Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

F 1940

Год назад война была чем-то далёким, чем-то, что касается кого-то другого, никак не Тома. Навязчивой идеей политиков в радиоприёмниках и газетах, которые неустанно зудели об ужасающих преступлениях и тирании Гитлера. Досадным неудобством, из-за которого надо экономить бензин, сахар и горячую воду. Эвакуированные сопляки в считанные недели начали возвращаться к матерям, несмотря на мольбы правительства. Отчитавшиеся в военкомате юноши так и не получили повесток. Наживающиеся на простых людях спекулянты достаточно быстро перестали взвинчивать цены на консервированное молоко. Воевали только обученные солдаты, но в английской истории едва ли найдётся год, когда они сидели бы дома и пили чай. Даже когда парламент начал закручивать гайки, Британия упустила Норвегию, а Франция окончательно пала, мало что действительно поменялось — британцы купались в своём самоуверенном самодовольстве, ничуть не сомневаясь, что отразят любую угрозу. Солнце никогда не заходит над Британской империей. Некоторые родители передумали отпускать своих породистых детей в Итон, когда Франция сдалась немцам. Кое-кто испугался шальной бомбы, приземлившейся в конце августа на улицы Харроу. Часть мальчиков постарше и несколько преподавателей ушли добровольцами на фронт. Все остальные приехали на поездах и автомобилях первого сентября, расселились по общежитиям своих домов, надели форменные фраки-«хвосты» и свои (для кого-то первые) брюки в тонкую полоску и отправились на первый ранний урок перед утренней службой. Война казалась игрушечной ровно до первого рейда Люфтваффе, сирены которого стали фанфарами поздравлений Тома с окончанием первой учебной недели. Его жизнь разделилась на «до» и «после», когда после субботнего чая наставник Колледжа вместо того, чтобы делать с ними домашнюю работу, отвёл их прямиком в убежище в лодочном сарае. Не все могли спрятаться от смерти под землёй из-за грунтовых вод. Пятьдесят шесть ночей подряд они спали под грохот самолётов и вой воздушной тревоги. Пятьдесят шесть утр подряд они отсиживали службу в часовне, завтракали и шли в «газетную» комнату, чтобы перед дивами прочитать о новых разрушениях и героизме лондонцев. Пятьдесят шесть дней подряд в любое свободное от налётов время Том вместе со своими однокашниками раскладывал мешки с песком, пока кадеты «Райфлз» учили деревенщин Итон-Уика из отряда местной самообороны пользоваться винтовками. Никто, даже самые маленькие мальчики, кому ввиду низкорослости полагались короткие куртки-«жопоморозки» вместо форменных фраков, не смел плакать — попперы быстро излечили их слёзы лечебными пропиздонами по тощим детским задницам. Пятьдесят шесть дней Том не мог понять, почему все порицают Гитлера, Геринга, но никак не Черчиля. Кто спровоцировал «Блиц»? Кто целую неделю утюжил Берлин? Англия! И ради чего? На пятьдесят седьмой день, после первой тихой ночи без сирен, старшие колледжеры популярно объяснили Тому в туалете, почему он ошибается, и, чтобы быть достойным подписи «K. S.» и чёрной мантии поверх «хвостов», он должен уметь просчитывать действия на три шага вперёд и видеть даже самые скрытые предпосылки. Нельзя не отметить, что эффективности урока дальновидности отчасти подсобило говно капитана школы, в которое Тома во время той поучительной лекции макали лицом. Конечно, Том не признал свою неправоту искренне — он никогда не ошибается, — но быстро научился держать язык за зубами. Ни унылый толстый Черчилль, ни бешеный Гитлер не стоят его будущего. Он не собирается воевать на их войне и быть пешкой на их шахматной доске. Единственная война, достойная его участия, — та, которую разожжёт он сам. Хватит и того, что в качестве подарка на окончание Михайловой половины немцы сбросили на Верхнюю школу бомбу, которая вышибла почти все витражи в часовне и разнесла Савиль-хаус. Возвращаться в йоркширское захолустье Том тоже не собирался. Ещё до прибытия в Итон он поставил себе цель пробиться в ряды элитных детей, и, если подумать, эта задача посложнее зубрёжки к экзаменам на стипендию. Многие знали друг друга с пелёнок. Их родители вместе учились, деды — воевали, а пра-пра-пра-прадеды дружно захватывали земли необъятной Империи. Том для них — незнакомый чужак, которому они не могут подобрать подходящую коробочку в кладовой своего разума. Но раз уж он здесь оказался, то и в высшем обществе вырвет себе место под этим солнцем. Грош ему цена, если после всего пережитого ему придётся прозябать на отшибе мира в Литтл-Хэнглтоне. Когда наутро после получения письма о зачислении улеглась его эйфория, Тому стало противно, что он всего лишь десятый. Быть того не может, что на первом курсе, то есть, в блоке F, нашлось девять мальчиков умнее него. Они всего-навсего более везучие, лишь по счастливой случайности более подготовленные. У всех оппиданов была фора длиною в жизнь, но среди них лишь четырнадцать стали колледжерами, а Том совершил, казалось бы (недалёким умам), невозможное. Предстояло много работы, но он был к ней готов, несмотря на смердящее дыхание преследующей его смерти. Том станет настоящим итонианом во что бы то ни стало. Даже если на его нынешней ступеньке иерархии это означало подскакивать чуть свет, чтобы согреть кольцо унитаза для своего «хозяина» Макнейра. Зато его точка находилась в системе координат школьной элиты, а не церковного хора голосистых нищебродов, кому позволяли учиться в Итоне за чистую «си» в трёх октавах. Даже если ему пришлось записаться на ненавистную греблю и бултыхаться в ледяной воде, невзирая на непогоду. В его положении он не мог себе позволить быть отлынивающим бóбом. А если уж и выбирать между «сухим» и «мокрым», в гребле хотя бы был какой-то шик, в отличие от крикета. Даже если сейчас это означало считаться с идиотскими правилами и покрытыми плесенью традициями. Том понимал, что анархисты-одиночки добиваются успеха только в мокрых снах ленивых халявщиков. Пока что у него не было ни репутации, ни власти, которые позволили бы ему попирать ценности высокородных снобов без риска превратиться в парию. В конце концов, его положение было отнюдь не худшим, а в некоторой мере ему даже повезло. Он был единственным во всём блоке, кому сразу достались «хвосты», а не унизительная «жопоморозка» — остальным только предстояло дорасти до 5 футов и 4 дюймов. Самым замечательным в этом, конечно, было то, что прикрытые ягодицы не располагали к педерастическим поползновениям старших. Хоть он и был одним из самых красивых мальчиков — возможно, самым, — никто из соблочников не просил Макнейра прислать к ним Тома «по важному делу» на грани содомии и не ломился к нему во время ночного дежурства под прикрытием проверки светомаскировки. А уж простые сальные взгляды пережить можно. В конце концов, с них можно поиметь немало выгоды — Том прекрасно понимал цену всеобщего внимания. Задрачивать уроки, лечить мозоли от вёсел, болеть за колледжеров в игре в пристенок и исполнять унизительные поручения «хозяина» Тому почти нравилось. Всё это с каждым шагом приближало его к цели, легитимизировало в высшем обществе, наделяло властью. Сначала он войдёт в «Поп» и обретёт влияние и какие-никакие привилегии. Станет капитаном школы. Его будут ставить в пример тем, кто однажды станет руководить Империей. А он — ими. Но пока что его главной задачей были вовремя начищенные ботинки Макнейра, лучшие отметки за испытания в конце половин и приятельские отношения с мальчиками блока F. Задачка со звёздочкой: расположить к себе и колледжеров, и оппиданов. Всему своё время. — Станция Ватерлоо, — объявил машинист. — Конечная. Мальчишки принялись собирать свои чемоданы и сумки с полок. Без формы они казались другими людьми. Там, в школе, все были равны, несмотря на свои разные жизни. Теперь же отчётливо бросалась в глаза разница между истинной элитой, зажиточными сквайрами вроде Томаса Риддла, разорившимися аристократами в добротных, но штопаных пальто фасона прошлого века, и теми, чьи родители, возможно, продали всё, чтобы оплатить сыну учёбу. С шумом и гамом предвкушения коротких недель свободы итонские пассажиры высыпали на платформу. Носильщики спешно развозили тележки с сундуками, мимо шагали десятки солдат с туго набитыми вещмешками на плече, по перрону сновали маленькие дети из новой волны эвакуации, а на их шеях болтались коробочки с противогазами. Сквозь железные балки вокзала виднелись края разбомбленных крыш Лондона. Три месяца спустя поезд привёз их на новую планету. Одно дело читать о бомбёжках и совсем другое — видеть последствия вживую. На долю Итона выпало немало снарядов, но целью немцев в первую очередь, конечно же, был Лондон. — Проклятый холод — хуже, чем в часовне спозаранку. Скорей бы уже добраться до дома, — поплотнее запахнул пальто Прескотт. — Ещё тащиться в Глостершир к двоюродному дяде Чарльзу. Maman обещает жареного гуся и настоящую ёлку, хоть какая-то отрада. Хмурый Грейам скривился от последних слов: — А светомаскировка? Без гирлянды и ёлка не ёлка, — привычно занудствовал он. — Maman настаивает, — пожал плечами Прескотт. — Говорит, не даст Гитлеру украсть наш дух Рождества. — Ха, — встрял Хантингтон-Уитли и хлопнул его по плечу. — Наш повар ограничится пастернаком с фазаном — и то, если мы его поймаем. Отец сказал, что всё хорошее мы прибережём для Черчилля. Однокашники продолжали обсуждать свои планы на каникулы. Том играл со счастливым шиллингом в кармане нового пальто, рукава которого стали ему коротковаты всего лишь за одну половину, но не принимал участия в разговоре. Мать так и не ответила ни на одно его письмо, и ему лишь оставалось верить на слово деду, уверявшему, что в Литтл-Хэнглтоне не было ни одного прилёта. Обсуждение встречи с родными его бесило до зубного скрежета. Слово за слово они вышли с вокзала. Началась возня с такси и вещами, но вскоре в карманы пожилых работяг перекочевало достаточно блестящих монет, и настало время разъезжаться. — Я еду в Белгравию, — высунулся из двери своего чёрного кэба Хантингтон-Уитли. — Подсаживайтесь, кому нужно на «Паддингтон» — там только Гайд-парк проехать! — Мне на «Кингс-кросс», — покачал головой Грейам и подошёл к соседнему мотору. — Риддл, тебе, вроде, тоже? Поедешь со мной? — Давай, — кивнул Том. — Ну, тогда до встречи в Постной половине, — помахал им твидовой кепкой Прескотт, подсаживаясь к Хантингтону-Уитли. — Если только Лондон с Итоном не сравняют с землёй за Рождественские каникулы. Из салона раздался громкий, но короткий смешок и следом: — Лишь бы винные погреба уцелели.

