Проиграл

      Дымящаяся чашка — единственное, что согревает продрогшего до костей Иллуми. Он держится за неё обеими ладонями, но продолжает стоять на веранде под всеми пронизывающими ветрами. Иллуми без понятия, который сейчас час. Косые лучи солнца невесомо ложатся на неряшливо спутанные волосы и оголённые из-под мятой майки плечи, почти не согревают, только слепят и дразнят. А дом за спиной кажется незнакомым, но ощущается всё равно своим. Родным. Будто есть в нём что-то якорем цепляющее сердце, приковывающее к этому месту. Что-то, позволяющее понимать отчётливо: дом — именно здесь.       Новый порыв ветра леденит тело. Иллуми прижимает чашку к груди и не без любопытства заглядывает в неё, содержимое — сюрприз даже для него. Жидкость тёмная, непрозрачная, по краям ютятся пузырьки. Пахнет, как обычный кофе. И выглядит, как обычный кофе. В отражении сквозь рябь проступает бледное лицо Иллуми. Несмотря ни на что, это всё ещё он.       Сзади отворяется дверь, но Иллуми не реагирует. Он знает, кому принадлежит поступь. — Опять мёрзнешь?       Он знает, кому принадлежит голос. На плечи ложится клетчатый шерстяной плед, чужие руки заботливо кутают Иллуми. Не сказать, что озноб отступает с концами, но становится заметно лучше. Иллуми утыкается в точку перед собой и на нарушителя спокойствия настойчиво не смотрит. Не позволяет себе. Нутро всё равно тоскливо сжимается, тетива нервов натягивается, сердце ноет. — Скучаешь без меня?       Обезоруживающая мягкость режет слух. Как жестоко. Пульс учащается, и Иллуми коротко выдыхает. Силится успокоиться. Тщетно. Чашка вдруг выскальзывает из ослабевшей хватки, но не разбивается — словно исчезает до того, как достигает дощатого пола. И тогда Иллуми всё же сдаётся соблазну, слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть одним лишь глазом.       В солнечном свете янтарные радужки не только отливают золотом, но и сами лучатся теплом. Непривычно бесхитростная улыбка растягивает губы. Он тоже по-домашнему взъерошен, будто после сна, и одет не по погоде: свободные шорты парусом развеваются, шлёпают о поджарые ноги, а торс и вовсе оголён. Беспечен, как обычно. В своей манере. — Не хочешь разговаривать? Ну и не надо.       Теперь он отворачивается, облокачивается на перила и устремляет взор вдаль. Если бы Иллуми и хотел ответить, не смог бы — начал бы задыхаться. Поэтому он не пытается. Осторожно устраивается рядом, сосредотачиваясь на пейзаже. Розоватое небо с редкими облаками, странные крючковатые деревья, незнакомые горы… всё здесь кажется инородным. Всё, кроме одного.       Иллуми плавно клонится вправо, доверчиво ложится на чужое плечо. Партнёр не отстраняется, жар его пока не околевшей кожи растекается по замёрзшей щеке. Иллуми медленно прикрывает глаза, не смея молиться о том, чтобы мираж не таял.       И проваливается в темноту.

