Проиграл

      Ложка лениво стучит по стенкам смехотворно маленькой чашки. Иллуми положил слишком много сахара на несчастные сто миллилитров чая, но сладкого очень хочется, а он не привык себе отказывать в безобидных хотелках. Переговоры давно закончены. Заказчик ушёл, оставив Иллуми наедине с посредственным обществом многолюдного бара. Вокруг — сплошь карикатурные криминальные рожи. Тошно. Иллуми медленно прикладывается губами к краю чашки и делает небольшой глоток. Горло и язык обжигает, ни один мускул на лице не вздрагивает. К сожалению, высокая температура не даёт полноценно насладиться вкусом, поэтому подождать всё равно придётся. «Чем бы себя занять?»       Над головой беспрестанно бубнит телевизор. В новостях прямой эфир, до которого Иллуми нет никакого дела, но до слуха вдруг долетает знакомое имя, и он резко вскидывает взгляд на источник звука, будто позвали его самого. — Взрыв прогремел прямо посреди боя за звание хозяина этажа! — экспрессивно вещает репортерша, — Зал был битком набит зрителями! Этот бой унёс жизни многих людей, в том числе и одного из бойцов — Хисоки!       За соседним столом раздаются аплодисменты, ликующее улюлюканье и гадкий смех. Похоже, не только Иллуми заинтересовался новостями с Небесной Арены. Он вскидывает брови от удивления.       Что? Хисока действительно умер? — Наконец-то этого психопата прижучили. Он никогда мне не нравился! — громко радуется незнакомец.       «Бред», — мысленно отвечает Иллуми, уже скроля ленту новостей в телефоне, — «Хисока не похож на психопата. Он слишком чуток и эмоционален для этого, идиоты. Никто из вас не разбирается. Никто его не знает». — А мне нравились его бои, — встревает другой, — Хисока умел сделать шоу из любого сражения. Он был идеальным бойцом для Арены. Самым лучшим.       «Самым лучшим…» — вторит внутренний голос. Подвыпившие бугаи принимаются невнятно спорить между собой, пока Иллуми раз за разом натыкается на «умер», «убит» или «погиб» рядом с одним и тем же именем в десятках вышедших новостных заметках. Сотни — ещё на подходе. Они все будут повторять друг за другом, этот сломанный телефон исказит сухие факты, нагонит ненужной драмы, раздует из мухи слона. Информация в открытом доступе ненадёжна. Иллуми углубляется в закрытые каналы даркнета и натыкается на более интересные сведения. По крайней мере, какой-то анонимный недоброжелатель слил фотографии трупа в хорошем качестве с нескольких ракурсов.       Фальсификация или нет — мертвец чертовски похож на Хисоку.       Для человека, пережившего взрыв, он сохранился неплохо. За обугленными лицом, шеей, конечностями угадывается крупная фигура Хисоки. Осталась почти нетронутой одежда, и даже волосы на голове не обгорели. Реалистичный вариант развития событий: Хисока вложил много нэн в то, чтобы пережить взрыв, но самый банальный недостаток воздуха убивает даже лучших из лучших. — Собаке — собачья смерть, — гогочет очередной незнакомец.       Почему-то Иллуми принимает грубость на личный счёт. У него нет времени на разборки с плебеями — он внимательно всматривается в детали фотографий в поиске хоть каких-то зацепок на предмет неточностей, выдающих качественную подделку. Как назло, материал кристаллически чист. Никаких анатомических ошибок. Внутри Хисоки те же сухожилия, мышцы, органы, кости, что и в любом человеке. Никаких сюрпризов, никаких эксцессов. Только почерневшая от копоти, голая, уязвимая плоть.       Он самый классический мертвец, Иллуми делал таких пачками. Человеческая смерть — самое привычное явление для потомственного убийцы, и сложно поверить, что когда-то этот обычный труп, возможно, был кем-то важным для Иллуми.       Иллуми сомневается, потому что, смотря на тело Хисоки сейчас, он не испытывает эмоций. Вообще никаких. В уголке подсознания, где хранились бесконечные сомнения, переживания, волнения насчёт Хисоки, наконец образовалась блаженная пустота.       Больше нет смысла думать о Хисоке.       Больше нет Хисоки.       Он умер.       Смерть — верный союзник Иллуми, но впервые он отчётливо понимает, что сторговаться с ней не сумеет при всём желании. — Извините, сэр, вы в порядке?       Высокий женский голос выводит Иллуми из подобия транса. Он вопросительно поднимает взгляд на мнущуюся возле официантку, посмевшую потревожить его внешний покой. — У нас есть аптечка, я могу принести. — Вероятно, непонимание на лице Иллуми весьма красноречиво, потому что напуганная его аурой девушка всё же находит силы и дрожащим голосом поясняет: — у вас кровь, вам должно быть очень больно…       Теперь Иллуми опускает глаза на собственную руку, свободную от телефона, и замечает, что пальцы впились в ладонь. Единственная причина, по которой когти не прошили насквозь — упёрлись в кости. Да, рука немного ноет, а Иллуми и не заметил. Он равнодушно расслабляет хватку. С тихим чавканьем, ногти выходят из мяса. Официантка испуганно ойкает и убегает, вероятно, за аптечкой. Иллуми наплевать. Он молча поднимается, направляется к выходу, в проходе случайно сталкивается плечом с каким-то грубым остолопом и в его возмущённом «чё, широкий?!» легко узнает говор того, кто смеялся над кончиной Хисоки. Острая улыбка сама растягивает губы. — Я сказал что-то смешное? — не унимается смертник, — Пойдём-ка поговорим! — Дружков своих прихвати. Не хочу тратить время на выслеживание каждого поодиночке. — Чё?!       На столе Иллуми — пара заляпанных купюр, сахарница и остывшая чашка приторного чая. А за баром найдут четыре свеженьких трупа, испещрённых булавками.

