Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— Н’т, нет, не-ет, н… н… не… нет! — кричала мать, захлёбываясь в собственных слезах, задыхаясь в своей истерике. Рыдания держали её за горло, пока она давилась словами на всех доступных ей языках одновременно. Брайс привёз его обратно в лачугу после разговора со старпёром Риддлом, чтобы тот собрал свои вещи и попрощался. «Мы же не бессердечные», — заявил старик, в чём Том сильно сомневался, ведь тринадцать лет их совершенно не волновало, что стало с их внуком и невесткой. Они с сыночком даже не потрудились озаботиться разводом, просто сделали вид, что ничего не было. Может, если бы гражданские суды работали в Йоркшире, они бы и заморочились, но подобная мелочь не стоит поездки в Лондон. Однако всё это неважно, ведь Судьба, которая все эти годы только и делала, что издевалась над ним, глумливо тыкая ему костлявым пальцем в спину и оставляя подножки, наконец-то предоставила ему шанс. Невероятный, небывалый. Один на миллион. Ради такого Том был готов не только несколько месяцев потерпеть двух чванливых стариков, считающих его забавной дрессированной зверушкой, но даже пожить на набережной под мостом с худшим сбродом Лондона. За обедом Том долго помешивал малоприглядную похлёбку в миске, поглаживая левой рукой в кармане свой счастливый шиллинг, пока наконец-то не собрался с духом, чтобы сообщить новости. Больше всего он переживал, что рассвирепеет гондон Морфин и придумает какую-либо магическую пакость. За час Том так и не смог придумать новой угрозы или уловки, чтобы тот без вопросов отпустил его к «маглам». Как оказалось, бояться нужно было не дядюшку. Стоило Тому произнести: «…Поэтому сегодня я переезжаю к ним», — как его тут же окатило горячим супом. Следом о пол позади него разбилась и сама глиняная миска. Никогда прежде мать не накрывало подобной истерикой. Она кричала, рыдала и умоляла. Цеплялась за края его свитера и вопила: «Не пущу!». Хуй собачий, к его большому удивлению, казалось, только обрадовался. Однако он никак не пытался унять свою сестру, лишь гадко ухмылялся и жевал разваренную картошку. Том не знал, что делать. Он не выносил слёз матери. Каждый раз, когда по её щеке катилась солёная капля, больше всего на свете ему хотелось разорвать её обидчиков голыми руками: будь то нечестный заказчик, который, пользуясь её наивностью, божился, что забыл дома кошелёк, забирал свои заштопанные брюки, и в итоге им не хватало несколько пенни, чтобы купить еды к ужину, или унижающий её гондядюшка, или даже призрак прошлого его отца. Но сам Том почти никогда не был причиной её слёз, и теперь он в полной растерянности вытирал обжигающий гороховый суп с лица. Он сам стал её обидчиком, но это было совершенно нелепо. Ведь он делал это для них обоих! Рано или поздно это должно было случиться. Том собирался во что бы то ни стало поступить в университет, построить головокружительную карьеру и вырваться из удушающей, унизительной нищеты. Он мечтал, что однажды купит маме настоящий дом, и ей больше не придётся копить медные монеты, чтобы заплатить за аренду, а весь Уайтчепел завистливо смотрел бы вслед её автомобилю с шофёром, который до этого погружал бы её чемоданы в багажник. Миссис Райт бы воскликнула: «Нет, ну как у Меропы смог вырасти такой сын!» — и вытерла бы непроизвольно скатившуюся слезу. Ведь её внук только и смог, что устроиться на фабрику, и теперь приходит занять у неё монет с пенсии на выпивку, которые никогда не возвращает. Том представлял, как отведёт её в универмаг — «Хэрродс» или, быть может, «Селфриджес», — и все продавцы будут, стоя на задних лапках, на все лады расхваливать свои товары, чтобы урвать хоть кроху его внимания. Но сейчас мать размазывала сопли по его груди, смешиваясь с зеленовато-коричневыми пятнами супа. Том всегда представлял, что когда её будут спрашивать о его отце, она признает, что растила его одна, и все его достижения сразу станут в десятки, сотни раз ценнее, ведь у него не было ни мужского примера, ни какой бы то ни было помощи. Никто не усомнится в его таланте, непревзойдённости, могуществе и силе духа. Но эту, по-хорошему, лучше прятать на чердаке подальше от людских глаз, как безумную Берту. Мать едва стояла на ногах от упадка сил после истерики, обмякнув в его объятиях. Морфин давно закончил обедать и теперь пускал какие-то искры своей веткой в кресле. Впервые Том осознал, что уже выше матери. Не только в росте, разницу в сантиметр едва ли стоит учитывать. Но и по уровню развития. Он чувствовал себя гораздо мудрее и взрослее, ведь даже в свои юные годы вполне понимал, ради чего он старается. Не сказать, что ему так уж импонировало существование с новоприобретёнными родственниками — куда больше ему нравилось думать, что все они мертвы, — но Том собирался использовать их по полной. Мать же вела себя эгоистично, инфантильно и попросту глупо. Оглядываясь назад, он начал понимать, что, возможно, она сама недалеко ушла по развитию от своего брата. К двенадцати годам вместо шести. Том осторожно усадил едва стоявшую на ногах маму на стул, сходил на крошечную тесную кухню и принёс ей кружку воды. Мать подняла на него один из своих помутневших от слёз чёрных глаз и приняла её с коротким кивком. Пока она медленно цедила воду, непроизвольно всхлипывая с последними нервными свистящими вдохами, Том лишь молча смотрел на неё, словно увидел её в первый раз. За последние трое суток на него навалилось слишком много новых событий, чтобы чётко определить, что именно происходит в его голове и душе, но он как будто увидел мать новыми глазами. Она поставила кружку, вытерла подсохшие слёзы и сопли передником и, как ни в чём не бывало, тихо прошипела: — Пойду принесу мазь, — встала она из-за стола. — А то останется след от ожога. Только сейчас Том понял, что его левая щека, куда попал суп, горела огнём. Мать принесла небольшую банку с какой-то оранжевой пастой. Субстанция слегка подсохла, поэтому она, не долго думая, смачно в неё плюнула, помешала мизинцем, а затем принялась наносить зловонную дрянь на его лицо. Как ни странно, щека моментально перестала жечь. С улицы раздался далёкий, но приближающийся рёв мотора. — Это за мной, — сообщил Том очевидное, поднимаясь со своего стула. — Мне надо закончить собирать вещи. Не сказав больше ни единого слова, он отправился в свою спальню. Чемодан уже был почти собран. Не так-то уж много у него было пожитков. Пара комплектов штопанной одежды, исподнее, несколько старых учебников, коробочка с противогазом. Он собирался прихватить и книгу про магические растения, но после произошедшей сцены и с гнойным уродом возле очага придётся отложить эту идею до лучших времён. Вряд ли Риддлы запретят ему вообще навещать мать, но не то чтобы ему нужно их разрешение, чтобы сбежать из дома. Последней он положил аккуратно сложенную «Сандей Миррор» и полупустую пачку сигарет. Дверь его комнаты скрипнула. — Томми, только никому не рассказывай про то, что мы волшебники, — без приветствия и без стука заявила мать. Он не стал отвечать, лишь закрыл покоцанную крышку чемодана. — Я не шучу, — встала мать прямо возле него и положила руку ему на плечо. — Твои дедушка и дядя угодили в тюрьму за нападение на магла. — Да ладно? — не смог сдержать любопытства Том. — Какого? — Твоего отца. Так ему, бросившему его уроду, и надо. Уголки его губ довольно дрогнули, но Том сдержал улыбку. Он был не готов к новому витку истерики, и ему не хотелось показывать матери никаких положительных эмоций. Он всё ещё злился на неё за то, что она пыталась обрубить ему крылья. — За нападение ему дали три года, — продолжала мать, — но даже за раскрытие магии перед маглами положен срок. Так что молчи и не говори ни перед кем на парселтанге. — А мне ты тогда зачем рассказала? Я же тоже не волшебник, — произнёс он с плохо скрываемым отвращением. — Ты не магл, ты сквиб, — ответила мать. — Может, ты не рос в магическом обществе, но в тебе есть волшебная кровь, значит, ты должен подчиняться волшебным законам. Незнание закона… — …Не освобождает от ответственности, — раздражённо закончил Том. Директор его школы повторял это слишком часто. До чего несправедливо, ему достались только законы и ограничения, но не способности! — Но если он напал на моего отца, почему эти припёрлись как ни в чём не бывало? — в сердцах выпалил Том на английском. — Им стёрли память, — объяснила мать. — Для этого есть специальные люди в Отделе магических происшествий и катастроф, — она замолчала на пару секунд, а затем, вздохнув, добавила: — Будь хорошим мальчиком, Томми. — Конечно, — ответил он и закрепил верёвку на чемодане. Затем он повернулся к матери. Один её чёрный глаз смотрел на него, второй — куда-то в окно. — Мам, я делаю это для нас обоих. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя отсюда. — Я знаю, Томми, — провела она рукой по его щеке. — Ты у меня самый умный, самый сильный, самый лучший мальчик. Ты получишь всё, что только захочешь. — И если Морфин будет снова к тебе лезть, ты только скажи, — более грозно наказал ей Том. — Даже не пытайся скрывать, я всё равно узнаю. Мать грустно улыбнулась: — Хорошо. Я люблю тебя, — чмокнула она его в губы и крепко обняла. — Больше всех на свете. — А я тебя, — ответил он возле её уха. Некоторое время они просто молча стояли. Затем Том вздохнул, взял свой чемодан за грозившую оторваться в любой момент ручку и отправился к двери, которая приведёт его прямиком в совершенно новую жизнь.