F 1941

— Дед…ушка? — удивился Том. — Что ты тут делаешь? Облокотившись на капот своего «Бентли» с опущенной крышей, дед стоял в песочного цвета льняном костюме-тройке с голубой рубашкой и шёлковым галстуком в тон. Свою лысину он прикрыл от палящего солнца соломенной шляпой, из-под полей которой сейчас струился дым от зажатой в зубах сигареты. — Всех наших парней забрали в армию, — потушил он окурок носком начищенного ботинка. — Не стал тебе об этом писать, чтобы не отвлекать от экзаменов. Я знаю, тебе нравился Брайс. Нравился. Деду больше не требовалось ничего добавлять. В этом году в армию забирали со скоростью звука. Множество юношей и без повесток уходили добровольцами. В Итон-Уике не осталось ни одного мужчины моложе шестидесяти, если у них было по паре рабочих рук и ног. Кадеты «Итон райфлз» считали делом чести записаться на фронт вместо поступления в университет. Некоторые мальчики даже бросали учёбу посреди года: Летнюю половину начало на пятьдесят четыре ученика меньше, чем Михайлову (с учётом неудачников с родителями-параноиками). Сложно оставаться равнодушным, когда на территорию школы постоянно падают бомбы отложенного действия. Ещё сложнее — когда каждый месяц в «Хроникл» печатают некрологи и списки военнопленных итонианов, в которых нет-нет да мелькает 1939-й год выпуска. На фоне происходящего никто не возражал, что Четвёртое июня второй раз подряд становилось скорее данью традиции, чем великосветским праздником. Никаких толп родителей, никаких фейерверков, никакой процессии лодок — только матч по крикету с Харроу да немного вина, на распитие которого один день в году «клювы» смотрели сквозь пальцы. Судя по всему, дед расценил его короткую заминку по-своему: — Хочешь порулить? — Ещё бы! — никогда прежде Тому не доверяли «Бентли». — Тогда пошевеливайся, пока не стемнело, — усмехнулся дед и вскарабкался на пассажирское сиденье. Том забросил свои чемоданы в багажник и поскорее сел за руль. Чёрный зверь утробно зарычал, стоило ему повернуть ключ зажигания. Покрышки шуршали по деревенской дороге, а мотор слушался малейшего движения руля, обитого вишнёвой кожей. Том едва успевал переключать передачи, так быстро «Бентли» набирал скорость, но казалось, что они с автомобилем — одно механическое целое. Ветер путался в его волосах и свистел в ушах, унося за собой прочь чёрные мысли и тревоги. — Всех здоровых мужиков Литтл-Хэнглтона забрали в армию, — принялся жаловаться старик. — Жёны уехали за ними и пристроились работать возле их частей. Из прислуги почти никого не осталось. Том в недоумении прищурился и качнул головой, но не сводил глаз с дороги: — Так они почти все незамужние. — А молодухи тоже разъехались, — причитал старик. — Видите ли, им хочется внести вклад в общее дело. Кто на фабриках, кто в женской земледельческой армии. Миссис Карри говорит, что Рози пристроилась радисткой, — хмыкнул он. — Кто бы мог подумать! Том лишь слегка покачал головой. Он бы мог подумать. Рози была единственной действительно толковой горничной у Риддлов — лучшая выпускница начальной школы Грейт-Хэнглтона 1936 года. С ней даже можно было поговорить о чём-то кроме чистоты постельного белья и меню на ужин. Тем временем старикан продолжал свой гундёж: — Остались только миссис Карри, мисс Уайт да пара горничных. Девки хотя бы ещё могут худо-бедно присмотреть за садом, да и Мэри сама возится со своими розами, — краем глаза Том заметил, что он вытащил из внутреннего кармана серебристый портсигар. — Но что делать с лошадьми, не знаю. — А что с лошадьми? Раздался лязг ветрозащищённой зажигалки, и чиркнуло колёсико огнива. — Да здоровье у меня уже не то, — пробурчал дед сквозь зажатую в зубах сигарету. — Денники ещё ладно — найду, кто отдраит. Но регулярные выездки, — в нос Тома ударил душистый дым, — мне уже не по силам. В целом, Тома не волновала судьба лошадей. Кому нужны вонючие, потные, строптивые звери, если существуют автомобили: послушные, роскошные и не в пример более быстрые? Даже охота на лис не стоила мук, навоза и вязких слюней. А в мире продовольственных книжек они и вовсе были лишними ртами. — Может, и стоило их отстрелить, да и псов заодно, как все делали в тридцать девятом… Том, не гони! — приказал дед, в последний момент поймав слетающую шляпу. Вздохнув и раздражённо сжав челюсти, Том сбавил скорость до двадцати пяти миль в час. Какой вообще смысл владеть мотором, который может разогнаться до девяносто семи, если приходится ползти, как черепаха? — Не транжирь бензин попусту, — отчитал его старик. — Сбрось ещё. Мне и так приходится самому таскаться за углём. Если ты не в курсе, талоны рассчитаны на двести миль обычного использования, а не лихачеств. — В курсе, — буркнул Том и перешёл с третьей передачи на вторую. — А ты что же, и за котельной следишь? — Да уж приходится! — Хм, — картинно изобразил Том задумчивый вздох. — Я знаю по меньшей мере одного мужчину, кого точно не забрали в армию. — Ты про брата своей мамаши? — гаркнул дед. — Ещё чего не хватало! Вопрос ещё, конечно, кого сложнее уговорить: деда или гондона Морфина, — но даже такой тупорылый мудак согласится, что лучше уж пару раз втихую помахать веткой, чтобы набить водогрейный котёл углём да натащить дров в поленницу «мерзким маглам», чем помирать с голоду. Даже магия не была всесильной против карточек и обнищавших жителей деревни. Он не мог наколдовать еды, а её, в свою очередь, попросту негде было красть. Самое паршивое мясо стало таким дорогим и редким, что у многих не получалось выкупить даже жалкий паёк. Том почти упивался своим злорадством, но, к сожалению, его мать тоже зависела от промыслов этого помоечного Робина Гуда. — Как знаешь, — сделал вид, что согласился Том. — Надрывай спину, дело твоё. Он покосился на деда и едва смог сдержать ухмылку от насупленного вида старикашки. Возможно, его удастся убедить. Осталось научить умственно отсталого родственника торгово-рыночным отношениям. За его примерное поведение с Риддлами Том не переживал — судя по рассказам, ему не хотелось второй раз оказаться в тюрьме. Некоторое время они ехали молча. Вскоре показалась знакомая долина, а на её краю — высокий холм с уже ставшим почти родным особняком. — А как твоя учёба? — нарушил тишину старик. — Отлично, — без лишних подробностей отчитался Том. — У меня лучшие отметки в блоке. «Клювы» весь табель исписали похвалой. Хочешь посмотреть? — Дома почитаю, — почти равнодушно отозвался дед. Но потом всё же добавил чуть более мягким тоном: — Молодец, внучок. Том изобразил на своём лице подобие благодарной улыбки и облокотился правой рукой на дверь мотора, продолжая рулить левой. Похвала этого мещанина ему была, в целом, безразлична, в отличие от блестящей репутации среди «клювов» и «Попа». Но мещанин платил за его образование, и от расположения старика зависело его наследство, а Том был не из тех, кто разбрасывается подарками Судьбы. Он бдительно следил за всем своим имуществом, включая щербатое красное «йо-йо», местами порванную газету двухлетней давности и аккуратно заштопанный носовой платок с неотстирываемыми пятнами, который стал слишком ветхим, чтобы пользоваться им на людях. — Прилётов не было? — как бы невзначай поинтересовался Том. — Нет, в Йоркшире всё спокойно. Всё же Том знал, что перестанет переживать о матери, только когда увидит её. Почтальоны не могли найти хибару из-за заклинаний мудака Морфина. Десятки писем из Михайловой половины вернулись отправителю. В деревню хуй собачий её тоже не отпускал, но, кажется, больше к ней не лез. По крайней мере, вид у матери был не такой затравленный, как в их прибытие. И хоть она отнюдь не выглядела счастливой, это была проблема на будущее. Пока что уже неплохо, что мудак как будто бы начал смиряться с её присутствием и потихоньку прощал за «предательство», которым считал само существование Тома. — Пойдёшь сегодня к ней? — Да, если можно… Сэр. — Только сначала занеси свои чемоданы, — со щелчком пальца окурок улетел за борт. — Попроси миссис Карри, она завернёт вам сконов к чаю. — Спасибо, — вполне искренне поблагодарил Том. Вскоре резиновые покрышки уже мешали гравий подъездной дороги перед Домом Риддлов. Том припарковал мотор возле парадных ступенек, подхватил свой багаж, дед — шляпу, и они принялись подниматься к парадной двери. — Опять ты вырос из брюк, — цокнул языком старик, глядя, как с каждой ступенькой штанины обнажали нескладные отроческие лодыжки. Том стиснул зубы: — Это не от меня зависит. Зато из-за бомбёжек разрешили не носить цилиндры. — Да я не тебе в укор, — хмыкнул дед. — Просто надо уже начинать готовить форму на будущий год. Нормирование ткани просто безбожное! — В «Хроникл» писали, что взрослые итонианы пожертвуют свою старую форму. Не то чтобы Тома прельщало снова начать носить одежду с чужого плеча. И двух лет не прошло, как он привык, что у него всё с иголочки, и в школе он изо всех сил делал вид, что в его детстве, как и у остальных, не было места ветхой одежде из коробок с пожертвованиями районной церкви. — Что ещё за «Хроникл»? — «Итон колледж хроникл», школьная газета. Я тебе рассказывал. — Точно-точно. Да неважно, ты не будешь носить чужую ветошь, ещё чего! Как ни крути, ты всё-таки Риддл. — А как же вклад в общее дело? — скептично приподнял бровь Том, распахивая дверь. — Пф, — фыркнул старик, вешая шляпу на крючок у входа. — Дело-шмело. От пары штанов с фронта не убудет, — весело хлопнул дед его по спине, пока Том ставил на пол чемоданы. — Это же хорошо, что ты так быстро растёшь. Весь в своего отца, — гаркнул он и в следующую секунду воскликнул: — А вот и он! Лёгок на помине! Том резко выпрямился. С широкой мраморной лестницы на него смотрела его собственная копия. Она была выше, шире в плечах, а глаза мужчины были не тёмно-карими, а зелёными, с сеточкой тонких, еле заметных морщин. В чёрных волнистых волосах — точь-в-точь как у Тома — блестели редкие серебристо-белые. Но в остальном ему казалось, что он смотрит в волшебное зеркало, показывающее его будущее. Волоски на задней стороне шеи приподнялись, а мурашки пребольно кололи разгорячённую от летнего солнца кожу. Дед хлопнул в ладоши: — Том, Том, познакомьтесь, — со смехом объявил он, будто это цирковой номер с клоунами. Старая копия побледнела и, с полным ужаса взглядом, выдала: — Какого чёрта он тут делает?! Том хотел задать тот же вопрос, но прекрасно понимал, что между ним и седеющим прохиндеем выбор падёт не в его пользу. Его руки невольно сжались в кулаки, но он придал своему лицу самый приветливый вид, на который в тот момент был способен. Как будто все эти годы он спал и видел, как бы познакомиться с подонком. Как будто тот не бросил их с матерью на растерзание нищеты. Как будто перед ним герой войны, которого он себе придумывал, а не сумасшедший, невесть каким образом вернувшийся из ссылки в санаторий для ебанутых где-то на юге страны. Тому хотелось верить, что всё это время его держали в Бедламе и, желательно, лечили током. — Том, веди себя прилично, — вздрогнул было Том от упоминания своего имени, но быстро успокоился. Хмурый взгляд и резкий тон деда были направлены на копию. — Мы договаривались. — Мы договаривались, что ты занимаешься благотворительностью и платишь за его учёбу, а не о том, что я буду делить свой дом с… — осеменитель перевёл взгляд на Тома и ядовито прищурился. — С исчадием ада. — Том! — рявкнул дед на сына. — Следи за языком! — Я лишь называю вещи своими именами, — огрызнулся сумасшедший и начал спускаться по лестнице с нарочитым топаньем. — Его родила дьяволица! — С которой ты решил закрутить роман, — строго ответил дед и как бы ободряюще положил руку Тому на плечо. Ублюдок картинно возвёл руки к небу и заголосил: — Вот! Он уже и тебя околдовал! Как его мать — меня! — Ну, понеслась… — Ведьма! Насильница! — Довольно! Мэри! — позвал дед, и тут же из проёма, ведущего к гостиным, высунулась сморщенная голова. Карга явно подслушивала. — Позвони доктору Бёрдоку, у Тома опять начался бред. Изнасиловала девка, как же, — еле слышно пробурчал он последнюю фразу себе под нос. — Том, не обращай на него внимания, твой отец… — Нездоров, я знаю, — с якобы сострадательным тоном отозвался Том. — Да-да. Он сам не ведает, что несёт, — слегка сжал его плечо дед. Том якобы грустно потупился: — Я не держу на него зла, — солгал он. — Какая трагедия… — Сгоняй к миссис Карри за сконами и иди поздоровайся с матерью, — отпустил его дед. — Ужин в семь, но, если хочешь, можешь задержаться, мы оставим тебе порцию. Том молча кивнул и поспешил на кухню. На одной из утренних проповедей пастор Итон сказал, что если Бог хочет кого-то наказать, то он отнимает разум. Но этого было недостаточно. Подонок заслужил куда большего за всё, во что превратил его жизнь. Кто ему позволил так говорить о его матери — да кто он такой! Как он мог так с ними обойтись — и после этого пятнадцать лет спокойно спать! То, что Том сейчас был в богатой усадьбе и учился в лучшем колледже, случилось не благодаря, а вопреки! Уёбок сделал всё, чтобы отобрать у Тома ему полагающееся. Обошёлся с ним хуже, чем с тараканом. Он ещё покажет ему исчадие ада.