***

      Бросить работу и приехать на Небесную Арену — импульсивное, опрометчивое решение. Иллуми не жалеет. Чувствует, что должен был. Долг не перед кем-то, но перед самим собой. Ему нужно провести собственное расследование. Нужно увидеть труп своими глазами. Нужно удостовериться. И нужно попрощаться, если всё окажется взаправду. Поэтому он здесь: рассекает стенающую и причитающую толпу подобно сытой акуле, держащей путь через косяк беззащитных рыб. Упорно смотрит вперёд, двигается только куда смотрит, а мелкие люди-рыбёшки либо равнодушно проплывают мимо, либо испуганно отшатываются.       Вся территория вокруг Небесной Башни окружена знаками, перегородками, кислотно-жёлтыми лентами с предупреждением. Жертв так много, что до сих пор помощь оказывают прямо на месте — в больницах палат не хватает. Рыдающие матери и жёны, всхлипывающие отцы или братья судорожно ищут близких среди беспощадно искорёженных тел. Иллуми тоже бегает взглядом в поисках нечужого ему человека, но здравый смысл подсказывает, что Хисоку держат отдельно от этой безликой массы зрительских жертв. — Где я могу найти Хисоку? — санитар рискует прошмыгнуть мимо и оставить Иллуми без ответа, поэтому он крепко перехватывает чужое запястье.       Тогда мужчина, не сумевший скинуть с себя сильную руку, злобно оборачивается и лихорадочно сплёвывает: — Фанаты ублюдка совсем с ума посходили?! Отцепись, мне нужно людей спасать!       Не хочет по-хорошему, будет как обычно. Иллуми без раздумий втыкает булавку в косматую башку, она забавно пухнет и деформируется, а затем он отчётливо повторяет вопрос. — Я сам не видел Хисоку, — бубнит изуродованная марионетка, — но слышал, что его уже перенесли в морг для бойцов на минус втором этаже Башни. А ещё я слышал, что около Хисоки ошивались подозрительные типы из Рёдана перед тем, как до него добрались официальные работники, поэтому он теперь тоже может быть заминирован или что-то типа… — Ясно.       Ничем не подкреплённые слухи Иллуми не интересуют, так что он выдёргивает булавку, и санитар валится за землю замертво. Одним человеком меньше, одним трупом больше. Какая разница? — Значит, действительно помер? Отрадно слышать.       Скрипучий голос женщины в возрасте прямо под боком слегка поражает Иллуми — казалось, что его жестокие действия распугали всех зевак в радиусе нескольких десятков метров. Теперь он оценивающе косится на незнакомку. Аккуратная шляпка, шёлковые перчатки, закрывающие рукава, изящное однотонное платье в пол — всё одеяние траурно-чёрного цвета и выдаёт в ней потомственную аристократку. Иллуми точно не видел её раньше. Черты благородно красивого лица, угадывающиеся под полупрозрачной вуалью, совершенно не омрачены скорбью или хотя бы печалью. Лисий прищур дамы выдаёт плохо скрываемое извращённое удовольствие от происходящего. — Я правильно понимаю, что вы намерены добраться до трупа Хисоки любой ценой?       Иллуми не отвечает. После некоторой паузы, женщина мягко оправдывается: — Мне нужно лишь удостовериться, что он на том свете. Я щедро вам заплачу за честную информацию. — Вы что-то хотите сделать с телом? — Нет. — Отмахивается она. — Впрочем, не всё ли равно мертвецу?       Иллуми согласно хмыкает. В жизнь после смерти он точно не верит. «Правильные» погребальные ритуалы — не более, чем способ отрефлексировать утрату живым. Мёртвым они ни к чему. Женщина протягивает визитку, а когда Иллуми её принимает, отвешивает реверанс и чинно удаляется. Что ж, он крепко подумает над этим выгодным предложением.       Всё-таки деньги не пахнут и лишними не бывают.