***

Том сидел за рабочим столом в богато обставленной, но не вычурной «школьной» комнате. Бронзовые часы на каминной полке показывали начало седьмого, а огонь весело потрескивал, создавая впечатление, что на улице вовсе не так промозгло и уныло, как всегда бывает, когда бабье лето подошло к концу и осень окончательно заявила свои права. Сложно было сказать, наступил ли уже рассвет, ведь шторы были плотно запахнуты для светомаскировки, и их золотистый узор сиял в пламени очага. Преподаватель опаздывал, но в этом огромном доме немудрено было заблудиться. Не сказать, что Риддлы радушно его встретили, но, отдать им должное, они не стали вымещать на нём свои обиды на его мать. Старуха по большей части молчала, презрительно поджимая губы, и за столом не сводила с Тома глаз, готовая в любую секунду коршуном наброситься на него, если он перепутает вилки или высморкается. Она позволяла себе нелестные комментарии в адрес его матери, только когда деда не было в поле зрения, но за прошедшую неделю пересчитать такие случаи можно было по пальцам одной руки. Грымза избегала его, а Том не искал её компании. Старик же, в свою очередь, тоже не сводил с него глаз, но как будто внимательно его изучал, составляя о Томе мысленную характеристику. Так присматриваются к щенкам в помёте. А уж он-то в этом был мастер — на территории поместья была большая псарня: три спаниеля, два лабрадора-ретривера, две легавые и четыре бордер-терьера. Тому отвели «зелёную» комнату. Все гостевые покои в этом доме делились на блоки из спальни, маленькой гостиной и личной ванной, различавшиеся по цветам: зелёный, синий, розовый, — и он был даже рад, что ему достался именно зелёный. Он мог часами рассматривать тонкие, слегка отражающие свет обои: фон цвета приглушённой молодой листвы, бледно-салатовые ветки деревьев, кремовых птиц, сидящих на них, пепельно-розовые цветы и тёмно-изумрудные завитки плюща. В гостевом крыле также была крошечная, но пустующая комната для няни — возможно, когда-то здесь обустроили детскую, чтобы младенец не мешал хозяевам своим плачем. Их же спальни находились через холл и библиотеку от гостевого крыла, а по другую располагался сектор для прислуги. Его отцу (что Тому было странно произносить даже в своих мыслях, ведь на место уважительной гордости и образов Великой войны теперь каждый раз приходило едкое ощущение предательства) в личное пользование выделили всю мансарду. Сейчас его в доме не было. Каждую осень и весну он уезжал на какие-то «воды», и дед с бабкой сказали, что, скорее всего, он проведёт там целый год. Скатертью дорожка. Тонкий кашемир нового, с иголочки, коричневого костюма приятно щекотал кожу Тома. Его старый — из кусачей шерсти, с заштопанными шортами и пиджаком с заплатками на локтях — попросту сожгли. Как и практически все его вещи, которые бабка хотела выбросить к чертям собачьим ещё в первый день его прибытия, но пришлось дождаться поездки в Йорк. Тому удалось отстоять лишь его самые ценные сокровища: памятную перьевую ручку из начальной школы, носовой платок с вышитыми матерью инициалами «Т. М. Р.», поцарапанную железную ветрозащищённую зажигалку, некогда принадлежавшую директору школы, красное йо-йо одного из одноклассников и, конечно, выпуск «Сандей Миррор», который он купил неделю назад. В доме всегда были свежие газеты, но в них больше никогда не печатали ослепительно улыбающихся женщин с растрёпанными локонами и яркой помадой. Раздался тихий стук в дверь, и следом в комнату зашёл профессор Хигглс. Это был сухощавый высокий старик с маленькими круглыми очками на крючковатом носу. Держался он по-армейски ровно, говорил чётко, как диктор на радио, а его строгий взгляд мог заставить замолчать даже самого зарвавшегося сорванца. Сразу видно, что не зря его позвали преподавать в Веллингтонский колледж. Один его вид говорил о том, что он способен высечь не то что за непослушание, но даже просто за неправильные ответы у доски. Этим летом он вышел на пенсию, но его мечтам о спокойной осени без отроков с ломающимся голосом не суждено было сбыться — его однокашник Томас Риддл послал ему телеграмму. Оставалось только гадать, какую он запросил цену за репетиторство, но сначала Тому предстояло написать пробный экзамен. — Доброе утро, мистер Риддл, — зычно поприветствовал его учитель. Том встал из-за стола, стоило ему завидеть открывающуюся дверь: — Доброе утро, сэр, — учтиво кивнул он. — Не будем терять время, — не стал миндальничать старый хрыч. — Раньше начнём — раньше закончим. Он сел в одно из кресел возле камина и уложил на колени свой коричневый кожаный портфель с двумя ремешками на каждой стороне и золотистой застёжкой посередине. — Как мы обсуждали накануне, сегодня Вы будете писать четыре экзамена, — принялся объяснять он, ловко расстёгивая первый ремень. — Классические языки, английский, арифметика и общая эрудиция. Если Вы проявите достаточный потенциал, позже я с Вами ещё поговорю на французском, — вытащил он из портфеля ворох бумаг и быстро перебрал их, чтобы убедиться, что всё на месте. Хигглс отсчитал по несколько листков из двух стопок, встал с кресла и направился к Тому: — Садитесь, мистер Риддл. Он послушно сел. Преподаватель положил перед ним бумаги. На титульном листе значилось:       Экзамен Стипендии короля Итонского Колледжа, 1938 г.       ЭРУДИЦИЯ       (1½ часа)       Не забудьте подписать свой номер кандидата на каждом использованном бланке ответа… Под заголовками были прописаны правила, которые Хигглс принялся зачитывать вслух: — «…Кандидаты обязаны попробовать ответить хотя бы на один вопрос из каждой части. После этого они должны ответить не более чем на четыре, но не менее чем на два дополнительных или из части 1, или из части 2. Отвечайте на каждую из частей на отдельном листе». Вам всё ясно, мистер Риддл? — Хм, — ответил Том. — Эти дополнительные вопросы должны быть все из одной части или из двух вместе? — Это экзамен на общую эрудицию, мистер Риддл, — слегка ухмыльнулся старик. — Он в первую очередь проверяет Ваше логическое мышление, а уже во вторую — знания. Том нахмурился. С какой такой радости старый хрыч позволяет себе над ним глумиться? У него всё в порядке с логическим мышлением, но справедливо задать вопрос об экзамене, правила которого он слышит впервые. — Как сами думаете? — ухмылка стала чуть более язвительной. — Думаю, для ответа надо обратить внимание на грамматическую конструкцию, — не позволил себе стушеваться Том, снова надевая свою маску Хорошего Мальчика. Лучшего выпускника начальной школы всего округа. — Поскольку здесь стоит «или — или», то выбрать надо какую-то одну часть. Если бы было написано просто «из части 1 или части 2» или вовсе бы не было никаких уточнений, тогда это подразумевались бы любые дополнительные вопросы. — Именно, — сухо кивнул преподаватель, но презрение на его лице несколько померкло. — Двадцать минут седьмого… Вы впервые видите этот экзамен, так что, так и быть, я дам Вам времени до девяти. — Спасибо, сэр, — старался быть учтивым Том, чтобы понравиться профессору. Это всегда удавалось ему без труда. Хигглс вернулся в кресло и достал из портфеля книгу в тёмно-синем кожаном переплёте: — Тогда время пошло. Можете перевернуть страницу. Том послушно убрал верхний лист со стопки и принялся читать вопросы:

      ЧАСТЬ 1