***

      Ощущение свободного падения заставляет резко проснуться. Иллуми подрывается, шумно ловит ртом воздух и первое, о чём думает: «не думай».       «Не думай… не думай… не думай… не думай… не думай…»       Он не позволит образу из сновидения закрепиться в памяти — только не снова. Мысленно выводит аффирмацию на обратной стороне век сначала собственным почерком, а затем и другими: с истерично острыми росчерками матери, бездушно ровным шрифтом отца, хаотично скачущими буквами Миллуки, наивно скруглёнными загогулинами Киллуа, неуверенно прерывистыми штрихами Каллуто… после, Иллуми переходит на известные ему иностранные языки, меняет чернилам цвета. Сознание заполняет целое облако из одинаковых слов, они пестрят, кружат, мерцают, переливаются и не помогают.       Это злит Иллуми. Чёртовы игры разума! Нелогичные, неуместные, раздражающие до белого каления. Иллуми ведь запретил себе. Приказал. Он так долго выстраивает свои ментальные баррикады… даже булавку воткнул, чтобы не вспоминать имени. Ему просто необходимо жить дальше, не оборачиваться, не тосковать по призраку из прошлого, но проклятое подсознание словно бунтует против своего хозяина. Оно обходит любые преграды и подкидывает ненужные картинки тогда, когда самоконтроль Иллуми уязвимее всего — во время сновидений. Их сюжеты и герои тошнотворно одинаковы. Но самое отвратительное — реалистичное ощущение либо убаюкивающего бдительность умиротворения, либо незнакомого доселе домашнего уюта, либо всё вместе, по пробуждению оставляющее за собой неприятное послевкусие горечи и разочарования. Вот какие они — кошмары. Жаль, к таким Иллуми не готовили.       В горле пересыхает. Похоже, на быстрое возвращение ко сну можно уже не рассчитывать. Подтверждая свои опасения, Иллуми всё-таки открывает глаза и находит гранёный стакан на прикроватной тумбе пустым. Проветривание пойдёт на пользу бедовой голове. Он поднимается с постели, берёт посуду и бесшумно выскальзывает из комнаты.       Глубокая ночь обманчиво спокойна в стенах семейной резиденции. По пути встречается пара дежурных дворецких, смахивающих пыль с коллекционного антиквариата «прапрапра-кого-то». А на кухне Иллуми неожиданно сталкивается с Миллуки. Тот смотрит неизвестную программу по телевизору и активно опустошает запасы чипсов. Похоже, появление домочадца тревожит его еженощный ритуал — Миллуки отрывается от экрана, недоверчиво косит на брата. Иллуми, не выражая эмоций, приветственно поднимает руку и проходит мимо стола, к крану. Миллуки молча повторяет его жест, возвращается к просмотру, но теперь жуёт без откровенного чавканья.       Иллуми мог бы просто попить, набрать стакан воды на будущее и уйти восвояси, однако естественные инстинкты старшего брата шепчут продолжать нарушать личное пространство младшего, и кто он такой, чтобы бороться со своей природой? Поэтому Иллуми отодвигает соседний стул и невозмутимо садится рядом. Миллуки снова косит — на этот раз с повышенной внимательностью. И подозрительностью. Но Иллуми продолжает молчать, стараясь лишь переключить собственные мысли на что угодно, да хоть на дурацкий телевизор. В эфире какая-то смутно знакомая мелодрама, о несчастной любви двух женщин, как выясняется спустя некоторое время. У Миллуки специфичные вкусы. Иллуми чувствует на себе его неотрывный взгляд, и сам наблюдает за младшим боковым зрением. Тот явно порывается что-то сказать, но никак не решается. Опасается.       Иллуми сам виноват. Их натянутые отношения с Миллуки — плод необузданной детской жестокости старшего. Миллуки был первым, кого Иллуми доверили тренировать. Он был неопытен и случайно перестарался. Что ж, по крайней мере, братишка не слетел с катушек окончательно, а в последствии даже нашёл своё предназначение в качестве информатора Золдиков. Всё ещё жалкий в глазах Иллуми, но точно не бесполезный, хоть убийца из него теперь никудышный.       Если бы в их семье было принято извиняться, Иллуми стоило бы это сделать. — Ты в порядке? — ого, собрал волю в кулак. — В пределах нормы, — Иллуми отпивает из стакана. — Ага, ясно.       Вот и поговорили. Впрочем, уровень общего напряжения в кухне снижается. Миллуки было важно спросить и получить любой ответ — его миссия выполнена. Что же нужно сделать саму Иллуми, чтобы его внутреннее напряжение исчезло? Он пытается найти решение в киноискусстве, и в какой-то момент прозрение его настигает: заменить можно что угодно. Важно лишь понять, что именно Иллуми потерял? Чего ему теперь не хватает?       Совместных миссий? Но ведь семейные вылазки не отменились. Несмешных шуток? По ним Иллуми не скучает точно. Сюрпризов? Он скорее предпочитает просчитывать каждый шаг наперёд, неожиданности выбивают из равновесия. Вербального одобрения? Ну, иногда отец не скупится на похвалу, тоже мимо. Новое осознание ударяет в голову молнией, как только дело в фильме доходит до постельной сцены. О, ну разумеется. Бинго! Окрылённый догадкой, Иллуми резко поднимается со стула. — Спасибо, Миллуки. И извини.       Он разворачивается и выходит. — Эм… окей?