E 1941

— Мистер Риддл, зайдите в мои апартаменты после обеда, — как часто бывало, обронила миссис Корриган — «Матрона-в-Колледже». Или попросту дама колледжеров. Всё у колледжеров немного отличалось от оппиданов, и в этом для Тома был дополнительный шарм его положения. Самый особенный среди самой золотой молодёжи Империи. Как и во многие другие субботы, после обеда Том сполоснул лицо, надел свежее исподнее, носки и рубашку и прихватил портфель, чтобы чуть позже устроиться в библиотеке с учебниками — уроки, может, и закончились, но приближались зимние испытания. Держа руки в карманах и насвистывая простенький, подслушанный в радиопередаче мотив, он направился знакомой дорогой в апартаменты дамы в самом конце коридора. Три коротких стука по дубовой двери, и из-за неё раздалось мелодичное: — Войдите. Том поспешно проскользнул в комнату, пока ни с кем не столкнулся. — Привет, Делайла, — широко улыбнулся он хозяйке апартаментов и привычным движением руки принялся распускать галстук. — Стой, Том, — тут же замахала она руками. — Мне нужно поговорить. Садись, — похлопала она возле себя по тёмно-зелёному тартану двухместного диванчика. Том с любопытством наклонил голову, но подчинился и медленно опустился на соседнее от неё сиденье. Делайла Корриган была бездетной вдовой под тридцать. Когда пять лет назад мистер Корриган скончался от инфлюэнцы, давшей осложнения на сердце, миссис Корриган поставила на себе, как женщине, крест и не придумала ничего лучше, чем посвятить свою жизнь обслуге и воспитанию высокородных мальчишек. Возможно, и к лучшему, ведь Тому было трудно представить субтильную, грациозную женщину на фабрике по производству парашютов или за полировкой гильз для фронта, где в противном случае этой зимой она бы неминуемо оказалась. — Что стряслось? — спросил он и обвил её тонкую талию рукой, но Делайла, к удивлению Тома, её оттолкнула. — Дело серьёзное, — заявила она строгим тоном. В последний раз она использовала его, чтобы отчитать двух колледжеров из блока C за то, что они решили поиграть в футбол корзиной грязного белья. — Я… — медленно вздохнула она. — Я беременна. Том пусто моргнул, но зато его руки тут же оказались у него на коленях. — И теперь ты должен на мне жениться. — С хуя ли? — не задумываясь, выпалил он. — Следи за языком! — вернулся строгий тон матроны. — Хуй! — резко вскочил он с дивана и в последний момент удержался от того, чтобы не опустить стоявший возле него торшер ей на голову. — Ты ёбнулась? — Я не в восторге от твоих выражений… — А я не в восторге от твоих заявлений! — Ш-ш, Том, не ори, — приложила Делайла палец к губам, — нас услышат! Том тяжело дышал, чувствуя, как от ярости раздуваются его ноздри. — Миссис Корриган, — понизил он голос до нарочитого шёпота, — с какой, прошу прощения, стати Вы считаете подобные заявления допустимыми? — Прекрати паясничать, — скрестила она руки на груди. — Сядь, поговорим спокойно. — Спасибо, я постою. Делайла раздражённо закатила глаза, но решила не спорить: — Ты должен на мне жениться. Без брака у меня ребёнка отберут прямо в больнице и отправят в приют. Не говоря уже о работе. — А я тут при чём? — Том чувствовал, как горят его щёки. Скорее всего, они начали покрываться пунцовыми пятнами. — Это твой ребёнок! — Откуда такая уверенность? — А чей ещё?! — Мало ли, с кем ты спала. Делайла возмущённо ахнула, широко открыв рот. Быстро взяв себя в руки, она поправила подол своей твидовой юбки, чтобы выиграть немного времени, а затем отозвалась холодным тоном: — Как ты смеешь… — тяжело сглотнув, она добавила: — Ты прекрасно знаешь, что после смерти Рика я ни с кем… Кроме тебя… — Я что, должен поверить тебе на слово? — ядовито спросил Том. — После того, как поверил, что у тебя якобы всё под контролем? — Том!.. — Откуда мне знать, может, ты перетрахала весь Итон! — Том! Тебе хорошо известны мои чувства к тебе… Том скривился, будто перед ним разбили тухлое яйцо: — Если ты собиралась так пристроить свою престарелую, никому не нужную пизду, стоило присмотреться хотя бы к блоку D. — Что ты несёшь? — от возмущения у миссис Корриган перехватило дыхание. — После того как ты разродишься, мне не будет шестнадцати, чтобы получить родительское разрешение. Даже обвенчайся мы в задрипанной церкви, как ебучие Ромео и Джульетта, — прошипел он, — брак будет автоматически аннулирован. — Ты думаешь, я этого не знаю? — Мне плевать, что ты знаешь, я уверен, что ты ёбнулась, раз тебе подобное вообще пришло в голову. — Мы что-нибудь придумаем, — покачала она головой. — Мы могли бы сейчас обручиться, а жениться, когда тебе исполнится шестнадцать. — Ага, — хмыкнул Том, — как же. Надо было думать, когда ты тащила малолетку в свою постель… — Так, ну хватит, мне надоел этот спектакль, — перебила его Делайла. — Ты начинаешь забываться, и твои оскорбления я терпеть не намерена. — А кто его начал? — Ты глупый или прикидываешься? — её тон резко стал язвительным. — Либо ты на мне женишься, либо вылетишь из Итона, как пробка, — указала она на него длинным пальцем. В отличие от других дам, она красила свои ногти красной краской, чем заслужила среди них звание вертихвостки. Не сказать, что небезосновательно. — С какой радости? — самоуверенно заявил Том, но в желудке появился ледяной комок. — Это ты меня растлила. Скормила невинному мальчику яблоко разврата… — Никто тебе не поверит, — отмахнулась Делайла. — Женщина? Растлила? Ха, как же! Ещё скажи, что ты не хвастался перед остальными мальчишками. — Сучка не захочет, кобель не вскочит, — процедил он сквозь сжатые зубы. — Разве такое никчёмное существо, как женщина, может решать, где и когда случится… таинство любви? — хмыкнула она. — Стоит мне поплакаться директору, уже утром ты вылетишь из школы за прелюбодеяние и нарушение устава. — Ты не посмеешь! — продолжал изображать самоуверенность Том, но внутри него всё сжалось. Как ни крути, на этом его обучение в Итоне закончилось, и впереди его ждала только лачуга и нищета. Если его отчислят, дед тут же от него избавится. Если он сделает предложение поломойке — тоже. Тому хотелось отвесить самому себе затрещину: как он мог быть таким беспечным, как мог позволить себе думать членом, а не головой! Он доверился — и кому? Самке богомола, готовой раздвинуть ноги перед школьником! Залежалый товар с задворок брачного рынка нашёл для себя способ устроить свою жизнь: окольцевать богатого, одержимого юношескими гормонами мальчишку. Самым противным в этом было то, что этим мальчишкой оказался Том. Будь на его месте кто-либо ещё, он бы рассмеялся над тем, как сильно она просчиталась — вот она удивится, когда ей придётся жить с его мамой и Морфином! Но на своём месте ему было совсем не до смеха. Её накрашенные яркой помадой губы растянулись в ехидной ухмылке: — О, ещё как посмею. Если ты хочешь доучиться в Итоне, то у тебя есть только один вариант — обзавестись миссис Риддл. Не подведи дедушку… Томми. Его глаза застелила багровая пелена. Он видел лишь очертания комнаты и красноту собственной крови, слышал лишь отголоски холодного смеха сирены и хлопка тяжёлой дубовой двери. Ноги сами несли его прочь из апартаментов дамы, прочь из колледжа, прочь со школьного двора. Том не чувствовал холода, от которого ещё сильнее горели его обожжённые гневом щёки, не замечал клубов белого пара, вырывавшихся из его раздуваемых гневом ноздрей, не слышал хруста мёрзлой травы под подошвами лаковых ботинок. Он бежал через игровые поля и через мост над замёрзшей Темзой, пока не оказался на верхней площадке для стрельбы. «Райфлз» уже закончили построение, а тренировка стрелкового клуба ещё не началась, и сейчас на поле было совершенно пусто. Том зарычал на всю доступную ему громкость и с силой швырнул портфель на землю. Больше всего на свете ему сейчас хотелось держать в руках винтовку и противостоять её отдаче. Пострелять во что-нибудь — а ещё лучше в кого-нибудь. Засадить пулю прямо промеж глаз, которые всего лишь несколько ночей назад похотливо смотрели на него с крупицей той нежности, которую он прежде встречал только во взгляде своей матери. Ему нужен был план. Он не мог допустить, чтобы об этой беременности узнал кто-либо ещё, а манда обязательно донесёт директору. Остаётся только гадать, сколько у него времени. Час? Неделя? Может ли она дождаться до окончания зимних каникул? Мать могла бы помочь ему добыть какое-нибудь растение из «Тысячи волшебных трав и грибов»… «Нет», — мысленно сказал себе Том, вышагивая по мёрзлой земле. Ебливая дрянь не станет ждать его возвращения к Постной половине. Скорее всего, она не станет даже дожидаться Рождественских каникул. Нужен простой, быстрый и надёжный план. И нужен он прямо сейчас. Пальцы сами начали теребить «счастливый» шиллинг в кармане. Он мог бы выкрасть винтовку или револьвер из стрелкового клуба… Нет, слишком очевидно. Мог бы перерезать ей ночью горло армейским ножом, который ему подарили за успешное окончание блока F… Нет, слишком грязно и рискованно. Задушить её подушкой? Полиция обязательно найдёт следы его пребывания… Всё не то! Том в ярости пнул какое-то трухлявое бревно. Оно оказалось полым и от удара отлетело на пару футов. Глаза уловили какой-то всполох, и Том подошёл чуть ближе. Среди клочков жухлой травы лежало скученное тело с коричневыми ромбами вдоль хребта. Гадюка! Единственная ядовитая змея Англии. Он опустился на корточки и склонился над рептилией. От мороза она была совсем неподвижной, — ткнул он её тело пальцем, — каменной. Воровато осмотревшись по сторонам, Том снял с себя джемпер и быстро замотал гадюку в мягкую шерсть. Руки под тонкой рубашкой тут же покрылись мурашками, но он не обращал на это никакого внимания. Самым важным, самым ценным сейчас была окоченевшая от холода змея. Его единственным шансом. Подарком Судьбы на приближающееся Рождество. Он подобрал свой портфель и отряхнул от грязи и травинок. Сумка была туго набита книгами, и Том решил не рисковать сохранностью змеи. Аккуратно обхватив шерстяной свёрток, он поспешил обратно в колледж, пока не простыл. В саду ему встретился зануда Грейам: — Риддл, ты в курсе, что джемперы нужно носить, а не выгуливать? — Да ладно? — саркастично вторил Том товарищу. — Ты чего носишься раздетый? Решил заболеть перед «Первой сотней»? Находка так улучшила Тому настроение, что он позволил себе обменяться привычными шутками. Они всегда были одинаковыми, своего рода системой «свой-чужой»: — Мы с тобой оба знаем, что я буду первым в колледже, даже если получу двустороннюю пневмонию. Грейам покачал головой: — Если бы за самонадеянность давали стипендию Ньюкасла, тебе бы её присвоили вне конкурса, — ответил он согласно сценарию ритуала. — За это вы меня все и любите! — расхохотался Том и поспешил наверх в свою комнату. Самое главное, чтобы змея вышла из бурмации до Рождественских каникул. А уж он её как-нибудь уговорит проползти в апартаменты миссис Корриган и укусить потаскуху прямо в горло. Наконец-то нашлось достойное применение его магическим генам.