      1. Найдите сходства и различия достижений и значимости одной из перечисленных пар: Филиппа Македонского и Александра Македонского; Юлия Цезаря и Октавиана Августа; пророка Мухаммеда и апостола Павла; Оливера Кромвеля и Авраама Линкольна; Жанны Д’Арк и Гарибальди; Сталина и Троцкого.       2. Каковы, по вашему мнению, главные достоинства и недостатки Британской империи? Считаете ли вы, что её распад в настоящее время послужил бы на пользу человечеству?       3. Насколько можно считать правдивым утверждение, что будущее Европы в руках Соединённых Штатов Америки?       4. В каком веке английской истории вы бы предпочли жить? (Кроме ХХ)       5. Какую роль играет география в изучении истории?       6. Считаете ли вы, что развитие фотографии убьёт изобразительное искусство?             ИЛИ             Считаете ли вы, что современный джаз может называться музыкой?       7. На улицах Лондона произошли беспорядки после того, как в Великобритании закончился бензин в связи с нефтяным кризисом из-за нарушений логистических поставок. Протестующие напали на общественные здания. Несколько полицейских погибли. В результате правительство задействовало армию для подавления протестов. Через два дня протесты были остановлены, но армия убила двадцать пять протестующих. Вы премьер-министр. Напишите сценарий речи для трансляции нации, в которой вы объясните, почему использование армии против агрессивных протестующих было единственным доступным вам вариантом, который был и необходимым, и морально-этическим.       [Переверните страницу] Некоторое время Том пусто смотрел на бумагу. Он знал ответы на эти вопросы, по крайней мере, в обычное время у него бы нашлось что сказать по каждому из них. Но сейчас его будто огрели чугунной сковородкой, и ему оставалось лишь пытаться собрать в кучу разбегающихся мыслей-тараканов. На другой странице его ждала «ЧАСТЬ 2», и вопросы в ней были больше из области естествознания, чем политики и культуры. Как работает барометр. Для чего нужна диафрагма в фотографическом аппарате. Перечислите всех повстречавшихся вам за прошлый год птиц (сразу видно, что экзамен рассчитан на богатых детей лендлордов, а не городских оборванцев. На улицах Лондона только и выбора, что облезлые воробьи, наглые голуби да утки в парках). Он перевёл глаза на преподавателя, который не обращал на него ровным счётом никакого внимания, погружённый в свою книгу. Понятное дело, это не алгебра, где можно списать какие-то формулы. Никакие шпаргалки не ответят на вопрос, как морально оправдать расстрел гражданских. Том сделал один очень медленный вдох, затем ещё более медленный выдох и поднял со стола чёрный с серебром «Паркер» деда. Он начал с самого простого для себя вопроса: часть 1, №7. После экзамена на эрудицию настала очередь английского. На фоне предыдущего он показался сущей легкотнёй: немного грамматики, ответить на вопросы по пониманию писем Джейн Остин, написанных устаревшим языком, проанализировать отрывок из «Моби Дика»: «Зовите меня Измаил. Несколько лет назад — когда именно, неважно — я обнаружил, что в кошельке у меня почти не осталось денег, а на земле не осталось ничего, что могло бы еще занимать меня…» Том провёл в кабинете всё утро. Горничная зашла распахнуть шторы и подбросить дров в камин. Хигглс продолжал читать, периодически вздыхал и изредка кряхтел над особенно забавными отрывками в книге. Откуда-то с улицы доносился собачий лай и редкое ржание лошадей. В начале двенадцатого прямо в «класс» подали ланч: сэндвичи с сочным ростбифом и ядрёным хреном, самые вкусные, что ему доводилось есть. У Тома начинала болеть голова, но он хотел скорее покончить с экзаменами. Хигглс торопился прогнать его по как можно большему количеству материалов, чтобы проверить работы и вынести свой вердикт к чаю. В полдень настал черёд классических языков. После эрудиции и английского Том был уверен, что его подготовки с лихвой хватит — не зря же он прочитал все свои самоучители вдоль и поперёк, пока провёл две недели в тюрьме немытого объебоса. Но, ей-богу, так сильно он не ошибался (почти) никогда.       B. Для латинских элегических дистихов: —             (Когда) я стану молодым мужчиной с автомобилями¹² и быстрыми яхтами³,             Я куплю⁴ имения⁵ и царские⁶ дома.             Я привлеку⁷ взгляды людей; я буду выделяться⁸ (в своих) ярких⁹             одеждах; на моих пальцах¹⁰ будет сиять множество драгоценных¹¹ камней.             Тогда, если¹² я не ошибаюсь, очень красивая девушка             выйдет¹³ за меня замуж,             И я проведу¹⁴ счастливые дни, полный чести.             * * *             Однажды Йонилус, ¹⁵ пока (он) строил¹⁶ воздушные¹⁷ замки¹⁸,             (Он) упал в колодец¹⁹. Берегись, ²⁰ Цецилианус! По крайней мере, экзаменаторы предоставили небольшой словарь. Но толку от него было немного. Чем больше Том злился — и на задания, и на себя, что не может быстро ответить, — тем сильнее терялся в собственных мыслях, и в итоге едва смог ответить на половину вопросов. Не помогало и то, что они снова били его по глазам, указывая на его вопиющую нищету. До прошлой недели ему бы и в голову не пришло составлять подобное предложение! Не потому, что он сомневался, что однажды сможет позволить себе и мотор, и яхту, и даже «царское» поместье. Но просто. Какая пошлость. Том едва смог ответить на половину вопросов, как настала очередь арифметики. Она никогда не была его сильной стороной, но, по крайней мере, умножение трёхзначного на трёхзначное с десятичной запятой помогало успокоить гнев и расшатанные прошлым экзаменом нервы. Конечно, у Тома всегда были отличные отметки и по арифметике, и после по алгебре и геометрии. Он учился на круглые пятёрки, у него всегда были высшие баллы. Просто математика ему не особенно нравилась, и там он выполнял лишь необходимый минимум для грамматической школы и будущего поступления в университет. О чём ему не преминула напомнить вторая страница заданий. Такой арифметики ему встречать не доводилось. Сложные дроби, которые невозможно разделить в столбик или нормально сократить, — это одно. Но что это вообще за символ возле числа семь: √7? Где-то с середины Том перестал понимать, что происходит, отчего всё сильнее нервничал. Впервые он почувствовал себя самым что ни на есть глупым. И это чувство ему определённо не нравилось. Он зачёркивал написанные ответы, считал всё, что мог по-новой, и записывал обратно те же числа, что получал в первый раз… — Время вышло, мистер Риддл, — отложил в сторону одну из прошлых работ Тома на столик Хигглс и поднялся с кресла. — Сдавайте работу. Голову Тома будто набили ватой, а сверху окатили ледяной водой. Он молча протянул листки в испачканной чернилами ладони. — Пойдите погуляйте, я пока закончу проверку. Чай подадут через полчаса в парадной гостиной, — напомнил он ему. — Да, сэр, — машинально ответил Том. — Спасибо. Он поспешил прочь из классной комнаты. Подальше от унижения. Куда угодно, лишь бы больше никогда не чувствовать себя таким идиотом. Мальчиков, которые будут сдавать экзамены с ним, готовили к этому всю жизнь. Они наверняка начали говорить на древнегреческом и французском одновременно с английским. Даже если они уже зачислены в Итонский колледж, всё равно многие из них придут сдавать и экзамен на Стипендию. Не из-за денег, им не было разницы платить двести сорок пять или сто пятьдесят фунтов в год (а для матери Тома эта разница — ровно три года