***

      Маленькие волны кучно набегают на берег. Они ворошат песок, камни, ракушки, а затем неизменно возвращаются в безымянный океан, завершая цикл. Иллуми обречённо садится к воде, невзирая на сырость, пропитавшую шорты — он порядком устал брести вдоль кромки в никуда. Имеет ли путь смысл, когда совершенно нет цели? К тому же, этот тип сна давно знаком и приелся. В одиночестве Иллуми пробудет недолго. Ожидая продолжение сцены, он лениво разминает шею и замечает на груди кровоподтёки засосов. Как же он скучает по ним… — Почему грустишь? — Потому что ты всё никак меня не оставишь, — в сердцах роняет Иллуми.       Пришелец плюхается на землю неподалёку. Недостаточно близко, чтобы можно было дотянуться, дотронуться, но достаточно близко для разговора «стандартной» громкости. — А ты хочешь, чтобы я тебя оставил? — в голосе слышна улыбка. — Нет. Но ты хочешь. — В таком случае, вряд ли ты мне снишься.       Иллуми подтягивает колени к груди, обнимает их и утыкается носом. Ему не нужно сдерживать эмоции — не перед кем. Здесь только он, идиотский плод его воображения и волны, лижущие стопы. Как банально. — Твой эгоизм бесит. — Да, но куда подевался твой? — он со свистом запускает плоский камень, тот отскакивает четыре раза прежде чем уйти под воду. — Почему бы тебе просто не вычислить мой номер телефона или не попытаться выследить меня в очевидных местах, куда я возвращаюсь? — Если бы ты только знал, как часто мне хотелось поступить именно так… — Знаю. Ну и? — Идти на поводу этого желания кажется мне неправильным. Кто-то вроде тебя не стал бы лишать себя удовольствия без действительно веских причин, а я… уважаю твоё решение. И умом понимаю, что в итоге мне самому без тебя будет лучше. Дискомфорт от разлуки нужно просто перетерпеть. — И сколько ещё это будет длиться? — Время рассудит.       Сбоку слышится сочувствующий вздох: — А пока мы будем здесь…       Иллуми отпускает ноги и растягивается на песке в полный рост. Чайки рассекают небесную гладь, как настоящие. Хотел бы он так же — обратиться мощной птицей с большими крыльями и улететь далеко-далеко. В вечность. — Я никогда не пойму тебя, но уж в себе — рано или поздно — разобраться придётся.

***

      Иллуми не хватает близости? Не звучит, как проблема.       Так он рассуждает, пока не вспоминает о том, что не умеет нравиться. Некоторые его персонажи — вполне справляются с этой задачей, но сам по себе Иллуми всегда был скорее холодным, угрожающим и отталкивающим для общества. Одним словом — колючим. Исключая извращенцев, падких на боль или унижения, люди предпочитали его сторониться, и он с детства привык к одиночеству в толпе. Но сегодня Иллуми всё-таки выходит на охоту, главная цель которой — сойтись с кем-нибудь. Достаточно лишь на ночь. Чтобы не светиться около территории семейного поместья с не самыми пристойными для репутации намерениями, Иллуми отправляется на другой конец континента. «В городе с Небесной Ареной проще найти достойного спутника», — так он оправдывает собственный выбор, даже мысленно не решаясь себе признаться, что других вариантов не рассматривал в принципе. И подсознательно он точно не надеется встретить там кого-то… знакомого.       Черный карандаш выгодно подчёркивает глаза Иллуми. Краситься он не привык, но хороший макияж должен выделять внешние достоинства и, как следствие, располагать людей к нему. Оценивающе присматриваясь к отражению в зеркале с вычурной окантовкой, Иллуми поправляет воротник изумрудного топа с вызывающим вырезом и тихонько вздыхает. Наверное, было бы лучше просто трансформироваться в кого-то более милого. Но поможет ли это? Обычно Иллуми не ассоциирует персонажей с самим собой. Да и что он, не справится с любезными манерами? Быть приветливым и улыбчивым, говорить в меру, слушать безмерно, проявлять интерес к собеседнику — теория соблазнения прекрасно известна Иллуми. Лицо у него симпатичное. Ауру он умеет держать в узде. Иллуми уверен в успехе на девяносто пять процентов, но удовлетворения почему-то не испытывает.       