E 1942

Боже, храни короля. Чудесным летним днём лет пятьсот тому назад родился наследный принц. Не исполнилось ему и года, как его уже звали Генрих VI. Будучи мудрым правителем, он понимал важность хорошего образования и основал у себя под боком школу для лучших из лучших, толковейших умов англов. С тех пор итонианы в благодарность каждый год отмечали день его рождения. Больше всего они ему, конечно, были благодарны за лишний выходной в середине Летней половины и то, что «клювы» позволяли отрокам немного строжайше запрещённого на территории школы вина. Впервые с начала войны Четвёртое июня решили отметить по-настоящему. Страна так радовалась затишью в бомбардировках, что руководство школы разрешило и лодочную процессию, и позвать гостей — всё, как в старые времена, за исключением, конечно, запрета на фейерверки. В этом году к празднованию присоединился даже хор Королевских ВВС, а вырученные с их вечернего концерта средства (два шиллинга за билет), разумеется, пойдут на фронт. Всё для победы. С самого раннего утра Том наслаждался суматохой и жарким солнцем. Попперам вверили новую обязанность: встречать гостей и следить, чтобы те парковались только в положенном месте. Дамы под руководством миссис Ханниган — новой Матроны-в-Колледже, найти которую за Рождественские каникулы среди множества новых вдов Англии не составило труда, — накрыли пикник в саду и строго распределяли угощение. Закуски были весьма скудными: курица по-прежнему была в дефиците, и вместо цыплёнка в сэндвичах подали жёсткий ростбиф, а варёных яиц — разведённые из порошка. Роскошные многослойные торты уступили место простым пирогам из собранных младшеблочниками клубники и ревеня. Однако даже у самых брюзгливых «старых мальчиков», которые приехали к своим сыновьям-школьникам, язык не повернулся произнести любимую присказку о том, что в их времена всё было лучше. Этим летом все просто радовались редкому празднику. Утренняя служба завершилась долгими церковными гимнами. Традиционный матч по крикету с Харроу закончился сокрушительной победой Итона — третий год подряд. Вино лилось рекой, распаляя и без того отличное настроение и веселье. Но часы продолжали тикать, обед подошёл к концу, и вскоре минута славы «сухих» бóбов сошла на нет, расчищая дорогу «мокрым». Оставив деда с бабкой наслаждаться высшим обществом, Том готовился к лодочной процессии. На нём уже была рубашка в широкую ярко-синюю полоску, белые брюки и короткий тёмно-синий пиджак с белыми лацканами и золотыми пуговицами. У миссис Ханниган обнаружился талант к флористике, а потому его замысловатая композиция из надёрганных в саду колледжа цветов полностью перекрывала зелёную, сочетавшуюся только с галстуком ленту на шляпе-канотье. Однажды его лента обязательно будет тёмно-синей с белым, и грести он будет в десятиместном «Монархе» (Том ещё пока не решил в статусе капитана лодок или капитана школы), а не в хвосте в «Гибернии». Зато он был частью восьмёрки — единственный из «младших кольтов»! — а не плюгавым рулевым. Том забрал своё весло в лодочном сарае и теперь нёс его к месту сбора, чтобы скоротать несколько часов до процессии с остальными. От безделья к нему за компанию присоединился Прескотт, чья мать не смогла приехать из-за болезни его младшей сестры, а отец спешил обсудить последние новости со своими бывшими однокашниками. Гости заблаговременно спешили занять лучшие места: кто-то уселся прямо на травянистом пляже у самой кромки воды, другие притаскивали стулья, а те, кто помоложе, просто подходили ближе. За поворотом они с Прескоттом наткнулись на тройку «сухих» бóбов из блока C. Они, как дегенераты, коими являлись, по-прежнему болтались в своей форме для крикета: двое в бело-зелёных квадратах (оппиданы из дома Холланд) и придурок Вик в фиолетово-белую полоску Колледжа (Лорд Вик, но никто из колледжеров не трудился использовать его титул). Вырядившись в свои разноцветные пижамы, они ходили болеть за «Одиннадцать» Итона в игре с Харроу, да так и не переоделись. Теперь они курили в тени раскидистой ивы. Сказать, что Том был невысокого мнения о «сухих» бóбах, — ничего не сказать. Стоило им пройти мимо и отойти подальше, как из-за спины послышалось далёкое: — Прикиньте, к Риддлу вместо родителей приехали только дед с бабкой, — придурка Вика. Том резко остановился. Ничего удивительного в странном интересе старшего колледжера не было. Мало того, что Том был лучшим учеником школы, и его ставили в пример не только его сокурсникам, но, бывало, и старшим блокам, так ещё и Вик положил на него глаз. Всю Постную половину он пытался подкараулить Тома в ванной комнате, но получил особенно жёсткий отпор, когда ему хватило наглости предложить разделить ванну после прополки огорода. И пусть Вик продолжал попытки записаться на те же дежурства в «саду Победы», теперь он при любом удобном случае присаживался другим на уши, чтобы как-либо охаять Тома. — Подумаешь, — пространно ответил один из оппиданов. — Многие не смогли доехать до Лондона. — Да его папаша, небось, опять загремел в психушку, — хмыкнул придурок Вик. Прескотт быстро обернулся через плечо и тихо обратился к Тому: — Не обращай внимания, Риддл… Том приложил палец к губам. — …Тоже мне тема для обсуждения, — уже шёпотом добавил он. — А что его мать? — спросил второй оппидан.— Жива вообще? Вик фыркнул и провозгласил с напускной важностью: — О, там целая история. Мой отец, кстати, как-то слышал про неё в клубе у Слейтона. Говорят, она — как бы это сказать помягче — была особой очень… — театрально вздохнул он, — доступной. — Да ладно, — премерзко протянул второй оппидан. — Как его вообще приняли в Колледж? — Вот именно, — гнусно хихикнул Вик. — Её, знаете, в глаза никто толком не видел, а всё, что о ней известно, — со слов каких-то сельских мясников. Мол, жила в деревеньке, пахла козами и окрутила сынка Риддлов ради денег. Оппиданны ахнули. В закрытой школе вроде Итона всегда высоко ценились всякие сплетни из «большого» мира — всё, что происходило в её стенах каждый и так знал вдоль и поперёк. — Говорят, закрутила с этим мажором из Йоркшира, а потом то ли в клинику попала, то ли что. Историй миллион. Но факт: о Риддле, ну, нашем, не было ни слуху ни духу, пока война не началась. Если б он не был вылитым своим отцом, дед с бабкой его бы, наверное, и не признали. А теперь от неё ни звонка, ни письма. — Я слышал, он рос в Лондоне, пока не началась детская эвакуация. Может, она умерла при бомбёжках? — Может. А, может, стыдно её людям показывать. Если бы моя мать была… ну, такой, я бы тоже молчал. Раздалось гнусное хихиканье в три голоса. Том резко прищурился, и его свободная рука непроизвольно сжалась в кулак. Он забросил весло на плечо и развернулся, не обращая внимания на протесты Прескотта. Добрался он до крикетистов в пару больших шагов: — Закончил? — на его лице не дрогнул ни один мускул. Вик дерзко вздёрнул подбородок: — Какая муха тебя укусила, Риддл? Мы просто беседуем. — Я горжусь своей матерью. А ты? Что твой отец вообще стоит без своего титула, который ему просто достался? Вик раскрыл рот, чтобы ответить, но не успел: в следующее мгновение зелёное лезвие весла со свистом рассекло воздух. С глухим звуком оно врезалось прямо Вику в бок. Пусть и широкой стороной, но этого сполна хватило, чтобы засратый Лорд вскрикнул и согнулся пополам. — Ты спятил?! — воскликнул один из оппиданов. Второй уже попятился назад с широко раскрытыми от ужаса глазами. — Том, успокойся, — потянул его за рукав Прескотт. — Не лезь, — прошипел Том и вырвал свою руку. — Я тебя… — прохрипел Вик, выпрямляясь, но Том уже шагнул вперёд и, не позволяя ему встать во весь рост, силой толкнул. Падая на землю, тот из последних сил дёрнул его за лодыжки, и в следующий миг Том почувствовал тупой удар затылка о землю, а весло отлетело в сторону. К счастью, его смягчила соломенная шляпа с цветами. Из лёгких будто выбило воздух, а яркое солнце слепило в глаза, перекрывая видимость тёмными выжженными кругами. — Они с ума посходили! — раздался чей-то стихающий голос под быстрый топот. — Дуй за деканом! — вдалеке крикнул другой. Том попытался встать, но на него навалился Вик, и он едва успел увернуться от кулака, направляющегося ему прямо в лицо. Вместо этого удар пришёлся в слетевшую шляпу, отчего её отбросило по траве. По воздуху разлетелись лепестки цветов. Том попытался сбросить с себя тяжёлого крикетиста, пинаясь ногами и толкаясь локтями, но бестолку. Вместе они били друг друга как придётся, рычали от ярости и стонали от боли. Том перехватил летящий в него кулак, пальцы заскользили по костяшкам, и, нащупав подходящий момент, он резко дёрнул запястье. Вик охнул, но удержался сверху и снова ударил — теперь локтем в плечо. В ответ Том укусил его в руку и сам заехал ему в челюсть, но удар левой был слишком слаб, чтобы причинить серьёзный урон. Возможно, костяшки саднило, но он этого не заметил. Том вообще ничего не замечал и не видел, кроме алой пелены животной ярости, застилавшей его зрение. От удара крикетист потерял равновесие, и Тому наконец-то удалось сбросить с себя тяжёлую тушу. Однако в следующую секунду Вик притянул его за галстук и от души заехал в ухо. В голове зазвенело, но Том, не обращая на это внимания, лягнул его что есть силы в голень. Лицо исказила гримаса боли, но вместо стона Вик рычал, как раненый разъярённый зверь. Не замечая ничего вокруг, Том был готов вышибить из противника весь дух. Его лицо было в грязи, рубашка сбилась, руки дрожали от напряжения — но он чувствовал только бешенство. Они катались по траве и что есть силы молотили друг друга. Во рту появился железистый привкус — из рассечённой губы сочилась кровь. Но не было времени обратить на это внимание. Том снова оказался на спине, а из-за мускулистого тела было невозможно дышать. Во взгляде Вика читалось только безумие. На этот раз он уселся верхом на груди, и у Тома не было никакой возможности увернуться от приближающегося удара. Он уже мысленно попрощался с носом, как в последнюю секунду, на самом краю периферического зрения, заметил ключ к спасению. Вырвав из-под мускулистого бедра свою руку, Том схватил весло и притянул перед собой так, что смог заблокировать удар Вика. Столкнувшись с крепким деревом, тот заорал от боли, но Том не растерялся и шваркнул по его лицу рукояткой, насколько ему позволял угол весла и собственное плачевное положение. Должно быть, сила провидения помогла Тому его не сломать. Раздался громкий хруст и протяжный вой. Вик перекатился на бок. Из его рта хлестала кровь, а сам он в агонии месил ногами траву и воздух. Том тяжело дышал, кожа и мышцы саднили от многочисленных ударов, кровь из губы капала на его зелёный, теперь уже распущенный галстук. Но он не мог позволить себе отвлекаться. Вскочив на ноги, он подхватил весло и занёс его для последнего удара. По его расчётам, при достаточном размахе можно отправить его в нокаут… — Что здесь происходит?! — прозвучал разъярённый голос. Том резко обернулся, не выпуская весла. Возле ивы стоял декан Колледжа, а рядом — задыхающиеся оппиданы. Чуть позади спешили к месту событий Прескотт с Матроной-в-Колледже. — Мистер Риддл! — рявкнул