без других расходов). Но это ведь так престижно — приписывать после своего имени «K. S.». У себя в комнате он залпом выпил стакан воды из графина, а затем, не совсем отдавая отчёта своим действиям, швырнул его прямо в кремовую птицу на обоях. Стакан разлетелся стеклянными брызгами, переливаясь в свете электрических лампочек хрустальной люстры. Тяжело дыша, он побежал вниз по лестнице, чуть не сбив с ног горничную, и бросил через плечо: «Я споткнулся в своей гостиной и разбил стакан, уберите!» От переживаний он не чувствовал холода, выбежал прямо в холодный осенний воздух и моросящий дождь без верхней одежды. Ноги сами куда-то несли его, пока он не оказался на псарне. Гуляющие по просторной ограждённой лужайке собаки встретили его заливистым лаем на все лады. Лоснящиеся чёрные лабрадоры виляли хвостами и широко улыбались. Терьеры противно тявкали и рычали, будто это может кого-то испугать. Легавые следовали вдоль забора, просовывая в щель свои веснушчатые носы, а спаниели семенили за ними. Псы не то чтобы сильно интересовали Тома. Он облокотился на забор, вытащил из внутреннего кармана табак, который ныкнул у деда в кабинете, и принялся сворачивать самокрутку. Ничего лучше ему ещё не доводилось курить. Будет сложно вернуться обратно к дешёвому куреву. Хигглс скажет, что ему никак не подтянуть Тома за полгода, и придётся вернуться обратно в нищету. Возможно, дед окажет ему великую любезность и напоследок хотя бы запишет его в деревенскую школу. Горькие мысли душили Тома, распирали его лёгкие вместе с табачным дымом. Он пытался вернуть себе самообладание, но оно ускользало вместе с каждым выдыхаемым серым колечком. Что самое страшное может случиться? Всё вернётся на круги своя: жалкая лачуга, бесхребетная мать, унизительная нищета. Ничего нового. Риддлы не станут запирать его на чердаке, там уже комната его отца, с которым их явно стараются лишний раз не сталкивать. Но всё же… Том знал, что именно этого он достоин. Здесь он чувствовал себя на своём месте, именно так, как должно быть. Конечно, он сможет выкарабкаться из ада, который отписала ему Судьба с рождения, но может ли быть что-то более жестокое, чем показать ему ту жизнь, которая по праву его, а затем отобрать и выбросить обратно на обочину? Он прекрасно понимал, что даже этот экзамен был бы ему по плечу, если бы у него было хоть немного больше времени. Если бы бык-осеменитель, зовущийся его отцом, не предал бы его! Но у Тома оставалось семь месяцев перед соревнованием с теми, кто готовился к ним семь лет. Возле его ноги показалась длинная белая морда с чёрными веснушками возле кожаного носа. Ноздри широко раздувались, а жёсткие усы щекотали его колено. Том сделал последнюю затяжку изумительного табака, стараясь не обжечь пальцы. Возможно, самую последнюю в его жизни. Он даже не представлял, где такой можно купить, не говоря уже о том, сколько пришлось бы украсть мелочи из карманов. Уже завтра утром даже собаки на этой псарне будут жить лучше него. Горло засаднило от клокочущего в нём гнева и острого чувства несправедливости. На влажный нос опустилась рука с тлеющим в кончиках пальцев окурком, и с тихим шипением он тут же погас под пронзительный собачий вопль. Остальные псы занервничали и принялись галдеть и выть в унисон. Нос исчез из щели, и скулящая легавая попятилась прочь, поджав уши и хвост, облизываясь розовым языком. — По крайней мере, никакой полоумный дядюшка не наколдует на твоей руке волдыри, — хмыкнул Том. Он бросил окурок на землю, слегка закопал его во влажную землю и жухлую траву носком ботинок и поспешил обратно в дом. Холод начал больно кусать его за руки и колени. Чай подали ровно в полчетвёртого. Прислуга выставила этажерку с тремя уровнями всяческих лакомств: крошечные сэндвичи из ослепительно-белого мягкого хлеба без противной корки — с маслом и огурцами, с яйцом и кресс-салатом, с ветчиной и горчицей, с кусочками курицы в каком-то жёлтом соусе; тёплые сконы с топлёными сливками и домашним джемом из лесной ежевики, который закатали всего лишь месяц назад; а на самом верху — лимонный бисквит с маком, тарталетки с франжипаном и бузиной и маленькие эклеры с заварным кремом и настоящим шоколадом в глазури. Вокруг этажерки расставили четыре чашки из тонкого белого фарфора с золотой каймой и изящными золотыми ручками, большой белый чайник, а также целую россыпь всяческих приблуд: сахарницу, молочник, блюдце с лимоном, ситечко для заварки, щипчики, лопатки, серебряные ложечки… Всего и не перечислить. На одном из кожаных диванов уже сидела бабка со своим вышиванием и делала вид, что оказалась здесь совершенно случайно. Другой диван напротив оставался пустым, как и приставленное между ними кресло из тёмного изумрудного бархата, которое передвинули из соседней — утренней — комнаты. Напротив кресла ярко полыхал огромный камин, в который Том мог бы зайти, не пригибаясь. По правде сказать, он раздумывал над этой возможностью, когда Хигглс вынесет неутешительный вердикт. — Садись, — коротко бросила старуха и положила пяльцы на свои тощие колени. Тут же, словно из ниоткуда, материализовалась горничная и без единого слова принялась разливать чай. Том сел на диван напротив, на ближайшее место возле камина. Молодая служанка предложила ему сахар и сливки, но он отказался, предпочитая пить чай чёрным (и желательно как можно более крепким), но попросил сэндвич с огурцом. Пока он им медленно хрустел, в гостиную прибыли дед с учителем. Один старик сел возле своей жены, а в кресло — другой с ворохом бумажек в руках. Некоторое время взрослые обсуждали погоду, природу и последние новости. Том смаковал тёплый скон, гадая, что мучительнее: вернуться к еде из опилок, которые обычно водились у них дома, или дождаться, пока в камине не сгорят все нервные окончания и больше не будет чувствоваться боль. — Что ж, — наконец заявил Хигглс. — Давайте перейдём к делу. Юный мистер Риддл написал четыре экзамена: по эрудиции, английскому, классическим языкам и арифметике… Сердце Тома с последним гулким ударом рухнуло вниз и приземлилось на пережёванные сэндвичи. — Думаю, у него мог бы быть шанс получить Стипендию, но предстоит очень много работы, и даже тогда я не могу гарантировать успех, — закончил преподаватель. Дед хлопнул в ладоши: — Ха, отлично! Бабка лишь презрительно поджала губы, но ничего не сказала. Том в одночасье разучился дышать. Он не мог поверить своим ушам. — Надо подойти к экзаменам очень стратегически, — продолжал Хигглс. — Четыре обязательных: эрудиция, арифметика, английский и естествознание. И ещё минимум три на выбор: английский второго уровня, эрудиция второго уровня, богословие, алгебра, геометрия, французский, латынь, древнегреческий, география, естествознание. Также нужно будет пройти собеседование с директором в январе. — Но ты уверен, Том не безнадёжен? — уточнил дед. — У мальчика есть потенциал, но другие дети готовились к этому экзамену не один год. Возможно, всю жизнь. Я не думаю, что он сможет сдать, например, английский второго уровня, у него просто не будет времени прочитать все книги, которые дети, выросшие в… другой среде, впитывали с пелёнок. Том злобно нахмурился от того, что его снова били по глазам нищетой, и поспешил отвлечься на чай. Для всех остальных придумали легенду, что Том учился в лучшей подготовительной школе в Лондоне, но пришлось вернуться в родовое гнездо из-за