Сумерки постепенно ложатся на город продолговатыми тенями. На смену закатившемуся за горизонт солнцу приходит ночная промозглость. Иллуми статно лавирует из одного заведения с броской вывеской в другое, нигде особо не задерживаясь, но чем дольше он ищет хоть кого-то подходящего, тем сильнее разочаровывается в людях. Удивительно — их так много, они очень разные… и все до единого претят. От дешёвых подкатов разве что буквально не выворачивает. От лоснящихся похотью взглядов становится тошно. От рук Иллуми сегодня никто не умер лишь потому что от убийств у него выходной. Он со всеми был мил по началу и всех бы передушил к концу.       И в какой-то момент Иллуми отстраняется. Они все сливаются в единый поток несвязных сальных шуток, невнятных «случайных» прикосновений, пошлого шёпота над ухом. Они все безуспешно пытаются споить Иллуми. Сколько в нём коктейлей? Пятнадцать? Двадцать? Нет никакой разницы. Они все сменяются один за другим, но ничего не меняется. Они все слабые, неотёсанные и грубые. Они все не… — Хисока?       Заветное имя срывается с губ неосознанно, стоит знакомой смертельно опасной ауре захлестнуть с головы до пят. А следом на барную стойку между Иллуми и его очередным неудачным попутчиком тяжело опускается когтистая ладонь. Вдруг пахнет сиропом и бренди. — Лучше бы тебе свалить прямо сейчас. Если жизнь дорога, — язык Хисоки немного заплетается, выдавая его состояние, но оно отнюдь не умаляет вложенной доли угрозы.       Место рядом с Иллуми резво освобождается. Никто не спешит его занять. Иллуми неверяще поднимает глаза на лицо Хисоки, но тот уже смотрит в сторону чёрного хода. — Не собирался вмешиваться в устройство твоей личной жизни да смотреть противно на ту шушеру, которой ты позволяешь крутиться возле. — Хисока, — глупо повторяет Иллуми, неподдельно наслаждаясь этим именем — второй раз за несколько месяцев произнесённым вслух. — Да-да, — цедит сквозь зубы Хисока, по-прежнему не оборачиваясь, — идём, проветримся. Здесь невозможно душно.       Иллуми следует за ним, словно на поводу. В какой-то степени так оно и есть. Приклеили. Иллуми вляпался в бродячего фокусника по самое не балуйся. Тесная локация бара сменяется глухим двором, заменяющим курилку. Хисока проходит дальше, петляет по известным ему подворотням. Уличный воздух действительно освежает, помогает Иллуми прийти в себя и разложить заполошные мысли по полкам. И наконец посмотреть на Хисоку здраво, оценив его настроение по хлещущей через край ауре. Здесь ничего нового. — Что тебя разозлило на этот раз?       Хисока гневно тормозит в полутьме арки. — Что меня разозлило? Да ты вообще себя в зеркало видел?!       Иллуми возмущённо торопеет за его спиной, но Хисока уже оглядывается, и пожар в его зрачках отражает вовсе не презрение — скорее раскаяние, перемешанное со жгучим недоверием. От ревности он почти в бреду. Нестабильный коктейль из чувств, который Иллуми приходится выпить залпом. Вот, что действительно опьяняет. — Ну и для кого ты так вырядился? — продолжает буйствовать Хисока, полностью разворачиваясь. — Неужели для того… — не определившись с обзывательством пообиднее, он запинается и забавно взмахивает рукой.       