декан. — За мной. Миссис Ханниган! — крикнул он семенящей женщине. — Отведите Лорда Вика в лазарет, мистер Прескотт, Вы ей поможете. Декан зашагал им навстречу, а Том не смел возражать строгому старику и поплёлся следом. Самым главным человеком в каждом доме был декан. Их ненавидели и презирали — как любого взрослого или органы власти, — но никто не смел с ними спорить. Как бы ни был Тому противен его декан, по крайней мере он никогда не приглашал мальчиков к себе после уроков для «обсуждения их успехов». Домогательства были лёгкими, неуловимыми, полными эротизма, но никогда не эротики — такими, что на выходе из кабинета их подопечные гадали, был ли в их общении вообще какой-то двойной смысл. Но они по-прежнему оставались домогательствами, и хотя бы за их отсутствие можно было в какой-то мере уважать декана. Когда они поравнялись с Прескоттом, тот воскликнул: — Сэр, не Риддл первый начал! — Ещё как Риддл! — крикнул позади один из оппиданов. — Его спровоцировали! Сэр, я свидетель! Не наказывайте его слишком строго. — Мистер Прексотт, это решать мне, а не Вам. Выполняйте поручения. Мистер Риддл, пошевеливайтесь. Вскоре Том уже стоял в кабинете декана вместе с дедом, которого они подхватили по пути. Раньше он здесь бывал только чтобы послушать о своих выдающихся достижениях и обсудить, на что ему нужно обратить внимание для поступления в Оксфорд. Никогда прежде он не попадался на правонарушениях. Да что там, Том в школе даже не курил — он собирался через год войти в «Поп», а ему ещё не было шестнадцати, и последнее слово в Сообществе Итона остаётся за деканами. — Надеюсь, вы понимаете серьёзность ситуации, — начал декан. — Присаживайтесь, — указал он на кресло возле камина. — Безусловно, сэр. Давайте разберёмся во всём здраво, — бросил дед на Тома убийственный взгляд. Мужчины сели в широкие кожаные кресла. Том встал рядом и нервно облизнул губы. Ранка начала подсыхать, и запёкшаяся кровь металлической пылью осела на языке. — Что ж, — начал декан. — По свидетельству нескольких очевидцев, мистер Риддл, Вы нанесли удар в живот Лорда Вика, учащемуся блока C Колледжа. Доктор изучит его увечья, но, судя по его состоянию, у него, возможно, сломана челюсть. — Он первый начал. Декан кивнул: — Да, так утверждает и Ваш товарищ, мистер Прескотт. Но именно Вы взяли в руки предмет, не предназначенный для драки. А уж состояние, в котором я застал Лорда Вика… — Я не целился в голову! — с жаром воскликнул Том. — Он сам повернулся в последний момент… — Примем это к сведению. Но результат есть результат, — строго добавил декан. — Вы позволите? — вклинился дед. — Я понимаю, что дело серьёзное. Но хочу напомнить, что мой внук не просто рядовой ученик. Он стипендиат Короля. Он поступил без подготовительной школы, его никто не готовил к Итону с пелёнок по семейной традиции. Он всего добился сам. С нуля! — Я помню, мистер Риддл. Я его декан. И прямо сейчас в Итоне учится семьдесят стипендиатов, но никто больше не нападает на них с веслом. — За два года ни одного дисциплинарного замечания! Он единственный из своего блока и разряда, кого включили в лодочную процессию, — Том решил его не поправлять. Среди его соблочников была пара рулевых… Но это не в счёт. — Это говорит о его благонадёжности. Он не избалован, не драчун и не балбес. — Вы правы, мистер Риддл, — вздохнул декан. — Но вы должны понимать: правила есть правила. Нельзя допустить, чтобы ученик — пусть и образцовый — избивал другого, да ещё и в разгар праздника. Независимо от его успеваемости. Тем, кто не умеет держать себя в руках, не место в Итоне. Сердце Тома упало в желудок. Он почти чувствовал, как оно разбрызгало соляную кислоту по его нутру. — Вы собираетесь меня отчислить? — изо всех сил старался он не снизить голос до шёпота. — Боюсь, что таков устав, — кивнул декан. — Драки происходят постоянно, но никого за них не отчисляли. — Никому не ломали челюсть. — Это нечестно! Это потому что он сын графа Элгина? — ядовито спросил Том. — Лорд? — Дело отнюдь не в титуле. У нас в каждом доме и в каждом блоке есть и лорды, и графы, и бароны. С Вами учится принц Югославии. Сломай он кому-то челюсть, за его отчисление отвечал бы его декан. — Так то Югославия, кому дело до этой дыры, — пробубнил себе Том под нос. — Что Вы сказали, мистер Риддл? — Он уже два года изводит меня! — снова собрал он свою ненависть и остатки сил, чтобы постоять за себя теперь уже словесно. — Вик старше и сильнее. И он, ну, он домогался до меня. Декан нахмурился. Это была одна из тех серых зон, в которую так или иначе ступал каждый, но все отворачивались до самой последней секунды. Конечно, это было преступление. Если декан или «клюв» переходил черту между эротизмом и эротикой, его тут же увольняли, и он превращался из уважаемого профессора в безумца-уголовника. Правда, при этом причина увольнения в Итоне звалась «обычной провинностью». Мальчики одновременно ненавидели свои порывы, до смерти боялись, что их жизнь кончена, если они действительно оказались педерастами, но дразнили друг друга за скромность и нежелание становиться частью обычных ритуалов вроде «размокшего печенья». Эта подкреплённая бушующими гормонами амбивалентность сводила всех с ума, но безумие это было общим, а оттого выносимым. — Это слишком серьёзное обвинение, мистер Риддл, — поджал губы декан. — Боюсь, у Вас недостаточно доказательств. Том сжал кулак, понимая, что его единственным доказательством будет его член в руке Вика, и это не вариант. Но он не мог перестать бороться за своё место в школе: — Он старше. Сильнее и должен быть умнее. Он всячески издевался надо мной и сплетничал о моей семье. Сегодня Вик дошёл до того, что говорил невыразимые, неописуемые гадости о моей матери. Дед злобно прищурился, но ничего не сказал. — И Вы никому об этом не сообщили? — Вы же знаете, как это работает, — огрызнулся Том. Жаловаться — значит расписаться в слабости. Никто не смел жаловаться. Даже за «обычную провинность» увольняли отнюдь не так часто, как это происходило. Никто не смел доносить. Это верный путь в парии. — Я понимаю, о чём Вы говорите, — задумчиво протянул декан. — Но всё же… Удар веслом? Да ещё и разгар Четвёртого июня. — Сэр, с Вашего позволения… — подал голос дед и откашлялся. — Мы оба знаем, в какое время живём. Страна под бомбами. Мальчики, пусть даже в Итоне, не железные. Они живут с ожиданием писем с фронта, в тревоге за матерей, отцов, братьев. Им попросту некуда деть свои чувства. Уверен, сэр, Вы понимаете, что иногда эмоции вырываются наружу. — Тем более, — жёстко ответил декан. — Мы обязаны держать себя в руках больше, чем когда бы то ни было. Именно стойкие духом и трезвые головой добиваются успеха и выживают. — Я не прошу Вас закрыть на всё глаза, — потёр дед переносицу. — Но, прошу, не представляйте его к отчислению. Он не просто смышлёный, — выразительно добавил он, и Том непроизвольно выпрямил спину, — и это очевидно каждому. А Вы войдёте в историю как тот, кто дал ему шанс. Некоторое время декан молча смотрел на огонь. Несмотря на жаркий день, в старинном каменном колледже даже летом бывало холодно. — А если он сорвётся снова? — наконец спросил декан. Дед твёрдо заявил: — Не сорвётся. Я прослежу, — бросил он суровый взгляд на Тома. — Он слишком умён, чтобы не понять с одного раза. — А Вы, мистер Риддл, Вы понимаете, что получаете своё последнее предупреждение? — Понимаю, — голос Тома слегка надломился. — Хорошо, — медленно произнёс декан. — В таком случае предлагаю следующее, — последовала короткая пауза. — Завтра по традиции нет ранних занятий. Десять ударов плетью — публично, прямо в школьном дворе перед статуей. Прямо перед утренней службой в присутствии всех учеников. Старик медленно кивнул, не сводя глаз с Тома. — И ещё кое-что, — продолжил декан. — Да? — отозвался дед. — Из-за нормирования бензина в Итон-Уике пришлось резко сократить количество автобусов, идущих до вокзала. Скоро начнутся летние каникулы… Дед кивнул: — Не думаю, что мне удастся поддерживать на плаву все рейсовые автобусы, но мальчики смогут разъехаться на каникулы без проблем. — Благодарю, — слегка улыбнулся декан. — Приятно иметь дело с понимающим человеком. Наступила неловкая пауза. Секунда, две… Старик поднялся со своего места и протянул руку декану: — Это я Вас благодарю, сэр. От имени нас обоих, — покосился он на Тома. — Ваша мать, — теперь на Тома посмотрел и декан, — кем бы она ни была, воспитала в Вас упорство. Используйте его правильно. — Разумеется, сэр, — с жаром ответил Том. — Огромное Вам спасибо, — с трудом произносил он слова благодарности за объявленную публичную порку. — Вы не пожалеете, сэр. — Надеюсь, что нет. А теперь идите, приведите себя в порядок. До лодочной процессии два часа, попросите миссис Ханниган помочь Вам оттереть пятна травы и собрать новые цветы для шляпы. — Я могу участвовать? — опешил Том. — Лишь по причине того, что я не хочу подставлять капитанов лодок и школы. Не думаю, что им удастся найти Вам замену в столь короткий срок. — Спасибо, сэр! — на этот раз искренне отозвался Том. — Следите за тем, чтобы не перевернуть лодку. После такого перерыва процессия должна пройти идеально. — Конечно, сэр! Большое спасибо, сэр! — Ступайте, — махнул декан рукой на дверь. — Отведите своего дедушку обратно на пикник и найдите миссис Ханниган в лазарете. Не успела за ними закрыться дверь, как дед грубо схватил Тома за руку и оттащил подальше от кабинета. — Чтобы это был первый и последний раз, — прошипел он. — Какой позор! — Ты не представляешь, что он говорил о матери… — Да я плевать хотел! Твоя мать — ничтожество, — отвесил он ему подзатыльник. — Гнилая яблоня. Моли Бога, чтобы ты оказался хорошим яблоком, — брызгал он слюной на щёки Тома из-за сжатых зубов. — Иначе можешь забыть и об учёбе, и о наследстве, и о моём хорошем отношении. Ты всё понял? — Да, сэр, — изо всех сил сдерживал Том слёзы злости. — Деньги на бензин пойдут из твоих карманных, — так же гневно добавил он. — Да, сэр. — А теперь иди смой с себя грязь. Не дай другим понять, какая ты свинья, — напоследок процедил дед и ушёл прочь. Разумеется, Том не стал сообщать, что уже давно успешно таскал у него на каникулах деньги и собрал приличную сумму, которую в Итоне всё равно было негде тратить. Но он порадовался, что ему хватило ума не отдавать всё матери. Смыв с лица землю и засохшую кровь, Том пригладил волосы влажными руками и вытащил несколько травинок. По крайней мере, ничего не порвано. Пятен на тёмно-синем пиджаке не было видно, изумрудный галстук скрывал их на рубашке, а сам он был достаточно тёмным для впитавшейся крови. Да никто и не станет на них смотреть. Разводы от травы на заднице придумает, как вывести миссис Ханниган, а солнце всё ещё стояло достаточно высоко, чтобы за час-другой их подсушить. Подхватив своё весло возле двери в кабинет декана, Том отправился на поиски дамы колледжеров. Он старался не думать о предстоящем унижении на глазах всей школы — уже много лет никого не пороли на главной площадке. Однако назойливая мысль о том, что, будь он сам лордом, никто бы и не заикался об его отчислении, никак не выходила у него из головы.