***

      Облачко пара вырывается изо рта, но Иллуми не уверен, холодно ли ему только из-за температуры в холодильнике. Мороз пробегает по коже, стоит лишь раз посмотреть на Хисоку вблизи. Всегда яркие радужки побледнели, зрачки остекленели, вместо изящного носа зияющая дыра, вместо улыбки посмертный оскал, кожа никогда не будет ни тёплой, ни нежной впредь. Иллуми не верит своим глазам. Рука ложится на опалённое предплечье, на ощупь окоченевшая плоть — безусловно. Все факты налицо — волосы, одежда, пропорции тела принадлежат Хисоке. Это точно он.       И он возмутительно безнадёжно мёртв.       Только заполошное сердце Иллуми протестует. Оно громко стучит, обливается кровью и почти что кричит: не он, не он, не он, не он, не он, не он, не он, не он…       Вещественных доказательств у Иллуми нет. Он прикрывает чужие веки и отворачивается.

***

      Позже, рассудок Иллуми смиряется с тем, что это всё-таки был Хисока.

***

      Труп Хисоки исчезнет на виду у нескольких судмедэкспертов, но загадочное дело замнут во избежание общественного резонанса.

***

      Иллуми целиком уходит в работу. Он не фильтрует заказы, как раньше — берётся за все без разбору. Маленькая оплата? Плевать. Неоправданно долгая миссия? Превосходно. Нужно снять кота с дерева? Это точно пришло по адресу? Неважно, Иллуми Золдик справится с чем угодно. Миссий становится так много, что иногда он не успевает ни есть, ни спать, но этого Иллуми и добивается. Ни минуты покоя. Ни секунды наедине с собой. Круглые сутки шестерёнки в голове крутятся только в пользу оптимизации внутренних ресурсов на чёткое и безукоризненное исполнение заданий, но иногда нервная система всё равно даёт сбой. — Это я должен был убить тебя… — сиплый шёпот в лицо умирающего, цепляющегося за пальцы Иллуми на собственной шее.       Молодой парень уже не может выть, но ещё извивается, ровно до тех пор, пока хватка не крепчает до тихого хруста в горле. Ему не посчастливилось отдалённо быть похожим на Хисоку. Со спины. А не стоило красить волосы в ярко-красный, сам виноват, спровоцировал! И ведь он даже не был частью заказа — Иллуми попросту переклинило, и теперь он потрошит незнакомца для себя, но успокоиться ритуал «жертвоприношения» почему-то не помогает. — Это я должен был убить тебя! — кричит Иллуми до хрипа.       Повторяет как мантру и продолжает бить кулаком в кашу, которая когда-то была чужим симпатичным лицом. Жестокость не помогает. Крики не помогают. Только в горле теперь першит, а в костяшках покалывает и ноет. Иллуми падает на колени вслед за осевшим на землю трупом, шумно втягивает воздух. Воздуха не хватает. — Я… должен был убить… я…       Беспомощный лепет повисает в ночи. Иллуми размазывает кровь по бледным щекам. Крупная дрожь колотит его худощавое тело. — Я… я…