Улыбка сама растягивается на лице Иллуми. Его выстроенные баррикады рассыпаются пеплом мгновенно, но он вообще не жалеет о сегодняшней встрече. Давно Иллуми не ощущал себя настолько счастливым. — Может быть — для тебя. — Ха-ха, очень остроумно, Иллу. — Хисока расстроено складывает руки на груди и бурчит: — Для меня ты так не выкобенивался. — Не думал, что для тебя это важно. — Ты прав, мне не важно, просто… аргх!       Хисока прислоняется к стене, закрывает глаза и тянет себя за волосы с отчаянием человека, разболтавшего свои секреты без весомой причины. Иллуми без обиняков пристраивается прямо под его боком, как домашний кот у растопленной печи. Ему нравится именно такой Хисока — трогательно искренний с ним, шумный до дрожи, честный до кончиков пальцев. Иллуми нравится Хисока. И только он чертовски возбуждает. — Хотел бы я знать, как тебе удаётся находить партнёров на одну ночь. — У тебя нет проблем с тем, чтобы цеплять людей. — Хисоке явно не нравится предмет разговора, но Иллуми игнорирует его невербальные сигналы. — До секса дело не доходит. — Ой, да брось. Даже если с твоей разборочивостью это один из ста, не прибедняйся. — У меня никого не было, кроме тебя. — Качает головой Иллуми. — Прекрати меня дразнить! — мгновение, и он оказывается плотно зажатым между холодным бетоном и горячим телом Хисоки. Голос того срывается на сиплый шёпот: — Это не может быть правдой…       Не в интересах Иллуми с пеной у рта доказывать истину. Он лишь смотрит прямо в глаза Хисоки, такие близкие сейчас, и, похоже, его взгляд доносит гораздо больше, потому что в следующую минуту Иллуми вдруг ощущает осторожное прикосновение сухих губ к собственным. От неожиданности дыхание перехватывает, но «усугубиться» положению он не позволяет, строго вцепившись в чужой затылок и оттянув от себя наглое лицо. — Хисока! Ты нарушил «дурацкое правило». — Да, и собираюсь сделать это снова, — тонкие пальцы скользят вдоль скулы, — может, нахер его? — Ладно, — голодный до его внимания, Иллуми сам притирается к ладони, — оно всё равно никогда мне не нравилось… — Мне тоже.       Мысль «зачем тогда это всё было» не успевает закрепиться, потому что Хисока снова наклоняется и настойчиво целует Иллуми. Нежное касание приходится сначала на нижнюю губу, затем на верхнюю, и Иллуми только поддаётся пока незнакомой ласке, неуверенно подстраиваясь под каждое движение, но в итоге их носы сталкиваются с его неловкой подачи. Хисока ухмыляется и напористо проникает глубже, не встречая никакого сопротивления. Сладкий вкус бренди оседает на языке, дразнит. Иллуми позволяет вжать себя сильнее в стену, одобрительно мычит и размякает от жадной хватки на собственных бёдрах. Возможно, с непривычки железы выделяют больше слюны, чем хотелось бы. Неопытность Иллуми столь очевидна, что Хисока находит необходимым всё-таки оторваться и уточнить: — Не говори, что я забрал твой первый поцелуй. — Разве это проблема? — Проблема ли, что я забрал твою девственность раньше первого поцелуя? — нервно усмехается Хисока и провокационно поднимает Иллуми над землёй, заставляя того оплести его талию ногами. — Как некрасиво с моей стороны! Даже немного стыдно.       Они оба знают, Хисоке ни капли не стыдно. — Не вижу ничего критичного, — пожимает плечами Иллуми, прижимаясь своим лбом к чужому, — мне точно всё равно. — Ты ненормальный. — Ага, расскажешь. — Мне же лучше.       Но теперь Хисока льнёт гораздо бережнее, демонстративно растягивает процесс, словно учит. Больше на болтовню они не отвлекаются ровно до тех пор, пока Иллуми не понимает — Хисока теряет самообладание, а быть разложенным в очередной подворотне он совершенно не горит желанием. Вообще-то, он снял отличный номер в паре кварталов отсюда как раз для того, чтобы не трахаться с кем ни попадя где попало!