опасности бомбёжек. Лишь Хигглсу открыли страшную, позорную правду, чтобы он мог непредвзято оценить его подготовку. — Хорошо, что ты предлагаешь? — Думаю, есть смысл сделать упор на точные науки, потому что у него светлая голова, а для этого нужно уметь решать задачи, а не запоминать даты и читать книги. Алгебра и геометрия покроют сразу два экзамена. Третьим, полагаю, лучше всего взять латынь — Том немного её знает, а знания латыни необходимо подтвердить перед зачислением, поскольку её проходят в первый год, но Том не сдавал «итонский список». Но всё же, думаю, есть смысл настроиться и на восьмой экзамен для подстраховки. Надо подумать, какой. Мы это можем обсудить позже, когда я смогу оценить его начитанность. — Почему бы не попробовать сдать всё, — забывшись, подал голос Том. — Сэр? — поспешил добавить он. — Мистер Риддл, когда старшие разговаривают, молодые люди слушают, пока им не разрешат обратиться, — отчитал его Хигглс. — В Веллингтоне назначают розги и за меньшее. — Назначь, — пожал плечами дед. — Мальчишке дисциплина не помешает. Губы старухи растянулись в мерзкой ухмылочке. — Это было последнее предупреждение, мистер Риддл, — жёстко заявил Хигглс. — Нет смысла браться за все экзамены, потому что только три лучших будут учитываться при подсчёте баллов. Лучше сдать три блестяще, чем десять — посредственно. Вам ясно? Том молча кивнул. — Я бы ещё хотел переговорить с тобой и миссис Риддл наедине, — повернулся преподаватель к деду. — О вознаграждении не переживай, Альберт, я чрезвычайно ценю твою помощь… — начал было дед, но Хигглс его оборвал. — Нет, это насчёт экзамена. — Том, иди погуляй, — махнул в его сторону старик. Том бы предпочёл съесть ещё один искон и кусок лимонного бисквита, но спорить не стал. Он учтиво попрощался со взрослыми и покинул гостиную, специально стараясь топать. Затем как можно тише на цыпочках вернулся обратно и, затаив дыхание, попытался прислушаться к разговору в гостиной. — …Конечно, ему за этот ответ назначат высшие отметки. Но, Томас, мальчику двенадцать, и он может так спокойно оправдать расстрел двадцати пяти людей? Да у Чемберлена бы не было таких проблем с лейбористами, общайся он так. — Дикая гусыня… — Мэри, пойди прочь и ты! — резко перебил её Томас. — Это мужской разговор. Послышался тихий звон костяного фарфора и тихие, заглушаемые пушистым ковром шаги. Том на полусогнутых ногах поспешил в свою комнату, пока никто не заметил, что он подслушивал. Он снова смог обыграть Судьбу-стервятницу, а это самое главное. Его не пугал предстоящий тяжёлый труд, главное, чтобы он не стал подвигом Сизифа.

***

Январское субботнее утро встретило их крепко сжатым кулаком мороза, попытавшимся разбить стёкла. Иней зазубренной паутиной покрывал все окна в поместье. Холод проникал в каждую малейшую щель, и даже полотенца висели в ванной холодным несгибаемым колом. Ветки деревьев сияли иголками пушистой измороси, а земля с каждым шагом хрустела под ногами свежим снегом. У них с дедом ушло немало времени (и нормированного бензина), но в конечном итоге они смогли завести мотор, чтобы отправиться в соседнюю рощу на фазана. На заднем сидении, свесив язык, болтала ушами песочного цвета сука кокер-спаниеля Кассандра, а Том вёл старый чёрный «Ровер» Риддлов. «Бентли» ему пока не доверяли, но он всё не терял надежды однажды подбить Брайса и дать ему порулить. Охота на птиц нравилась Тому куда больше, чем на лис. В основном тем, что к охоте на лис прилагались лошади (хоть он и освоил верховую езду до приличного уровня довольно быстро, но в сидении на спине пугливого, огромного и вонючего животного приятного мало), а также целая свора шавок. К тому же для отстрела летящей вдалеке мишени требовалось особое мастерство. Он припарковался возле одной из протоптанных в снегу тропинок. Они с дедом медленно двигались вглубь леса с ружьями за плечом, стараясь не угодить в сугроб, чтобы не нагрести в ботинки снега. Мороз стоял необычайный, даже в двух толстенных парах шерстяных носков Том чувствовал, как у него обмерзают пальцы. Пар изо рта и носа оседал на ресницах и тут же замерзал, отчего глаза больно кололо льдом при каждом моргании. Но даже если бы от холода замерзала его кровь, он бы ни за что не пропустил субботнюю охоту: это был его единственный отдых между занятиями и уроками. Каждое утро он вставал в пять тридцать и повторял латынь, древнегреческий и французский. С восьми до четырёх — уроки с Хигглсом. Вечером снова домашняя работа до глубокой ночи, пока сил не оставалось только для того, чтобы доползти до кровати и провалиться в глубокий недолгий сон, стоит голове коснуться подушки. Охота стала их общим с дедом языком. Только в это время старик не смотрел на него как на позор семьи или обузу, которой требовалось оправдание. В лесу дед без вопросов протягивал ему начищенное ружьё и патроны. Здесь Том не был ублюдком. Он был охотником. Бабка по-прежнему его избегала, а если и обращала внимание, то только со взглядом, полным презрения, — таким, какое бывает только у постыдных секретов, которые невозможно зарыть достаточно глубоко. Том не должен был существовать, не в её мире. Но Томасу Риддлу по какой-то причине он пришёлся по душе. Том это ясно видел и изо всех сил за это цеплялся. Каким бы малым ни было это благодушие, его можно использовать. — Кстати, я получил письмо из Итона, — вполголоса начал дед, пока они медленно поднимались на небольшой холм. Том повернулся в его сторону: — Да ну? — его голос неприятно дрогнул и превратился в сипящий писк. Ломка действовала ему на нервы. — Ты прошёл собеседование с директором Эллисом. Он сказал, что ты владеешь «исключительным самообладанием» и что тебя нелегко выбить из колеи, — в голосе прозвучала довольная нотка. Том позволил себе лёгкую ухмылку: — Это было нетрудно, — по сравнению с экзаменами Стипендии, это собеседование — прогулка в парке. Хигглс не преподавал математику, но достаточно хорошо владел решебником и что-то помнил из школы, чтобы Том мог правильно решать задачи и экзамены прошлых лет. Достаточно хорошо, чтобы, возможно, получить Стипендию, но всё равно в каждом экзамене находилась пара задач, которые ему никак не поддавались, чем доводили Тома до исступления. Четвёртым экзаменом они выбрали эрудицию второго уровня: там, конечно, требовалось знать многое, но больше шансов выкрутиться, если попадётся неизвестный автор или новое для Тома понятие. В конце концов, там в первую очередь проверяли логику и смекалку. Он сдаст его. Он сдаст все экзамены. Том это знал наверняка. Но на душе у него было неспокойно, и его всё чаще обуревали тревожные мысли. — И французский? — скептично спросил старик. — Терпимо, — не стал вдаваться в подробности Том, хотя, по правде, на нём отвечал далеко не блестяще. Дед вздохнул: — Будем надеяться, что апрель выдастся спокойным. Том не нашёлся, что сказать, и просто кивнул. С каждым днём о войне писали всё больше. Новые правила нормирования выпускали каждую неделю. В прошлую пятницу вышел указ о том, что британские семьи не должны принимать ванну чаще двух раз в неделю для экономии угля. И пусть в газетах радостно отчитывались о том, что наладили поставки продовольствия и больше нет причин закалывать молочных коров ради мяса, всё равно ветчину, бекон, сливочное масло и сахар отпускали по карточкам. Всё это, конечно, не касалось Дома Риддлов, которые