет лицо Хисоки. Пускай вопрос был не риторическим, он не отвечает. Только отстраняется, выпуская Иллуми из зажима, и направляется дальше, как ни в чём не бывало. Что ж, свободное положение Иллуми вполне устраивает, чтобы не навязывать праздные переговоры. — Давай ускоримся, а то будем добираться до вечера.

***

      Путь до выхода окроплен кровью. Им встречаются несколько трупов лесничих, садовников и другого незначительного персонала — кому не посчастливилось попасться на глаза смертоносному фокуснику. Бумаги-бумаги-бумаги, Иллуми почти слышит их хруст под своими пальцами. На немой укор, Хисока лишь пожимает плечами, ему явно не стыдно.       Грубиян, усложняющий Иллуми жизнь. Если карма существует, то Хисока — его личная Немезида.       Солнце переваливает за полдень, когда впереди вырастает стена — выход совсем близко. Сердце Иллуми щемит: не пострадал ли и Мике от рук безжалостного нарушителя спокойствия? Чтобы долго не мучиться догадками, Иллуми мелодично свистит. К счастью, на звук оборачивается не только Хисока — из-за крупных стволов тут же выныривает массивная собачья фигура. Мике подходит к хозяину, а тот, в свою очередь, запускает ладонь в густую косматую шерсть. Чешет пушистый бок, пока сторожевой пёс безмолвно капает слюной, не обращая особого внимания ни на кого из присутствующих. — Хороший мальчик. — С толикой заботы произносит Иллуми. — Жуткая тварь, — кивает Хисока, — но абсолютно бесполезная. Он даже не посмотрел в мою сторону, когда я вошёл! — Ты прошёл через Врата Испытаний. — Это которые главные? — Ага. Если заходить через них, Мике не трогает. — Хм. — Хисока чешет затылок. Неуверенно оборачивается. — Они не закрыты, если что. — Так надо. — Чудная вы всё-таки семейка. Заходи, кто хочешь.       В чём-то Хисока прав. Иллуми позволяет себе улыбнуться, отстраняясь от Мике. Сторожевой пёс тут же возвращается под сень деревьев. Нет ему никакого дела до ласковых рук без угощений. — Ты ведь не хочешь сегодня драться со мной, я правильно догадался? — Иллуми действительно думает об этом уже какое-то время.       Жажда крови Хисоки стихла сама собой, он ограничился несколькими перерезанными зайцами по дороге. Животные дикие, на них почти не охотятся, так что запрещать ему развлекаться Иллуми не стал. Держать себя в руках без весомого повода — не похоже на Хисоку, поэтому у догадки Иллуми есть определённые основания. И они оказываются верными. — С тобой — нет. — Почему? — Иллуми, мы знакомы столько лет — я уже давно решил, что наша битва будет особенной! — лицо Хисоки приобретает одухотворённое выражение. — Особенный день, особенное место, особенные условия… знаешь, обычно мне не важно, где и с кем произойдёт столкновение, но нашу схватку насмерть я запланирую лично. — Вау, — безэмоционально откликается Иллуми, — я так польщён. — Это будет лучший день в моей жизни, даже если он будет последним! — Поскорее бы. — Так что сегодня ты — последний Золдик, с которым я хотел бы подраться. — Резюмирует Хисока, не обращая внимания на подколы. И, не долго думая, добавляет. — Всё-таки я ценю нашу дружбу. — Мы не друзья, и никогда не были ими. — Привычно отрезает Иллуми. — Убийцам не нужны друзья. — Да-да, заученная мантра. А можно мне поговорить с той личностью, которая «просто Иллуми», не «убийца»? — отшучивается Хисока. — Нет никакого «просто Иллуми». — Недоумённо вскидывает брови он. — Есть только «убийца». — Да брось, у тебя сердце больше моего! Ты заботишься о семье, любишь животных и защищаешь даже своих дворецких, признавайся.       «Похоже, Хисока не шутит», — вдруг доходит до Иллуми. С каких пор он производит такое мягкотелое впечатление? — Ты же несерьёзно? Я говорил, смерть каждого дворецкого — бумажная волокита. За кого ты меня принимаешь? — За человека, — слишком серьёзно отвечает Хисока.       Иллуми смеётся, как робот. Несоответствие тона высказывания с его содержимым кажется очень забавным. — Давай-ка проясним ситуацию: в первую очередь — я потомственный убийца; во-вторую — старший брат. Остальные… составляющие моей личности не играют существенной роли. Значит, не имеют никакого значения.       Они впиваются взглядами друг в друга, словно каждый пытается отыскать в зрачках напротив невысказанную суть. Жёлтый блеск режет тысячью игральных карт, но во тьме напротив ничего, кроме непоколебимой веры в свою позицию. Пустота была бы отзывчивее. — Чем больше ты усложняешь простые вещи, тем легче тебя сломать. Не люблю сломанные игрушки.       Иллуми не понимает, о чём идёт речь. Может, однажды до него дойдёт.