***

— Череда бессмысленных убийств, жертвы со схожими внешними признаками — в тех же городах, где ты оказывался по работе в последнее время. Ничего не хочешь мне рассказать?       Обманчиво ровный тон отца, впрочем, не скрывает его раздражения. Он складывает руки на широкой груди и смотрит на сына отрезвляюще пристально. Кошачьи зрачки, окаймлённые ледяными радужками, сузились до щёлок. Выдают недоброе расположение духа. Он действительно вызвал Иллуми к себе в кабинет по такому пустяковому поводу? — А тебе жалко что ли? — приподнимает одну бровь Иллуми, ненароком повторяя позу родителя. С вызовом. С претензией. — Если ты всё ещё беспристрастный киллер — без проблем. Если ты уже маньяк — мне придётся предпринять меры. — Я контролирую ситуацию. — Помни, что твои ошибки ложатся тенью на всех носителей нашей фамилии. — Я не оставляю своих следов. Прямых доказательств на меня нет даже у тебя, верно?       Отец неопределённо хмыкает. Иллуми его не боится, но и страх — далеко не единственный рычаг давления в арсенале Золдиков. — В таком случае, чем объяснишь свою непреодолимую тягу к работе? Ты почти не появляешься дома. — Хочется денег. — Денег у семьи достаточно. Золдики берут качеством — не количеством выполненных миссий, Иллуми. — Я делаю и качественно, и много. — Ты совсем перестал отдыхать. — Неправда, — беззастенчиво привирает Иллуми, — просто мой отдых тоже стал более активным. Тело требует постоянного движения.       Тогда отец раскрывает газету и тычет в фотографию на развороте. На ней крупным планом какой-то толстый филантроп пожимает руку Гиттаракуру в благодарность за успешное нахождение пропавшего без вести. Нематериальное награждение почётом и славой за бескорыстие и добродетель. Теперь хантер Гиттаракур — герой для какой-то деревни. — Волонтёрство, серьёзно? Участие в поисках типа, так подозрительно похожего на остальных твоих жертв. Неудивительно, что ты первым его и нашёл! — Забавно, правда? — ухмыляется Иллуми. — Нет, — отрезает Сильва и повышает голос, — ты явно недосыпаешь и маешься дурью вместо полноценного отдыха!       «Жаль. А Хисока нашёл бы мою шалость забавной», — отрешённо думает Иллуми, но тут же даёт себе мысленную пощёчину. Нет смысла думать о том, кого больше нет. — Не знаю, в чём причина твоего инфантильного бунта против себя самого, но отныне я запрещаю тебе покидать стены резиденции, пока полностью не восстановишься. — Выносит вердикт отец. — И прекрати убивать людей без повода! — Ты не можешь посадить меня под домашний арест так просто. Я больше не ребёнок. — Я отстраняю тебя от работы на неделю, — как ни в чём не бывало продолжает тот, — если за это время мешки под твоими глазами рассосутся, посмотрим, что делать дальше. — Я не буду сидеть дома по твоей прихоти, — цедит Иллуми, невольно подаваясь вперёд.       Показал эмоции — промахнулся. Очередь отца победоносно улыбнуться. Напряжение в комнате сгущается под напором двух противоборствующих аур. — Если я узнаю, что ты покинул территорию поместья — пеняй на себя, Иллуми. Пощады не будет.       Иллуми сжимает челюсти. В открытом столкновении со старшими Золдиками у него ни единого шанса. Ему нужно брать скрытностью, хитростью и терпением. — Приставишь ко мне кого-то из дворецких — убью его. — Хорошо, персональной слежки не будет. Но я уведомлю всю прислугу о своём решении.       Позор. С Иллуми нельзя, как с маленьким, но родителям всегда было наплевать на его желания. — Ты дискредитируешь моё положение. — В твоих интересах как можно раньше выполнить мои условия и оказаться на свободе, — спокойно замечает отец.       Иллуми протестующе поднимается со стула и покидает кабинет.

***

      Тонкая фигура без устали рассекает пространство зала, отражаясь в десятках зеркал. Классическая музыка не затихает ни на секунду, Иллуми выделывает балетные па с кошачьей грацией, не отводит от себя взгляда. Сколько времени он уже танцует? Может быть несколько часов, а может счёт пошёл на сутки. Иллуми не думает об усталости, пускай натруженное тело гудит, пульсирует тупой болью.       Пока он двигается, он живой. Пока он живой, он двигается.       «Па-де-ша», — мысленно отдаёт команду Иллуми и взмывает в воздух элегантным прыжком. Руки вытягиваются в разные стороны. Волосы развеваются чёрным флагом за спиной. Выточенное из мрамора лицо не выражает ни единой эмоции.       Всё ещё двигается.