спокойно покупали всё недостающее на чёрном рынке, но хоть война и была «липовой», как окрестили её в газетах, настроение у всех постепенно становилось всё более унылым. Они двигались дальше. Над головой прокаркала ворона, сорвавшись с заснеженной ветки. Низко, с горловым рыком, залаяла Кассандра. Дед поднял руку и резко остановился. Хорошо обученная собака тут же замолчала. Оказавшись достаточно глубоко в лесу, дальше они охотились в тишине. Таково было правило: никаких разговоров, никакого свиста, никаких лишних движений. Только хруст сапог, шёпот снега и внезапный выстрел ружья. Первая добыча за день досталась деду. Фазан, слишком медленно взлетавший из заснеженного укрытия, с глухим стуком упал на тропинку. Кассандра тут же побежала к птице и раболепно поспешила принести труп хозяину. Затем настала очередь Тома. Когда заяц выскочил из куста и помчался по белому полотну, Том инстинктивно поднял ружьё и выстрелил. Пушистый зверёк закрутился на снегу и остановился, конвульсивно дёргая конечностями. Поразительная удача. Зайца сложно подстрелить вот так в одиночку, обычно они загоняли его всем охотничьим клубом. Он не спеша подошёл к нему, по пути с лёгкостью выбрасывая гильзу. Это ружьё Риддлы подарили ему на Рождество. Оно идеально ложилось в руку и превосходно его слушалось, а на прикладе были вырезаны его инициалы. Том хранил его в своей комнате и даже подумывал дать ему имя. Тепло пушистого тела пробивалось через толстые перчатки. Последняя конвульсия — и больше заяц никогда не дёрнется. Том вспорол ему живот перочинным ножом, стараясь не повредить органы. Кровь с тихим шипением вытекла на таявший под зайцем снег. В этом было своего рода искусство. Тому нравилось чувствовать тепло туши, пар на лице, металлический запах. Поглаживая живот, он дал вытечь моче, а затем позволил органам выскользнуть прямо в снег. В такие секунды он мог пощупать власть кончиками пальцев, стать если не богом, то чем-то невероятно к нему близким. И в отличие от сломанных лап и свёрнутых шей крыс это поощрялось. Это было законно. Престижно. В охоте было что-то благородное, изысканное, достойное одобрения. Здесь смерть не была постыдной. Это была демонстрация дисциплины и мастерства, которое так высоко почитали джентльмены из охотничьего клуба. Это заставило мальчика, которым он был когда-то давно, но в то же время как будто вчера, — дикого, отверженного всем миром, вырывающего себе место под солнцем, — впервые почувствовать себя легитимным. Они пошли дальше, тело зайца в охотничьей сумке оттягивало плечо. Кассандра то вырывалась вперёд, то возвращалась назад. Следы дичи были скрыты под снегом, но натренированная сука хорошо знала своё дело. Кассандра резко остановилась и заскулила, высоко подняв короткий обрубок хвоста. Том замедлил шаг. Фазан вырвался из подлеска, в ужасе хлопая крыльями, и вокруг него облаком взметнулся снег. Он быстро поднялся выше и понёсся к верхушкам деревьев. Том внимательно следил за ним. Его пульс будто замедлился. Мир сконцентрировался вокруг него и фазана, больше ничего не существовало. Бах! Фазан в последний раз взвился в воздух и упал в снег. В ушах всё ещё звенело от выстрела, а в нос ударил едкий дым. Том прошёл вперёд и поднял тушку. Это была крупная птица с медно-бронзовым оперением и тёмно-зелёными головой и шеей, из которой текла густая кровь. Выстрел пробил горло, но тело осталось целым. Отличная добыча. Из-за спины раздался голос деда: — Зоркий глаз, Том, молодец! Этот чуть не удрал. Том кивнул и сунул тяжёлую птицу в сумку. Несмотря на толстую куртку, ремень натирал плечо, но этот вес был для него приятным. Позже они наткнулись на стаю фазанов, сидящих в зарослях. Том подождал, пока Кассандра их вспугнёт, а затем сбил двух подряд — бах! бах! — и наблюдал, как птицы падают на снег, орошая его бордовыми и алыми брызгами. Он молчал, но улыбался. Ему нравилось, как перья цепляются за перчатки. Ему нравился запах палёного пуха и остывающей крови. Большинство мальчишек отшатнулись бы от него, но Тома он бодрил. Они остановились, чтобы перекусить под замёрзшим вязом. Дед протянул ему флягу с крепким кофе по-ирландски и кусок холодного мясного пирога. Том жевал молча. Он не возражал против холода. От него всё становилось яснее, чётче. Они чистили добычу прямо на лесной опушке. Кассандра с интересом за ними наблюдала и украдкой, будто её никто не замечает, подъедала обрезки. К концу работы перчатки Тома стали грязными и мокрыми, но ему было всё равно. Ему нравилось сдирать шкурку с зайцев одним движением, словно стягивая с них тесную рубашку. С птицами было сложнее — их ощипывание требовало времени, но он не возражал. Его занимала анатомия: строение костей и мышц, маленькое сердечко, всё ещё спрятанное в груди. Было что-то священное в ощипывании перьев, в обдирании шерсти с плоти, в сдирании её с костей, в сведении жизни к частям. В этом не было ничего жестокого — это было совершенно и логично. Дед стоял в стороне с сигаретой, прищурившись от ярких снежных бликов. Он внимательно следил за тщательной работой Тома, но никак её не комментировал. Солнце начало опускаться за деревьями. — Двадцать минут четвёртого, — отодвинул Том рукав куртки и посмотрел на чёрный циферблат с золотыми стрелками и цифрами. Подарок Риддлов на день рождения, и, как понял Том, своего рода аванс к поступлению в Итон, чтобы он не опозорил их среди детей элиты Британии. — Надо поторопиться, пока не стемнело. Они быстро собрали добычу и поспешили к мотору. Констебль заставил их выкрасить фары синей краской во имя светомаскировки, и ночные перемещения, к тому же на замёрзших дорогах, стали затруднительны. Кассандра запыхалась, снег облепил её усы, но она продолжала радостно вилять хвостом. С ног до головы перепачканные кровью, они с дедом несли тяжёлые холщовые сумки с добычей. Чёрный «Ровер» за день успело замести лёгким слоем свежего снега. Том смахнул его с ручки и аккуратно уложил сумки на заднее сидение. За ними последовали разряженные ружья. Жёсткими щётками они счистили снег с лобового стекла и зеркал. Том остался стоять, а старик присел у открытого капота и окоченевшими от холода пальцами регулировал дроссельную заслонку, заливая бензин в карбюратор. Свистящий ветер пронизывал влажную от снега и крови куртку. Дед подёргал рукоятку — раз, два, — и двигатель протестующе зашипел. Том без единого слова шагнул вперёд, взялся за ручку, и на третьем рывке «Ровер» ожил. Он рычал грубо и неровно, как зверь, пробудившийся от спячки. Дед одобрительно хмыкнул, оскалив зубы: — Молодец, парень. Том позволил себе короткую улыбку, закрывая капот. Ему нравилось, что мотор ему подчиняется. Дед уселся на пассажирское сиденье и расстелил на себе толстый плед. — Неплохой денёк, а? Том кивнул, закрывая изнутри дверь водительского сиденья. Молчание между ними не было холодным. В какой-то мере, его можно было назвать дружеским, если бы у Тома когда-либо были друзья. В Лондоне у него была небольшая компания подчинявшихся ему, боявшихся его оторвил с улицы, но у него бы язык не повернулся назвать их друзьями. Он позволял им быть рядом ровно до тех пор, пока ему это было хоть чем-то выгодно, и пока они слушались. Мотор медленно ехал в сторону Дома Риддлов. Шины захрустели по твёрдому снегу. Дед прикурил очередную сигарету и опустил стекло. Том лишь плотнее сцепил зубы, потому что его черёд курить настанет только когда все лягут спать. Однажды ему уже пообещали за это розги. Некоторое время в салоне слышался только гул двигателя. Наконец, Том заговорил, не отрывая глаз от дороги: — Я бы хотел завтра принести что-нибудь матери. Дед медленно выдохнул дым: — Опять воскресенье? Том ничего не ответил. Они оба знали распорядок. Утренняя служба. Воскресное жаркое. Вернуться к чаю. — Я подумал, может, что-нибудь сытное, — добавил Том. — Сколько там той ветчины отпускают по карточкам? Может, жаркое из сегодняшней дичи? Старик ответил не сразу. Некоторое время он барабанил пальцами по двери, затем щелчком выбросил окурок на дорогу и поднял стекло. — Ей повезло, что мы вообще тебя отпускаем. — Я знаю, — ответил Том, также зная, что и без их разрешения он бы нашёл, как её навестить и как принести еды. — Ладно. Когда понесёшь дичь, передай кухарке, пусть что-нибудь отложит. Но незаметно. Не нужно, чтобы твоя бабушка знала. Том кивнул. Это было то самое «да», которое ему требовалось. До конца поездки они больше не разговаривали.