***

      Тёплые поцелуи беспорядочно покрывают лоб, брови, нос, щёки, подбородок Иллуми. Хисока не отстраняется ни на мгновение, очерчивает губами каждый миллиметр лица перед собой. Иллуми дрожит в его объятиях, цепляется за широкую спину как за спасательный круг — единственный шанс на выживание в бушующем шторме эмоций. Они не удосужились свет включить, завалившись в номер. Иллуми не уверен, прикрыл ли Хисока дверь.       Постепенно мягкие губы перемещаются на линию челюсти, мажут за ухом, спускаются на шею и кадык. Иллуми приспосабливается к любым ядам, выдерживает удары тока колоссальной мощности, но с этим нескончаемым потоком нежности ему точно не совладать — вот-вот сойдёт с ума. Хисока останавливается лишь для того, чтобы стянуть с него обтягивающий до неприличия топ, и Иллуми позволяет. — Ужасно скучал по тебе, — выдыхает Хисока куда-то в руку.       Иллуми сжимается и тихо стонет. «Он тоже! Тоже!», — восторженно бьётся на подкорке. Волна эйфории захлёстывает с новой силой, окончательно потопляет шаткое судно рассудка. Поцелуи Хисоки ложатся на плечи, предплечья, кисти, ключицы, грудь, пока ладони аккуратно скользят вдоль острых лопаток задыхающегося Иллуми. — Хисока! — М? Что такое? — сверкающие в темноте глаза возникают на уровне лица Иллуми.       Он беспомощно утыкается кончиком носа к носу, судорожно глотает воздух и не может сказать ни слова. Хисока ободряюще улыбается, приникает к скуле. — Я хочу исцеловать всего тебя, можно?       Иллуми странно потряхивает. — Да, но… — Но? — Я боюсь, что ты мне снишься и скоро опять исчезнешь.       В ответ Хисока смеётся и обещает: — Не позволю тебе ни на секунду засомневаться в моей реальности.       Он укладывает Иллуми на кровать и возвращается дорожкой поцелуев до места, на котором остановился. Иллуми выгибается от удовольствия, жаркое дыхание партнёра щекочет рёбра. Чтобы не терять связь с реальностью, он мысленно принимается считать касания этих мягких губ, но постоянно сбивается — приходится смириться с тем, что поцелуев получит бесчисленное множество. Впервые Хисока не оставляет за собой следов. Видимо понял, что конкурировать за «территорию» всё-таки не с кем, и громко заявлять о своих правах тоже совершенно не обязательно. Иллуми его. Весь его и только.       Когда губы касаются живота, руки Хисоки приподнимают бёдра и стягивают штаны вместе с нижним бельём. Теперь возбуждение Иллуми абсолютно оголено, но оно не получает должного внимания. Поцелуи скользят вдоль члена, невесомо задевают его, не задерживаются. В качестве протеста, Иллуми вскидывается — Хисока легко уворачивается и фыркает. — Такой холодный для всех, и такой нетерпеливый со мной. — Зато ты неизменно вредный. — Неправда, — янтарные глаза игриво щурятся, — с тобой — чуть-чуть вреднее.       Хисока получает справедливый пинок под дых. Слабый, но красноречивый. — Ах так?       Иллуми получает ощутимый укус на внутренней части бедра, и больше судьбу не испытывает. Мягкие губы исцеловывают голени, стопы, доходят до пяток, ступней и уязвимо поджатых пальцев. Затем Хисока поднимается обратно, но не туда, куда рассчитывает Иллуми. — Перевернёшься для меня, дорогой? Хочу дотянуться до спины.       С едва слышным ворчанием, Иллуми встаёт на колени и провокационно пригибается верхней частью тела к постели. Теперь горячее дыхание вдоль позвоночника вызывает мурашки по коже. Хисока целиком наклоняется над Иллуми, прижимается пахом к его оттопыренному заду — возмутительно одетый. — Ты дразнишь меня? — Не понимаю, о чём речь. — Иллуми беззастенчиво трётся о бугорок, угадываемый под натянутой тканью штанов.       Мягкие губы чувствительно целуют за ухом, а затем его обжигает шёпот: — Не торопи, я и так на взводе.       