Всё ещё живой.

      При приземлении ноги вдруг изменяют Иллуми, и он падает на пол с оглушающим стуком — громче музыки, громче боя разрывающегося сердца. И весь мир кренится набок. Глаза Иллуми распахнуты, до сих пор следят за отражением.       Больше не двигается.

Больше не живой?

      Иллуми собирается подняться, но он не может. Конечности вдруг не слушаются, обмякают безвольными щупальцами. Мозг посылает команды-импульсы вхолостую, они не доходят до нервов. Иллуми мог бы испугаться. Почему-то по-прежнему ничего не чувствует. Пустота разверзается внутри, поглощает собой всё. И музыка отходит на второй план, и сердце больше не беспокоит. Может, остановилось?       Так и ощущается смерть?       Если Иллуми умер — то очень глупо.       В отражении бесконечное множество его копий, валяющихся на полу. Он смотрит на себя, как сторонний наблюдатель. Позеленевшая кожа, синие круги вокруг покрасневших глаз, впавшие от недоедания щёки. Кто угодно выбился бы из сил намного раньше. Иллуми всегда отличался выносливостью. Её запасы казались бездонными, безграничными. У всего есть предел, и со своим, похоже, Иллуми столкнулся в двадцать шесть. Отныне он истощён, подавлен, и не сможет пошевелить ни пальцем. До конца дней.       Мертвецы не встают. Не встаёт и Иллуми. Теперь он ничем не лучше самого обычного трупа. Перед смертью — ровнее прочих, потому что давно идёт с ней рука об руку. «Умирать не страшно», — понимает Иллуми, но он всё равно не уверен, что готов наблюдать за собственным увяданием. Только не так. Измождённый. Одинокий. Жалкий. Иллуми всю жизнь держался особняком от чужаков, кроме единственного человека, но и тот ушёл раньше. За его смертью Иллуми бы понаблюдал. Но не за своей… не хотелось бы. Выбора, впрочем, никто не даёт.       Время теряет предсказуемый ход. Мгновение оборачивается для Иллуми вечностью, и вечность сокращается до мгновения. Мертвецам нет дела до законов, которым подвластны живые. Уязвима лишь оболочка — дух, не скованный рамками коры мозга, теперь трепещет на воле и не знает, куда податься.       Когда на пороге зеркального зала возникает Сильва и окликает сына, тот не отвечает. Хочет, но по-прежнему не может. Тело больше не принадлежит неусыпному разуму. Тогда Сильва подходит вплотную, садится на корточки, осматривает Иллуми с невыразительным беспокойством, проверяет пульс и только затем легко поднимает на руки, словно тот ничего не весит. Безжизненный взгляд сталкивается с отцовским, но ненадолго — Сильва быстро отворачивается, словно чужое бессилие ему отвратительно. Иллуми хотел бы сжаться, оттолкнуться от непрошенной заботы, снова выброситься на холодный пол, как рыбёшка на берег. Иссохнуть на нём до пыли, всеми покинутый и забытый. Но он способен лишь висеть сломанной куклой и перемещаться туда, куда его соблаговолят перенести.

***

      Через две недели постельного режима, Иллуми полностью восстанавливается. Он возвращается в привычный режим — без переработок, без импульсивных убийств, без сосущей пустоты за рёбрами. Жизнь налаживается. Она приходит в ту норму, которую он потерял много-много месяцев назад, ведомый на поводу каких-то незнакомых доселе ярких эмоций в мир, вовсе не принадлежащий Иллуми по праву рождения.       Всё идёт своим чередом ровно до тех пор, пока в один вечер на личный телефон не приходит СМС: +8(ХХХ)-ХХХ-ХХ-ХХ моя смерть была небольшим преувеличением. встретимся на нашем месте. завтра в 21.00.       И Иллуми ясно понимает только две вещи. Первая, даже мёртвые пользуются телефоном. Вторая, Хисока выучил его номер.       А что делать со всей этой информацией — совершенно неясно.