***

Всё началось с сирен. Вопли — далёкие, сначала похожие на шёпот, но набирающие страшную силу и нарастающие, пока звук не заполнил все щели мира. Где-то в темноте разбилось стекло. Пламя раскалывало ночное небо, бросая расплавленные блики на залитые водой улицы. Том стоял босиком в руинах города, его пиджак промок, а руки дрожали. Свет огня окрашивал скользкую брусчатку в цвета ада. Мимо него пробегали люди. Их лица были вымазаны сажей, а глаза, казалось, готовы выпасть из орбит от животного ужаса. Мать кричала, звала своего ребёнка. Мальчик лет пяти беззвучно плакал у трупа, который мог быть его отцом. Прожекторы прочертили яркие полосы по низко висящему дыму, и небо снова озарилось такой яркой вспышкой, что Том зажмурил глаза. Здания взорвались с грохотом, похожим на самый мощный гром. Кирпичи, балки, человеческие конечности — всё было поглощено пылью и копотью. Том попытался бежать, но его ноги не шевелились. Он посмотрел вниз. На нём не было обуви. Носки промокли насквозь. Подошвы онемели от ледяного камня. В его кости будто просачивалось обморожение. Когда он снова поднял голову, улица опустела. Больше никаких криков. Никаких сирен. Только мёртвая тишина. Теперь он был один. Он обернулся, и оказалось, что он стоял возле кованых ворот с ржавой табличкой: «Приют Вула». За оградой в дыму виднелось старое тёмное здание с перекошенными кирпичными трубами, похожими на костлявые пальцы, которые того и гляди его схватят. Интересно, Эми Бенсон всё ещё там или нашла приёмную семью? Он слегка толкнул ворота, и они послушно распахнулись. Том медленно пересёк грязный двор, поднялся по ступенькам и вошёл внутрь. В холле никого не было. Он наткнулся на большую столовую с деревянными лавками. На столах стояли треснувшие миски с холодной кашей. Затем он оказался возле лестницы. В воздухе пахло дымом, хлоркой, плесенью и застарелым, горьким отчаянием детей, которые никому не нужны. Наверху его встретили ряды железных кроватей с драными одеялами. И тут появился он. Свернувшись калачиком на самой дальней кровати, лежал он сам: шестилетний, худой, уставившийся в потолок с пустым взглядом, словно спрашивая небо, почему оно ещё не проглотило его. Тот Том повернулся, посмотрел на него и сказал: «Ты не выбрался». В следующие секунды все кровати оказались заполнены версиями его самого. Всеми жизнями, которые он чуть не прожил: мальчик, который просил милостыню на улицах с испачканными в чернилах газет пальцами; мальчик, который продавал себя за тепло; мальчик, который умирал от голода; мальчик, который погиб в канаве с пулей в груди и без имени. И каждый из них смотрел на него своими мёртвыми глазами и шептал: «Ты провалился. Ты не справился». Том открыл рот, чтобы закричать… …И проснулся в тёмном общежитии Итонского колледжа. Его влажные от пота простыни опутали его, как верёвки. Грудь тяжело вздымалась. Отголоски кошмара всё ещё витали в воздухе густым смогом. В узкие старинные окна Итонского колледжа сквозь ромбы свинцовой решётки на стёклах проникало лишь слабое лунное сияние. Вместо штор для светомаскировки здесь просто наступал отбой и тушили свет. Сердце глухо било в ушах. Пальцы болели от сжимания простыни. Где-то за толстыми каменными стенами в темноте тихо текла Темза. А за ней спала Англия, затаившись в ожидании войны — на этот раз самой что ни на есть настоящей. Но здесь, в старейшем общежитии самой привилегированной школы Империи, в обшитой деревянными панелями комнате, Том не чувствовал ни безопасности, ни тепла. Он сел, обняв колени. Сегодня прошёл последний экзамен на Стипендию короля. Последние три дня с утра до ночи сотни мальчиков решали сложнейшие задачи. И вот, наконец-то, всё закончилось. Пару часов назад Том рыдал так горько, что в итоге уснул от бессилия и нервного истощения. Он не плакал уже много лет, он и не помнил, когда плакал в последний раз. За это у них дома отвечала мать. Том всю жизнь закалял себя. Никакой жалости. Никаких слёз. Никакой слабости. Но сегодня… Сегодня, после того как была сдана последняя работа и экзаменатор объявил время, он вышел из кабинета с прямой спиной, высоко поднятым подбородком и сжатыми за спиной кулаками, чтобы никто не видел дрожи в его пальцах. В коридорах школы звенело эхо детских голосов, мальчики обсуждали латинский синтаксис и условные доказательства, фрагменты греческой поэзии, вопросы о природе королевской власти у Шекспира. Чем больше он их слушал, тем чётче понимал, что и близко ничего похожего не написал. Экзамены оказались сложнее, чем он мог себе представить. Не просто трудными. Непосильными. Жестокими. Издевательскими. Он не мог разобрать отрывки на древнегреческом. Целые задачи по геометрии, которые с таким же успехом можно было написать на китайском. Его эссе о моральном крахе монархии при Людовике XVI было совершенно бессвязной софистикой. А ведь это должен был быть его лучший предмет. Целый год трудов. Бесконечных учений и бессонных ночей. Притворства, что он принадлежит этому миру. И всё пошло прахом. Ему здесь не место. Прошедший год был отчаянной авантюрой. Том проиграл. Завтра утром он сядет на поезд и вернётся в Йоркшир. Тот, кто ещё вчера сказал, что ему можно называть его «дедушка», рассмеётся ему в лицо и отправит обратно в разваливающуюся лачугу к матери. Если он ей вообще ещё нужен. Ведь он не оправдал её надежд. Том прижался лбом к коленям. Он старался придумать, как что-то исправить. Даже магия не могла изменить прошлое — он читал об этом в старых учебниках. Она могла трансфигурировать предметы, зажигать пламя в пустом воздухе, даже переиначивать мысли в слабых умах, но не могла повернуть время вспять. Том не мог переписать эти экзамены. Он не мог сделать себя умнее, благороднее, шикарнее. Он смог только упустить свой единственный шанс. Ему не помог даже счастливый шиллинг, который он подбросил тысячу раз перед поездом в Лондон. Том был уверен, что ему удастся перебороть разницу с детьми, которые впитывали все эти знания с молоком матери. Что его всепоглощающего голода будет достаточно. Он ошибался. Слабый отблеск серебра проникал в окно. Скоро где-то прозвенит звонок, и поезда пойдут по расписанию. Мальчики вернутся в свои величественные дома. Жизнь пойдёт своим чередом. Но не для него. Что-то сломалось. И в этот раз он не знал, как это исправить.