D 1942

Сымитировать можно многое, особенно чувства. Но среди них есть одно по-настоящему искреннее. Оно превращает человека в зверя, заполняет весь его разум. От него нельзя скрыться, и ему невозможно противостоять. Оно обнажает все самые худшие качества, ослепляет и ведёт за собой на любые преступления. Из-за него вспыхивали войны и рушились жизни, и пока оно рядом, ничто другое не имеет значения. Это чувство называется «голод». Британия считалась самой сытой страной Европы. Возможно, у других дела обстояли ещё хуже, ведь зачем-то они из последних сил посылали деньги и продукты в Россию. Но Континент был далеко, а дефицит — вот он, совсем рядом. Немцы блокировали море вокруг Острова, и лишь каждый четвёртый корабль прорывался к английскому берегу. Гражданским полностью запретили использование бензина, кроме нужд фронта: врачи, фермеры — всё такое. Список нормированных продуктов всё рос, и поговаривали о талонах на хлеб. Без импорта из заморских территорий обходились своими силами, и к началу зимы в северных широтах они становились весьма скудными. — Томми! — ещё секунду назад потухшие глаза матери радостно вспыхнули. — Как ты вырос, как возмужал! — Здравствуй, мам, — быстро обнял он её костлявые плечи. Каждые каникулы она становилась всё меньше, и теперь едва доставала ему до ключиц. — И тебе привет, Морфин, — нехотя поздоровался он с хмурым ублюдком у очага. Гондон ничего не ответил, но жадно уставился на большую корзину продуктов в руках Тома. Дед позволял ему приносить гостинцы, но всю половину мать была сама по себе. По какой-то неведомой причине Морфин до сих пор не ограбил Риддлов, но он также не продал и свой фамильный перстень. Стало быть, решил для себя Том, в его действиях была какая-то сомнительная логика, понятная только его больному уму. — Как ты, дорогой? — принялась хлопотать мать, забирая у него корзину. От взгляда Тома не укрылось, как она благоговейно понюхала буханку мягкого белого хлеба, испечённую миссис Карри из муки с чёрного рынка. Эта хибара уже давно не видела ничего, кроме национального батона, да и то, если Морфину повезёт его стащить у булочника до того, как крошечную партию разберут немногочисленные жители деревни. — Всё хорошо, — ответил Том, садясь в соседнее от дядюшки кресло. — Я по-прежнему лучший ученик блока. Думаю записаться в кадетский корпус в следующей половине. — Кадетский? — ахнула мать, едва не уронив банку с фасолью в томатном соусе. — Ты собрался воевать? — Нет, конечно, — фыркнул Том. — Я хочу получить водительские права. Их сейчас перестали выдавать гражданским. — Но тебя заберут на войну! — голос матери пронизывал ужас. — Мне только исполняется шестнадцать, — отмахнулся он. — Никто меня не тронет, пока я учусь. Потом я ещё поступлю в университет, а там, глядишь, и война закончится. — Я против, — со стуком опустилась жестянка с сардинами. — А я твоего разрешения и не спрашиваю, — раздражённо заявил Том. — Я хочу получить водительское удостоверение. Дед меня поддерживает — толку, что Брайса расквартировали. Он теперь хромой и не чувствует педали. Дед поможет избежать призыва, если что, сделаем справку о негодности. — И зачем это ему? — Кроме Брайса, во всём Литтл-Хэнглтоне даже нанять некого. Да и в Грейт-Хэнглтоне тоже, — объяснял Том. — Ему приходится самому тащиться за углём и закидывать его в котёл. Отец — бесполезное рыло. А так, если надо, я могу натаскать его впрок за каникулы. — О-отец? — Ну да. — Ты его видел? — лепетала мать. Но в следующую секунду её обескураженный тон сменился на гнев: — Почему мне не сказал?! Как ты мог! — Не хотел тебя нервировать. Вон, у тебя аж руки трясутся, — кивнул Том в её сторону, и она спешно залезла обратно в корзину. — И давно он вернулся? — Хм, — почесал Том затылок. — Прошлым летом? Мам, зачем он тебе сдался? Бесполезный барчук. Только и может, что объезжать своих лошадей. — И ни разу не заехал… — Полагаю, он обходит это место за много миль, — настороженно принялся он объяснять, но всё же заметил, как резко сникла мать. — Даже от моего присутствия он может впасть в истерику. — Почему? — Ой, да он сумасшедший. Всё причитает, что ты дьяволица и насильница… — Так и есть… — Чего? — Я… Ох, Томми… — глаза матери наполнились слезами, а голос совсем стих. — Что стряслось? — Я так сильно люблю твоего отца… До сих пор люблю. И так мечтала, чтобы он меня полюбил в ответ, что… Ну… — Ну? — нетерпеливо подначивал её Том закончить мысль. — Я не удержалась и однажды, — медленно подбирала мать слова, — когда он проезжал мимо, предложила ему стакан воды. В ней было приворотное зелье. И он в меня влюбился. Мы были счастливы, — с тоской в голосе протянула она. — Это были лучшие дни моей жизни. Я получила всё, о чём когда-либо мечтала. Но это зелье нельзя давать бесконечно, а мне становилось всё труднее подчинять его заклинаниями. А потом я начала носить под сердцем тебя. И… — сделала мать паузу и обхватила свои плечи. — И я подумала, может, теперь, после всех наших счастливых месяцев, когда он узнает про тебя, он поймёт, что на самом деле тоже всё это время любил только меня, — покачала она головой. — Что я лишь помогла ему увидеть его любовь. Но он… Он сбежал, проклиная меня и магию. И после этого я не смогла выносить её в себе… Плечи мамы затряслись мелкой дрожью. Она слегка покачнулась, но удержалась, ухватившись за край стола. — Ну и дура! — выкрикнул с кресла урод. — Тихо, ш-ш, — подскочил к ней Том и обнял, покачивая, как ребёнка. — Ты не сделала ничего плохого. Ты действовала в своих интересах, как и все мы. То, что ты сильнее его, — это достоинство, а не повод для самобичевания. Это он слабый, никчёмный придурок, который не смог быть мужчиной. Успокойся. Ты всё сделала правильно. — Я ужасная… — Нет, ты замечательная, — погладил её по голове Том. — Самая лучшая мать на свете, — «хотя, конечно, было бы лучше, если бы ты не возжелала лишить меня магии», — добавил он мысленно, но решил, что сейчас не время её добивать. — А ты самый лучший сын, о котором только можно мечтать. Том слабо улыбнулся: — Сделай нам всем чаю, пожалуйста. Поговорим о чём-нибудь приятном. Мать вытерла слёзы краем рукава, кивнула и отправилась на кухню. Том, в свою очередь, вернулся в кресло возле Морфина. Тот сидел с крепко стиснутыми зубами, а в глубоко запавших глазах сквозила жгучая ненависть. Ноздри еле заметно раздувались от ярости. Ему оставалось только позеленеть. — Знаешь, — обратился Том к образине, — Риддлы всё ещё ищут помощника. С твоей магией эта задача — раз плюнуть, а они бы неплохо заплатили. Такой еды, как у Риддлов, в обычной лавке не купить и ни у кого не украсть, кроме них. — Чтобы я?! Работал на маглов? — прошипел Морфин. — Какая разница, если они платят, — пожал плечами Том. — Ты разве можешь получить работу у волшебников? — Они все предатели крови! — Именно, — кивнул Том. — А эти хотя бы под боком. Да и, знаешь, магловская техника очень непрочная. — Ты о чём? — Мало ли что может случиться, ну не знаю, с котлом. С камином. Неправильно подвинутая заслонка, и вот они уже все мрут от угарного газа, — выразительно взглянул он на тупую образину. Морфин не сводил с него глаз, но молчал. — Да и магия, думаю, даёт неплохой полёт для фантазии, — вкрадчиво продолжал Том. — Хотя что я о ней знаю. — Чай на столе! — раздался голос матери. Том медленно встал и отправился к столу: — Ты подумай. Ты же лучше всех этих маглов, но почему-то сладкие сливки и мягкие булочки, — поднял он кусочек аккуратно нарезанного на крошечные порции бисквита, — у магла, который не выходит у твоей сестры из головы, а не у тебя.