Иллуми послушно расслабляется, принимает новую порцию нежных поцелуев на загривке, спине, лопатках и пояснице. Постепенно Хисока добирается до ягодиц, замирает над ложбинкой, и, в преддверии особенно чувствительного прикосновения, внутри Иллуми всё натягивается. Оно случается. Но, вопреки ожиданиям, губы Хисоки не продолжают путь ниже — остаются на месте, и к ним вдруг подключается влажный язык. Иллуми несдержанно стонет, утыкаясь в подушку. — Хисока, стой-…       Его просьба недостаточно убедительна. Иллуми старается отстраниться, но Хисока крепко фиксирует его бёдра обеими руками, не оставляя пространства для манёвров. Кусачий поцелуй приходится на яйца — в качестве наказания за попытку саботажа. Иллуми сдавленно охает, но причинённый ему ущерб тут же виновато зализывается.       Кончик языка Хисоки умело кружит вокруг заднего прохода, продавливает податливую плоть, проникает глубже и вновь выскальзывает. Стимулирует, распаляет, доводит. Иллуми банально не был готов к подобной практике — ужасно чувствительно, интимно, смущающе. Но Хисока чертовски хорош в исполнении любого своего коварного замысла, и очень скоро Иллуми забывается в принципе.       Желанная разрядка настигает внезапно — Хисока томил Иллуми прелюдией мучительно долго для того, чтобы в конечном итоге даже гордый Золдик начал скулить и бессвязно молиться. Пары касаний для его напряжённого до предела члена оказывается достаточно. Придя в себя, Иллуми переворачивается на спину и застаёт своего личного деспота у края кровати — раскрасневшегося, взмыленного от стараний, но дьявольски довольного собой. Самовлюблённая ухмылка Хисоки не покидает поста. — Иди сюда.       Иллуми требовательно протягивает руки. Хисока покорно поднимается с пола, залезает на кровать и нависает над ним, но действовать дальше не решается. Иллуми сам разбивает мнимую преграду, ласково обвивает чужую шею, притягивает к себе и целует — развязно, глубоко. Хисока мычит, уступает инициативу. — Возьми меня. — Ты не обязан, если-… — Я хочу, — Иллуми непослушными пальцами уже пытается стянуть чужую одежду.       Быстрее Хисока справляется сам. Но исполнять требование всё равно не спешит, словно сомневается. — Ты уверен? — С каких пор ты колеблешься и считаешься с моим мнением? — незлобно ворчит Иллуми. — С сегодня, когда понял, что никому не готов тебя уступить.       Такое простое признание вновь выбивает из лёгких Иллуми воздух. Хисока неторопливо входит в него, позволяет прочувствовать каждый сантиметр. И целует, опять целует — у Иллуми точно разовьётся зависимость от этих мягких губ, на резистентность ни шанса. Сегодня он отдаст всё на свете, чтобы намертво вплестись в Хисоку.       И никогда больше не отпускать.

***

— Почему ты сбежал от меня?       Глупый, компрометирующий с потрохами и наивный вопрос, но Иллуми не может его не задать. Он действительно мучается неизвестностью. Лежит на груди Хисоки, вслушивается в его размеренное дыхание, ревностно следит за ровным биением его сердца и банально страшится засыпать. — Потому что боялся остаться и потерять свободу, — сонливо бубнит Хисока, теснее вплетаясь пальцами в чёрные волосы на затылке.       Нежные поглаживания по голове усыпляют бдительность. Иллуми не поддаётся. — Разве я хоть когда-то пытался тебя ограничить? Если опасался моего контроля — просто поговорил бы и расставил границы. Запирать в подвале для пыток я уж точно не стал бы…       Хисока невесело смеётся. — Дело не только в тебе. — А в чём ещё? — не отступается Иллуми.       Хисока некоторое время молчит, будто собирается с мыслями. — Иногда рядом с тобой я чётко ощущал, что добровольно готов захлопнуть свою же клетку. Похоже ли это на меня? — Не особо. — Я тоже так считаю, — серьёзно замечает тот. — Больше похоже на наваждение, на ошибку. И я попытался её избежать, как сумел.       Иллуми напряжённо сжимает кулаки. Умом он понимает логику Хисоки, но сердцем всё равно протестует, оно обливается кровью. И Иллуми пробует довериться последнему. — Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты ведь не уйдёшь от меня больше? — От тебя? Никогда. — Хисока переворачивается, по-собственнически закидывает на него ногу и уверенно повторяет: — Никогда-никогда.