***

После ужина Том сидел у камина в гостиной. Неделю назад Брайс встретил его на станции Миддлсбро и привёз в Дом Риддлов. Он не признался в своём провале, рассчитывая оттянуть время, чтобы ещё хоть немного пожить в роскоши. Стянуть побольше денег и табака. Морально подготовиться к тяжбам. Каждый вечер становился особенной изощрённой пыткой, но он был готов терпеть её сколько угодно вместо унижения изгнания из Рая. Старики включали радиоприёмник, слуги приносили стопку пришедшей за день корреспонденции, и Том вздрагивал при виде каждого нового конверта. Результаты экзамена должны были прийти со дня на день. — Ранее этим утром, без предупреждений и оправданий, Гитлер добавил ещё одно ужасное преступление к тем, что порочат его имя, внезапным нападением на Голландию, Бельгию и Люксембург… — поставленным голосом произносил из радиоприёмника премьер-министр Чемберлен. Горничная вручила деду сигару и увесистую стопку писем в конвертах разных оттенков белого и жёлтого. Старик отложил корреспонденцию в сторону и принялся раскуривать сигару. Отрезал кончик, чиркнул спичкой. — …За всю историю ни один другой человек не был ответственен за такое ужасающее количество человеческих страданий и мучений. Он выбрал момент, когда ему, видимо, показалось, что эта страна погрязла в пучинах политического кризиса, и когда решил, что мы разобщены. Если он думал, что наши внутренние разногласия ему помогут, он просчитался в мышлении наших людей… По гостиной поплыл сладковатый терпкий аромат дыма сигары. — …Я не стану давать комментариев о дебатах в Палате общин, прошедших во вторник и среду. Но когда всё закончится, у меня нет ни малейших сомнений, что будет предпринято новое и кардинально отличное действие… Дед потянулся к стопке и поднял первый конверт. — …раз уж Палате общин нужно вернуть уверенность. Война продолжится с решимостью и энергией, так необходимыми для победы. Что это будет за действие?.. Никаких комментариев. Пронесло. Старик разрезал конверт ножом для бумаги с ручкой из слоновой кости. — …Было ясно, что в столь критичный этап войны необходимо формирование правительства, которое будет включать в себя членов лейбористской и либеральной оппозиций… Закончив читать письмо, дед перешёл к следующему конверту. — …и тем самым предстать единым фронтом перед врагом… Просмотрев адресата, дед снова разрезал бумагу без комментариев. — …Требовалось установить необходимые условия для формирования подобного объединённого правительства… Это письмо было длинным, на несколько страниц, и дед читал его особенно медленно, смакуя свою сигару. — …И этому вопросу мы с некоторыми моими коллегами посвятили прошлый вечер. Сегодня днём было очевидно, что необходимое единство можно заполучить с другим премьер-министром, но не со мной… — Что?! — ахнула грымза. Её рука замерла вместе с иголкой, а шёлковая нить тянулась к пяльцам. — …В сложившихся обстоятельствах мой долг был ясен. Этим вечером я запросил аудиенции короля и представил ему мою отставку, что Его величество с готовностью принял… Премьер-министр выдержал театральную паузу. Старуха закрыла рот ладонью. Дед потянулся к следующему конверту. Эти две секунды полной тишины показались Тому двумя часами. — О, Том, пришёл ответ из Итона, — с зажатой в зубах сигарой заявил дед. Одновременно с этим уже бывший премьер-министр провозгласил: — …Его величество вверил моему верному другу и коллеге, мистеру Уинстону Черчиллю… Холодная, липкая рука страха сжала Тому горло. Его бросило в холодный пот. — …задачу по формированию новой администрации в масштабе всей страны… Старик молчал. Том пытался угадать новости по его лицу, но зрение застилала пелена ужаса. — …И у меня нет ни малейших сомнений, что он преуспеет в этой задаче… — Прочитай сам, — протянул ему бумагу дед. Он его не поздравил. Даже не улыбнулся. На ватных ногах Том обошёл стол, взял письмо из покрытой старческими пятнами руки с жёсткими седыми волосами и принялся читать, изо всех сил скрывая дрожь в пальцах.       Итонский колледж       Итон, Беркшир       6 мая 1940 г.       Уважаемый мистер Риддл,       Для меня большая честь сообщить Вам, что после недавнего экзамена на Стипендию короля ректор и члены Совета Итонского колледжа приняли решение предоставить Вам Стипендию, начиная с Михайловой половины 1940 года.       Вас можно поздравить с тем, что Вы заняли 10-е место среди пятнадцати успешных кандидатов. Экзаменаторы с большим одобрением отметили Вашу успеваемость, особенно в геометрии и логике, и уверены, что при должном усердии Вы сможете воспользоваться всеми возможностями, предоставляемыми стипендиату колледжа.       Вы должны будете явиться в кабинет директора Эллиса в понедельник, 2 сентября 1940 года. Более подробная информация о Вашем размещении, списке необходимых вещей, школьной форме и оплате за обучение (которая, как для стипендиата, будет существенно снижена) будет направлена Вам отдельными посланиями от директора школы и от казначея.       Мы искренне надеемся, что Вы примете участие в жизни Итонского колледжа, поддерживая традиции учёности, дисциплины и служения, которые издавна отличали мужчин Итона как в мирное, так и в военное время.       Пожалуйста, подтвердите своё намерение принять Стипендию обратным письмом.       С искренними поздравлениями,       Альфред Фоксхарт,       Вице-ректор. — …и вы, и я должны собраться вокруг нашего нового лидера, и с нашей объединённой силой и с непоколебимой отвагой сражаться и работать, пока это дикое чудовище, которое выпрыгнуло на нас из своего логова, наконец не будет утихомирено! — c яростью в голосе подытожил Чемберлен. Губы Тома растягивались в широкой довольной улыбке. Конечно, он поступил. По-другому и быть не могло.