D 1943

— Слушание по делу об убийстве маглов с применением магии, а также нарушении Статута о секретности от 27 июля 1943 года объявляется открытым. Подсудимый — мистер Морфин Гонт, проживающий по адресу: дом Гонтов, окраина Литтл-Хэнглтона, Йоркшир, — произнёс и принялся перечислять имена работников, принимающих участие в слушании, высокий мужчина в длинной сливовой мантии. Она чем-то напоминала Тому мантию колледжеров. Правда, в отличие от Итона, где её носили только лауреаты Стипендии короля, каждый из присутствующих в зале заседаний, кроме них с матерью, носил мантии всех цветов и фасонов. — Визенгамот вызывает Морфина Гонта. Помещение напоминало амфитеатр, выложенный тёмным камнем и колодцем уходящий вниз. В нём не было окон, а источником света служили только яркие факелы, как в какой-то древней темнице. Откуда-то сбоку на своего рода сцену два конвойных вывели Морфина. Следом парило жуткое нечто, чем-то напоминавшее чёрное летающее рубище, от вида которого Том непроизвольно поёжился. Морфин сел на большой деревянный стул, и его тут же сами по себе опутали железные цепи. Происходящее казалось дурным сном, но несколько лет войны и знакомства с гондоном научили Тома доверять своим глазам. Сидевшая возле него мать вздрогнула и вцепилась в свою юбку. — Я зд’сь! Чт’ вам нужно? — шипел дядюшка. Его волосы спутались пуще обычного, а взгляд казался совсем потухшим. От него осталась только шипящая тень самого себя, которая, к удивлению Тома, вполне сносно говорила по-английски. — Мистер Гонт, — строго зачитывал судья. — Вы обвиняетесь в убийстве трёх маглов, — сделал он небольшую паузу, чтобы свериться с бумагами. — Томаса Риддла, Мэри Риддл и Тома Риддла. Что Вы можете нам об этом сказать? — Маглы — эт’ грязь. Судья вздохнул: — Мы это уже слышали во время Вашего прошлого правонарушения. То есть Вы признаёте свою вину? — Мн’ нужн’ ничего пр’знавать. Я прост’… Они сами н’прос’лись. Пял’лись и кривил’сь! Подала голос пухлощёкая женщина из первого ряда: — Вас спровоцировали? — Заставляли уголь к’дать, к’к зверя! А п’том — пинком п’д зад. Еду от’брали. Ск’зали, воняю, чт’ я псих. Вс’гда смотрели свыс’ка, б’дто я собачье д’рьмо. Сами они д’рьмо! — И вы решили отомстить? — спросил молодой мужчина из первого ряда. «Не суд, а базар, — мысленно возмущался Том. — Трындят, как старые кошёлки-сплетницы после мессы». — Я прост’ превр’тил их уголь в змей. В’т и всё! И всё! — То есть Вы признаёте, что натравили ядовитых змей на маглов? — снова спросила толстуха. — Н’кого я н’ травил! Прост’ трансфигурировал уголь. Змеи 'сть змеи! Эт’ не я кусал. Эт’ всё они! Председатель суда, который начал заседание, решил прервать этот поток бреда: — Вы правда считаете это оправданием? — Есл’ змея кусает — эт’ её дело! Я ж её н’ заставлял, прост’ выпустил. Судья устало потёр переносицу и тяжело вздохнул: — Это не первое Ваше нападение и не первый арест. Чувствуете ли Вы раскаяние? Вы ведь уже бывали в Азкабане, мистер Гонт. Глаза мудака наполнились ужасом: — Я н’ хочу обратно! Н’ отправляйте меня туда! Там х’лодно, и голоса… — Зачем же Вы тогда снова напали на маглов? — Они первые нач’ли! И он подталкивал! Мальчишка! Он говорил, чт’ они изд’ваются над’ мной! Чт’ я н’что! — Вы говорите о Томе Риддле? — снова подала голос жирдяйка. — Вашем племяннике? — О нём! В’т ж’ он! — указал он пальцем на Тома, сидевшего на самом краю третьего ряда, и все присутствующие повернулись в его сторону. — Говорил, что мен’ хотят вышвырнуть. Чт’ старик про Меропу гадости говорил. Всё в моей голове, но эт’ он туда вс’ вложил! Судья строго спросил: — У Вас есть доказательства, что он Вас вынудил? — Он хитрый! Прих’дил, гов’рил ласково. «Они смеются над т’бой, Морфин. А М’ропа всё плачет», — говорил он. К’к змея пр’лез в мою голову. — Это он предложил превратить уголь? — Нет! Н’ говорил, чт’ они заслужили боли. Этот магл её испорт’л. Сделал её слабой, грустной! — Не отходите от темы. Том Риддл-младший сказал Вам убить Риддлов? — Ничего он не ск’зал. Он см’трел, но так, чт’ говорил: «Д’вай, д’вай» — и я дал! — У него явно проблемы с рассудком, — произнёс кто-то из второго ряда. — Я умнее 'го! Он сквиб! Грязный сквиб! Пр’творяется великим, а сам ничто! — Успокойтесь, — приказал судья. — М’ропа звала м’ня! Она моя! Моя! — Молчать! — рявкнул волшебник. — Она была для м’ня! Не для магла! М’ня! — Заглушите его. Сейчас же. Один из конвойных достал палочку. Он взмахнул ею в сторону Морфина, и тот тут же смолк. Его рот беззвучно распахивался, но бестолку. Единственные звуки, которые он мог теперь издать, — лязг цепей. — Вызовите Тома Риддла. Один из мужчин, стоявших на лестнице, ведущей к рядам, подозвал к себе Тома. Он последовал за ним, и его привели на сцену. Ему не предложили стула с цепями, Том остался просто стоять. Кресло с мудаком-заклинанием подвинули подальше и в сторону, уступив ему место в центре. — Мистер Риддл, — начал судья. Вблизи он оказался довольно зрелым мужчиной, но с прикрытыми остроконечной шляпой волосами трудно было сказать, сорок ему лет или шестьдесят. — Насколько я понимаю, Вы впервые предстали перед Визенгамотом. — Да, сэр. — Давайте по порядку. Вы не подсудимый. Однако Вас упомянули в показаниях, и Вы приглашены как свидетель. — Вы не станете использовать на мне магию? — Том чувствовал себя поистине беззащитным, он не знал, чего ждать от целой комнаты волшебников в этом невесть как существующем месте. Он даже не знал, что у них есть общество. Ему казалось, что все они просто живут среди людей, как мать с гондоном. — Нет, мистер Риддл, — ободряюще улыбнулся судья. — Мы применяем Сыворотку правды и другие методы только в особых случаях. Вы защищены магическими законами, как и любой свидетель. — Я не сталкивался с такой магией раньше, — растерянно отозвался Том. — Не волнуйтесь, мистер Риддл. Мы просто беседуем. Вы слышали обвинения, выдвинутые Вашим дядей. Что Вы можете сказать? — Думаю, мой дядя сам не ведает, что говорит, — осторожно начал Том. Он понятия не имел, что можно ждать от волшебного допроса. — Возможно, страдает от бреда. Да, я навещал его во время каникул. Мы много говорили, но я не призывал его никого убивать. — Вы обсуждали Риддлов? — Они наняли его на работу. Он на них жаловался, а я слушал. Мы не близки, я его почти не знаю. — Что Вы имеете в виду? — Я вырос в Лондоне, — принялся объяснять Том. — До начала войны меня воспитывала мать… — Войны с Гриндевальдом? — подала голос пожилая женщина с моноклем. — Что? Нет, с Гитлером? — в недоумении скорее спросил, чем ответил Том. — Нам пришлось уехать из города, когда объявили эвакуацию детей. — Кто такой Гитлер? — с таким же недоумением спросил один из мужчин в первом ряду. — В смысле, кто такой Гитлер? — опешил Том. — Это какой-то магл? — спросила толстуха. — Э-э… — Том не знал, как на это реагировать. — Это глава Германии? Фюрер? — Гриндевальд вошёл в Германию… — многозначительно начала старуха с моноклем. — Прошу прощения, — старался сохранять вежливость Том и не добавил «какого хуя?», — я не знаю никакого Гриндевальда. Великобритания и союзники воюют с нацистской Германией. Лондон бомбят уже несколько лет! Как вы можете этого не знать? — У маглов идёт война, — подал голос молодой мужчина. — Она началась несколько лет назад. Мистер Риддл, — обратился он к Тому, — Министерство Магии запрещает волшебникам участвовать в магловских войнах. Это сделано ради предотвращения Статута о секретности. У Тома не нашлось подходящих литературных слов, чтобы ответить на подобное заявление. Поэтому он промолчал, вытаращив глаза. — Мальчик явно потрясён, — заявила жирдяйка. — Как же его воспитывали… — То есть вам всё равно, что горят города? — только и смог произнести Том. — Нам не всё равно, мистер Риддл, — ответил судья. — Но наши приоритеты касаются магического сообщества. Вернёмся к показаниям. Преступление произошло в ночь на субботу. Вы каким-либо образом подначивали мистера Гонта пробраться в дом Риддлов? Том с трудом вернул себе самообладание: — Нет, я был в школе. Учёба как раз должна была закончиться сегодня. Но Брайс позвонил в Итон, и мне разрешили закончить половину досрочно. — Позвонил? — недоуменно переспросил судья. — Что такое Итон? — Это школа-интернат, — после Гитлера он уже не мог удивляться их невежественности. — Лучшая школа Британии. — Как Хогвартс? — Э-э, — припомнил Том, как Морфин хвалился, что его отец не пустил их учиться. — Пожалуй. — Что ж, — вздохнул судья, сверяясь с бумагами. — Изложите Вашу версию событий. — Дивы уже закончились, и я собирался поспать подольше после соревнования по гребле, а потом начать сборы домой. Однако ранним утром ко мне постучалась наша дама, мисс Ханниган, и сказала, что на телефоне наш садовник, — принялся докладывать Том. Шок и возмущение постепенно отступали. — Брайс мне сообщил, что моей семьи больше нет в живых, и полиция прибудет с минуты на минуту. После этого поверенный Риддлов связался с деканом Колледжа и попросил отпустить меня раньше. Декан не возражал. Мне разрешили оставить вещи и уехать первым поездом. — Почему Ваша мать не доставила Вас? Аппарация гораздо быстрее. — Аппа-что? Судья вопросительно на него уставился: — Вас же сегодня в Министерство доставили аппарацией? — Ах, это! — это был поистине тошнотворный опыт. Пожалуй, даже говно капитана школы на лице было приятнее, чем ощущение, что тебя с космической скоростью просовывают в игольное ушко. — Моя мать не владеет, э-э, аппарацией. — Ладно, продолжайте. — Так вот, к вечеру субботы я добрался до Литтл-Хэнглтона. В протоколе полиции сообщалось о змеиных укусах, — сделал Том небольшую паузу, чтобы обдумать следующие слова. — Позже в экспертизе подтвердили, что это была не гадюка, а какая-то другая змея. Тогда я понял, что в этом, должно быть, замешана магия, и попросил мать связаться с вашими людьми. Том не стал говорить, что Морфин ничуть не скрывал свои злодеяния, и не доложил о том, что еле уговорил мать донести на него в волшебную полицию. В его планы не входило, чтобы её закрыли в тюрьме за пособничество. — Гонты и Риддлы. Ваши семьи связывает бурная общая история. К чему эта патетика? — Я мало что об этом знаю, — постарался Том вернуться в русло настоящего допроса. — Хоть Мо… дядя мне кое-что и рассказывал, его истории менялись в зависимости от его настроения. — А что он говорил о семье отца? — спросила толстуха. — Он их ненавидел и презирал. Не считал их за людей. Комиссия волшебников в сливовых мантиях начала перешёптываться. Однако жирдяйка оказалась смышлёной: — Но он же работал на них? — Всё изменила война. Даже волшебникам нужна еда. Он их ненавидел, но был голоден. Другого способа он не нашёл. — Исключение из законов Гэмпа, — со знанием дела произнёс выскочка, который объяснял ему невежество волшебников. Остальные согласно закивали. — И они приняли его? — настороженно спросил судья. — Ваши люди стёрли им память, разве не так? — с некоторым вызовом посмотрел Том на представителей власти, и ответом ему были взгляды, как бы говорившие: «Разумеется». — Он для них был просто грязным родственником поневоле. Им было удобно поручить ему грязную работу, которую больше некому выполнить. — Но ненависть осталась? — снова подал голос выскочка. — О, ещё какая, — театрально покачал головой Том. — Она кипела в нём. Он постоянно говорил, что мой отец испортил наш род, но вынужден был продолжать брать еду. — Хорошо, — медленно произнёс судья. — Мистер Принц, — обратился он к пожилому мужчине через место от него, — чувствуете ли Вы ложь? — Нет, — уверенно ответил старик. — Никакой двоякости, думаю, в дополнительной проверке легилименцией нет смысла. Однако у меня есть небольшой вопрос относительно Вашей матери, мистер Риддл. Том напрягся, но постарался не подавать виду: — Да, сэр? — Не состоит ли Ваша мать в преступном сговоре? Возможно, змеи не только дело рук Вашего дяди? Почему она не сообщила нам ранее? — продолжал перечислять свои вопросы старик. — Не держит ли она обиды на Вашего отца? Медленный вдох, медленный выдох. «Сохраняй спокойствие», — сказал себе Том. — Думаю, моя мать боится моего дяди. У них сложные отношения. Он считал, что она должна была заботиться о чистоте своей крови, и презирал само моё существование, — тщательно подбирал слова Том. — Попрекал её, говорил, что она предала семью. Думаю, он так её и не простил, а оттого, м-м, сломал. — Вы хотите сказать?.. — ахнула толстуха. — Когда я был младше, я не понимал, но теперь… Дядя требовал чистокровных наследников и… Хм, как бы это сказать… — возвёл Том глаза к потолку и краем глаза заметил, как побледнела мать. — Присваивал её. Даже сейчас, вон, говорит, что она принадлежит ему. Думаю, это своего рода защитная реакция — проникнуться сочувствием к своему мучителю. Но она всегда любила моего отца. Первый ряд перешёптывался, бросая на Тома выразительные взгляды. Судья перегнулся через секретаря поближе к мистеру Принцу. Они обменялись парой фраз, и он провозгласил: — Вызывается миссис Риддл, в девичестве Гонт. Бледную, как снег, мать привели на сцену и оставили возле Тома. Он ободряюще взял её за руку и почувствовал на своей ладони липкий холодный пот. Один чёрный глаз быстро бегал из стороны в сторону, а второй с ужасом смотрел на судью. — Миссис Риддл. Вы считаете мистера Гонта опасным? Мать молчала. Её грудь быстро вздымалась, но она даже не пыталась что-то сказать. — Миссис Риддл? — ..Я н’ могу… — Отвечайте, когда к Вам обращается Визенгамот. Она обернулась на патлатого мудака, и Том последовал её примеру. Глубоко посаженные глаза затравленно смотрели из-под кустистых чёрных бровей, но на самом дне этого взгляда загнанного в клетку зверя блеснула угроза. — Он н’ смел з’бирать моего Тома… Глаза зверя округлились от ужаса. Он дёрнулся на стуле, и цепи опасно звякнули, но продолжали удерживать его на месте. Из раскрытого рта не прозвучало и звука. — Что ж, — начал судья. — Принимая во внимание всё услышанное, а также отчёты проверки палочек мистера Гонта и миссис Риддл, — развернул он перед собой свиток пергамента, — использованные заклинания которых совпадают с изложением свидетелей и подозреваемого, мистер Морфин Гонт приговаривается к пожизненному заключению в Азкабане. ДА! Том ликовал. Четыре птицы одним камнем! Все его мучители навсегда покидают сцену его жизни. Конец акта. Изо всех сил он старался напустить на себя озабоченное выражение лица и не дать губам расплыться в улыбке. Мать вжалась в его грудь, и рубашка под её лицом тут же намокла. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Уведите его, — кивнул судья конвойным. — Ваша честь! — позвал Том, но судья не обратил на него внимания. — Мистер судья, сэр! — Мистер Риддл, я Верховный чародей, а не судья, — беззлобно поправил его судья-чародей. — Прошу прощения моё невежество, — учтиво ответил Том. — Сэр, у моего дяди на пальце фамильный перстень. Мне бы хотелось получить его… Думаю, мы с матерью заслуживаем того, чтобы сохранить семейную реликвию. Залязгали цепи. Мудак яростно распахивал рот и мотал головой, пытаясь раскачать намертво стоящий стул. Чёрное рубище подлетело поближе, и Том содрогнулся от неприятного ощущения под ложечкой, но на гондона это подействовало куда сильнее. Он резко сник и успокоился. — Конечно, фамильные ценности должны храниться в семье, — согласился судья. По его кивку конвойные сняли с пальца Морфина уродский чёрный перстень. Том не до конца понимал, зачем он ему нужен. Но мудак так сильно хвалился его ценностью, что ему не хотелось, чтобы он попусту болтался в тюрьме. По словам хуя собачьего, они происходили из древнейшего волшебного рода, и этот перстень был для него важнее его собственной жизни. Однажды он жестоко избил мать, когда она предложила ему его продать, чтобы не умереть от голода, пока Том был в школе. — Благодарю, — принял он кольцо у конвойного. — Пошли, мам, — взял он едва стоявшую на ногах мать под руку. — Мистер Риддл! — крикнула толстуха. — Подождите минуту! Она вскочила со своего места и посеменила к ним с матерью. По пути она копалась в карманах своей мантии, пока, наконец, не сдалась и вытащила из рукава палочку: — Акцио, визитка! — из левого вылетела квадратная картонка. Волшебница поравнялась с ними. Крошечная круглощёкая женщина средних лет едва доставала Тому до подмышки. Из-под её сливовой остроконечной шляпы выбилась прядь рыжих волос. — Вот, возьмите, — вручила она ему карточку. Том принял картонку и прочёл: «Общество Поддержки Сквибов», — а следом адрес, казавшийся выдуманным.        Сбоку была фотография… Точнее — что? На визитке была изображена старуха в круглых очках и копной седых кучерявых волос. В одной руке она держала красное ведёрко с буквами «ОПС», а в другой — колокольчик. Женщина приветливо улыбалась и размахивала колокольчиком, будто это киноплёнка, а не фотокарточка. — Что это? — только и смог выдавить Том, уставившись на движущуюся картинку. — Не что, а кто, — хихикнула толстуха. — Это Идрис Оукби, основательница Общества. Они занимаются тем, что помогают сквибам интегрироваться в волшебный мир. — И как мне с ней связаться? — Послать письмо с совой, конечно, — посмотрела она на него, как на дурачка. — Вам пришлют все указания. Том опешил: — Как, по-вашему, мне найти почтовую сову? — Ну как же, да любая почта… Ох, ладно, — перевела она взгляд с Тома на его мать. — Я Вам помогу. Такой милый мальчик, такая трагедия… — сокрушённо покачала она головой, и Том не преминул натянуть на лицо обаятельную улыбку, которой всегда добивался от сердобольных женщин чуть больше, чем другие мальчики. — Ждите сову! Я напишу от Вашего имени! Том учтиво кивнул, быстро войдя в свою привычную роль Хорошего Мальчика: — Премного благодарен, миссис… — Пруэтт, — слегка улыбнулась, будто чуть смутилась, миссис Пруэтт. — Тереза Пруэтт. Пойдёмте, я провожу вас с мамой.