***

— Ты уходишь.       Иллуми не удивляется, не злится, не обижается, но констатирует факт. Он прислоняется к дверному косяку и сверлит нечитаемым взглядом торопливо собирающегося в коридоре Хисоку. Тот уже в одежде и при укладке, виновато вскидывает брови, но вырисовывать звезду на щеке не прекращает. — А, Иллуми. Да, мне пора, — он неуютно ведёт плечами. — Извини, я вчера перебрал. Голова раскалывается. Плохо помню прошедшую ночь и вообще не представляю, когда мы успели встретиться. И что я там успел наплести тебе — страшно подумать… не принимай близко к сердцу, ладно?       «Лжец», — загнанно бьётся мысль в черепной коробке, — «трус и лжец». Иллуми глушит эмоции. — Не оставишь свой новый номер?       Хисока качает головой. — Нам лучше и дальше держаться друг от друга подальше. — Тебе лучше. — Холодно уточняет Иллуми. — Да, мне, — равнодушно подтверждает Хисока.       Иллуми бессильно закрывает глаза. Он не имеет права запирать эту птицу в клетке, даже если сейчас готов пойти на крайние меры. Нужно сдержаться, простить и отпустить. Так будет правильнее. — Видел в городе афиши — ты добился своего поединка с Куроро, поздравляю. — Спасибо. Жду не дождусь.       Говорить о чём угодно, чтобы удержать рядом хоть ещё на секунду — вот какую идею выдаёт воспалённый страхом мозг, и Иллуми следует своему спонтанному плану с отчаянием утопающего. — Ты мне, кстати, снился. — Он распахивает глаза и улыбается. Старается выглядеть безмятежно, а не болезненно. — Хочешь, расскажу? Сны очень бредовые, уверен, ты будешь смеяться.       Хисока не отвечает, но и не прерывает. И Иллуми выдаёт всё как на духу: и про безымянные океаны, и про кривые деревья, и про чужестранные горы, и про незнакомые дома, кажущиеся своими, и про их нелепый семейный быт, и про незначительные разговоры. И чем больше Иллуми говорит, тем сильнее себя зарывает, но мужественно не останавливается. А когда всё-таки замолкает, Хисока, вопреки ожиданиям, не смеётся. — Знаешь, Иллуми, мне… — он осекается, — хотя нет, ничего, забудь.       Хисока полностью собран и вот-вот уйдёт за пределы номера. За пределы жизни Иллуми. Снова.       Иллуми хочет остановить. Хочет поцеловать. И не имеет права — чувствует, что это станет последней каплей для них обоих. В порыве, он всё равно отрывается от косяка, медленно приближается. Хисока напрягается, но не отступает — разворачивается навстречу. Иллуми подходит вплотную и… не решается. Нет, нельзя.       Сомнения рассеивает сам Хисока. До трепета нежный поцелуй вдруг ложится на обескровленные губы Иллуми, и он окончательно удостоверяется в лживости этого человека. Не может целовать так тот, кто совсем-совсем ничего не помнит. — Прощай, Иллуми. Может быть, в другой жизни…       Иллуми не отвечает, молча провожая взглядом удаляющегося Хисоку.       В другой жизни? А он, как дурак, хотел быть любимым в этой. Наедине с собой становится невыносимо, и Иллуми возвращается в комнату, целиком зарываясь в ещё не остывшее одеяло. Спать не хочется — хочется прекратить существование вовсе.       Вероятно, проблема заключается не в сексуальной неудовлетворённости.