C 1943

Блестящий синий «Маллард» мчал Тома в Лондон. Паровоз развивал рекордные, невиданные 120 миль в час, и серые зимние пейзажи проносились перед глазами одним унылым пятном. В любой другой день Том наслаждался бы скоростью, но сегодня он закипал от ярости, и его гнев готов был вырваться клубами из его ушей, как пар локомотива. В эту самую минуту в Литтл-Хэнглтоне заканчивались похороны его матери. Том на них присутствовать отказался. Он всегда презирал тех, кто его предал. Со своей стороны он считал достаточной благосклонностью то, что ему (без особого труда) удалось убедить пастора церкви Литтл-Хэнглтона в том, что она была сумасшедшей, и тем самым — похоронить её на семейном кладбище и отпеть. На отпевание ему было плевать, но Том не мог допустить, что его мать закопают где-то на задворках деревни, как бродячую собаку. Ему шептались в спину, но, если подумать, жители Литтл-Хэнглтона привыкли, что семья Риддлов со странностями. Брайс жёстко пресекал все гнусные инсинуации. Тома, мол, можно понять — он лишился всей своей семьи меньше чем за полгода. Он был достаточно взрослым, чтобы не попасть в приют, но слишком юным, чтобы распоряжаться своим наследством. Теперь его жизнь была в руках поверенного Риддлов, его нового опекуна мистера Элдриджа. Мать не смогла даже дотерпеть до его двадцатиоднолетия! Или хотя бы дня его рождения! Нет — в очередной раз ему пришлось срываться из школы до официального окончания половины. Как она могла! Разве Том мало для неё сделал? Избавил от кошмарного родственника. Перевёз в богатый дом, который был её по праву. Оберегал, защищал, заботился по мере своих сил. Она больше не знала нищеты и страха. Какая разница, что его отец гниёт в сырой земле? Они не общались почти семнадцать лет! Неужели она не понимала, что он не бросает её ради Итона — ему просто нужно доучиться, чтобы оказаться на следующей ступени по направлению к лучшей жизни? Том скомкал её последнее письмо и положил в хрустальную пепельницу. Лязг крышки зажигалки, «вжух» огнива, шипение фитиля — и вот горят все её неискренние извинения. Она умоляла Тома понять её и простить, объясняла невыносимость своего одиночества. Тонкая бумага с высохшими каплями, размывшими чернила, ярко горела, унося с собой отговорки, которые Том отказывался принимать. Он достал свой серебряный портсигар и раскурил сигарету от полыхающих неблагодарных жалоб. Том продолжал смотреть в окно и покручивал перстень Гонтов на пальце. Кольцо было совершенно уродливым, но ему нравилось носить его на мизинце, как это делали дети пэров в школе. Может, будь он частью волшебного общества, у него бы тоже был титул? Вдруг фамилия Гонт что-то значит в том, другом мире, а печать в виде треугольника с вписанной в него окружностью имеет тот же вес, что Малая печать? Чемодан так и не был разобран после школы. Том поменял нижнее бельё да заменил рубашки на свежие. На самом его дне лежал небольшой свёрток, присланный из клуба сквибов. В письме сказали, что находящийся внутри ключ приведёт его прямиком в Косой переулок. Однако, подумав, Том решил, что ему сейчас противно всё, что связано с волшебством. Его мать была ведьмой, и что это дало? Какой смысл владеть магией, если лезешь в петлю? Сигареты в портсигаре постепенно заканчивались. Он подбрасывал свой «счастливый» шиллинг, но не мог придумать для него желание. Сто сорок два, сто сорок три… Вскоре «Кингс-кросс» встретил его предпраздничной суматохой. Женщины бросались на шею солдатам, прибывающим на Рождество в увольнение. Родители кружили своих детей после долгой разлуки. Смех, поцелуи, счастливые слёзы. Том презрительно хмыкнул и закурил ещё одну сигарету. — В «Дорчестер», — коротко бросил он водителю кэба и выбросил окурок в окно. Мотор вёз его по истерзанным войной улицам. Том рассматривал скелеты разрушенных снарядами домов и оставшиеся от бомб ямы с обломками. Дороги были пустынны, не считая редких красных даблдекеров, военных машин и запряжённых лошадьми повозок. Люди с усталыми лицами кутались в поношенные пальто и аляповатые шарфы, очевидно связанные из остатков пряжи. Покосившиеся дымоходы, выбитые стёкла и заколоченные досками окна, груды камней и поломанных балок. Том смотрел на всё это и не мог понять. Неужели можно добровольно выбрать смерть? В ней нет ничего привлекательного: только грязь, гниль и холод. Его мать — идиотка, раз бросилась в её распахнутые объятия. Том ненавидел идиотов. Он оставил на стойке регистрации годовое жалование Брайса, а взамен ему протянули латунный сияющий ключ с номерком. Скоро придётся начать экономить, ведь следующие четыре года его деньгами будет распоряжаться мистер Элдридж и выдавать ему «разумное» жалование на карманные расходы, какое сочтёт нужным. А пока что заначка из кабинета деда приятно жгла карман и умоляла себя промотать. Том повернул ключ в замке и оказался в роскошном номере. Мягкий ковролин и белая краска на стенах не имели ничего общего с его комнатой в Доме Риддлов, и это было просто замечательно. Он сбросил ботинки, пальто и снял брюки, чтобы не пачкать хрустящее бельё одеждой, которой обтирал вонючее купе первого класса. Плюхнувшись в мягкую постель, он первым делом заказал в номер одну из последних в Британии бутылок настоящего шампанского. Закурил очередную сигарету и снова поднял чёрную бакелитовую трубку. Он медленно по одной цифре набирал номер, который заранее нашёл в своём ежедневнике. Треск диска набирателя, возвращавшегося к началу, чем-то успокаивал вихрь разрозненных мыслей. — Добрый вечер, — ответил чопорный голос. К удовольствию Тома, в Лондоне уже начали проводить прямые линии, и не нужно было лишний раз общаться с оператором. — Резиденция Хантингтон-Уитли. Чем могу помочь? — Здравствуйте! Позовите, пожалуйста, к телефону, э-э, — чуть было не назвал Том кличку, — мистера Хантингтона-Уитли-младшего. — Кто его спрашивает? — Риддл, — подумав, он добавил: — Том Риддл. Из Итона. — Одну минуту, сэр, оставайтесь на линии. Том успел докурить сигарету, и из трубки наконец-то послышался знакомый голос: — Здорóво, Риддл! — Хантингтон-Уитли запнулся. — Э-э, мои соболезнования. Что стряслось? — Здравствуй, Эйч-Дабл-Ю. Не хочешь проверить, какие винные погреба уцелели? — Ты о чём? — очевидно, забыл он свою шутку двухлетней давности. Не у всех такая же отменная память, как у Тома. Поэтому он лишь усмехнулся: — Я в Лондоне, и в мой номер с минуты на минуту пришлют бутылку шампанского. Думаю, мне понадобится помощь. — Ты где его отрыл? — только и нашёлся товарищ. Том усмехнулся: — Что мне надо, я всегда достану. — А разве ты не должен быть на похоронах? — в замешательстве спросил однокашник. — Они уже давно прошли, — ничуть не солгал Том, ведь уже прошла пара часов. — А теперь я планирую надраться вусмерть. Присоединишься? — Что я слышу, — на место необычного озабоченного Хантингтона-Уитли снова пришёл привычный шальной повеса. — Паинька Риддл собирается кутить? — Кончай языком молоть, — закатил глаза Том. — Ты со мной? — Не пропущу ни за что на свете! — хохотал Хантингтон-Уитли. — Пишу адрес. — Я в «Дорчестере». Номер 256. — Ха! Мы, считай, соседи. Жди минут через двадцать!

C 1944

На парту перед Томом опустилось его сданное на прошлой неделе эссе по истории. Уголок работы был отчётливо надорван. Рвань. Его первая. Том был лучшим учеником школы. Из года в год получал высшие баллы «Первой сотни» в своём блоке. С такой же лёгкостью он собирался и выиграть следующей зимой стипендию Ньюкастла — просто этой его мысли были слишком далеко. Где-то между кладбищем Литтл-Хэнглтона и похмельем от какого-то дешёвого виски. Том прожигал взглядом порванный уголок, и его разрывало от злости. Ведь не мог же он написать настолько плохую работу? Конечно, это всего лишь рвань, а не белый билет, но всё же в будущем году он собирался попасть в «Поп». Рука сама взмыла в воздух. — Да, мистер Риддл? — раздался через пару рядов голос «клюва», раскладывающего проверенные работы по партам. — Сэр, мне хотелось бы обсудить с Вами мою оценку. Мне кажется, произошла какая-то ошибка… — Согласен, — ответил преподаватель. — Почему бы нам не поговорить об этом после дива, а не занимать время урока? — Конечно, сэр, — Том почувствовал, как его щёки становятся горячими, но попытался от этого отмахнуться. С большим трудом, но он всё же отсидел весь див. Спросите у него тему занятия, он не смог бы ответить — его мысли крутились вокруг рвани. Если «клюв» был согласен, что произошла ошибка, то какого чёрта у эссе надорван уголок? Наконец, прозвенел звонок, и его соблочники помахали ему на прощание, отправляясь на обед. — Итак, мистер Риддл, — сел «клюв» за свой стол. — О какой ошибке, по-Вашему, идёт речь? Том подошёл ближе и положил свою работу на стол. — Прошу прощения, сэр, но я хотел бы уточнить: Вы действительно недовольны, или работа просто случайно порвалась? Губы сухощавого пожилого преподавателя растянулись в ехидной усмешке: — Боюсь, в этом никакой ошибки нет. — Вы считаете, что она заслуживает наказания? — опешил Том. — Не поймите меня неправильно, но если моё эссе удостоено рвани, то что должен получить Уилбрук за свои почеркушки? — Ах, мистер Риддл, — весело отозвался «клюв». — «При всем своём тщеславье даже Зевс ещё научится смиренью». — Прошу прощения? — Когда я сказал, что допустил ошибку, — сложил он пальцы «домиком» на столе, — я имел в виду, что мне следовало сделать это раньше. Вы сильно сдаёте. К сожалению, Ваши самонадеянность и гордыня не дают Вам этого понять. Том слегка прищурился, но преподаватель продолжил: — Ваши работы уже давно далеки от того уровня, которым Вы всех нас радовали. Это обсуждают все преподаватели. Конечно, у Вас высочайший кредит доверия, да и семейные обстоятельства… — Мне не нужны поблажки! — резко перебил его Том, чувствуя, как всё внутри него горит от унижения. — Дело не в этом, — вздохнул престарелый учитель. — Скорее, все были достаточно высокого мнения о Вас, чтобы оценивать Ваши работы не так строго. Право слово, не мог же мистер Риддл так ошибиться? Нет, он не такой, просто у мальчика случилось большое горе… — Вы хотите сказать, мои отметки в этом году — следствие жалости, а не оценка моей работы? — А Вы хотите сказать, что действительно работали в этом году в полную силу? — ухмыльнулся «клюв». — Ложь Вам не к лицу, мистер Риддл. Том не нашёлся, что ответить. После Рождественских каникул он действительно куда меньше уделял внимание дивам, а больше — распитию на пристенке под покровом ночи сомнительного алкоголя с другими парнями. Для них он был смелым героем, которому продавали крепкую выпивку и не спрашивали документы, чтобы проверить возраст. Для молоденьких продавщиц Итон-Уика — их прекрасным принцем на белом коне, кому не жалко продать бутылку для его друзей. Мальчики так много учатся, не продохнуть. Красивый, богатый, галантный, — Том прекрасно знал те свои качества, перед которыми не могла устоять ни одна девица. Он больше не был пришлым блудным сыном, но богатым наследником, пережившим безмерное горе. Каждая из них была уверена, что как только он подрастёт, то приведёт за собой в лучшую жизнь. Том же просто с ними самозабвенно трахался, чтобы снять напряжение и выплеснуть своё всепоглощающее презрение к миру. Его забавляло, как быстро они оставляли все свои надуманные правила приличия, если сказать верные слова и мило улыбнуться. Но, памятуя свои прошлые ошибки, он не забывал о презервативах. Однако это не значит, что он превратился в опустившегося безмозглого пропойцу: Том честно выполнял все задания, ходил на тренировки, вскакивал чуть свет на построения и отсиживал каждую утреннюю службу. Его по-прежнему ставили в пример остальным. Он был уверен, что качество его учёбы никак не страдает, ведь отметки оставались теми же. А выяснилось, что ему завышали баллы из жалости, и от омерзения ему хотелось опрокинуть тяжёлый старинный стол прямо в лицо преподавателю. — Признаться по правде, — продолжал «клюв». — Мне даже хотелось порвать Вашу работу перед всем классом, как в старые добрые времена. Но, думаю, это всегда можно устроить, если Вы не возьмётесь за ум. — Я Вас понял, сэр, — со злостью в голосе ответил Том. — Ну-ну, не нужно сердиться. Вы, конечно же, правы, Ваши работы стоят на голову выше Уилбрука. Но всё же Вы находитесь на разных уровнях. Он и мечтать не может о том, чтобы попасть в «Поп». — Подождите, сэр, Вы хотите сказать… — Да, вопрос Вашей номинации в «Итонское сообщество» всё больше ставится под сомнение среди преподавательского состава. Конечно, Вы были образцовым колледжером бóльшую часть времени, но всё же редкий поппер имеет в своём послужном списке публичную порку. Или Вы уже запамятовали, мистер Риддл? Может, мать и вылечила шрамы на его спине своими волшебными припарками и примочками, но бадьян не смог дотянуться до его гордости. Раны на ней снова вскрылись, и её кровь неприятно горчила у него на языке.