Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— Что скажете, мистер Риддл? Яркое летнее солнце заливало ослепительным светом ателье лучшего портного Йорка. Том крутился перед зеркалом, рассматривая новенький жилет с серебряными пуговицами. В расход пошло чёрное бархатное платье старухи Мэри, которое она надевала только на торжественные похороны знати. К удовольствию Тома, её собственное погребение в прошлом году сопровождали лишь редкие вымученные всхлипы прислуги, боявшейся лишиться работы с новой хозяйкой. Риддлы прожили поистине малопримечательную жизнь: недостаточно родовитые для высшего общества, куда безуспешно стремились попасть, недостаточно приветливые со своей ровней — на всём Острове не нашлось ни одного человека, который бы искренне хотел проводить их в последний путь. Если смотреть на вещи объективно, а не через кривую призму Итона, быть лендлордом, пусть и деревни, — вполне себе достижение. Но между джентри и пэрами по-прежнему сохранялась труднопреодолимая пропасть. С возрастом Том понял, что хоть деньги и открывают многие двери, заработать их может любой дурак, а сохранить и подавно. Власть, имя, связи и титул гораздо ценнее, и не окажись один из бесконечных Томасов Риддлов прошлых веков в нужное время в нужном месте с нужными людьми, не видать последнему Томасу Риддлу никаких богатств. В отличие от своих никчёмных родственников, в свои семнадцать лет Том уже научился всё это обретать. Несведущим обывателям со стороны могло показаться, что поппер — это нечто вроде лакея, мальчика на побегушках у декана. Нет, то удел неудачников из «Отбора шестого класса» — просто учись лучше всех, и в блоке В тебе разрешат пришить серебряные пуговицы к жилету, указывать соплякам на их плохо заправленные рубашки и шакалить в коридорах в поисках тех, кого вызывают к декану за провинность. Настоящая власть приходит вместе с жилеткой, которую счастливчики, торжественно получившие бразды правления лично из рук выпускников «Итонского сообщества», выбирали на свой вкус, а не по форме. Если «Отбор» был Сенатом итонских патриций, то «Поп» — Пантеоном. Свою жилетку Том решил сшить из похоронного бабкиного бархата и отстрочить кожей медянки. Пару змей он собственноручно поймал — и освежевал — в Хэмпшире, когда гостил в загородном поместье у одного из «мокрых» бóбов. Раунтри, то есть лорд Раунтри, пригласил старших гребцов отметить, что их «восьмёрка» пришла первой в летнем заплыве. Кем был бы Том, если бы отказался от социального сборища с оппиданами. Может, им не хватило ума получить Стипендию короля, но удельное число титулов на душу населения среди них было несравненно выше. — Хм, — придирчиво всмотрелся в отражение Том, — Вам не кажется, что надо ещё немного подогнать в поясе? Портной подошёл ближе: — У Вас очень широкие плечи, — вытащил он булавку из подушечки на запястье. — Смотрите, если я ушью вот здесь, — защипнул он немного ткани на талии, — то бархат начинает сборить на груди. Том нахмурился: — А как справляются остальные? — в спокойном тоне прозвучали жёсткие нотки. — Можно подумать, я один на всё королевство занимаюсь греблей. — Хм, — убрал портной булавки и медленно обошёл Тома. — А что, если… — принялся он защипывать ткань тут и там, напевая себе под нос. — Ай! — резко вздрогнул Том от неосторожной булавки, впившейся в его подмышку. — Простите, мистер Риддл! Не сказать, конечно, что чёрный хорошо сочетается с коричневой чешуёй, но не изысканные сочетания двигали членами «Итонского сообщества», когда они выбирали ткань на свою жилетку в условиях жёсткого нормирования. Это был символ, такой же, как фиолетовый бархат новёхонькой короны Британской империи и крест на скипетре Святого Эдуарда, и каждый поппер вкладывал в него свои смыслы. Чёрный бархат для того, кто приручил смерть и возвысился над своим родом, и кожа самой редкой змеи Англии для того, кто единственный может заставить её сделать всё, что Том пожелает, — даже мучительно умереть под шипящие крики о помощи, которые больше никто не услышит. — Думаю, вот так будет хорошо, — наконец произнёс портной. — Посмотрите на спину, мистер Риддл. Том послушно встал спиной к зеркалу и обернулся. — Я распущу немного вот здесь, — указал портной между лопаток, — и добавим вставку, которая будет собираться и растягиваться, чтобы не стеснять Ваши движения. Хотите, её из бархата или кожи? У меня ещё немного осталось. — Из кожи, — довольно улыбнулся Том, представляя окончательный вид. Ну и что, что под «хвостами» и мантией никто её не увидит. Главное, что это известно ему. — Хорошо, будет готово, — обернулся портной на стену, где висел дешёвый отрывной календарь, — к пятнице. Я могу послать жилетку почтой, но, если Вас не затруднит, лучше, чтобы Вы снова зашли лично, чтобы убедиться, что всё хорошо сидит. — Конечно, — кивнул Том. — Без проблем. Увидимся в пятницу, мистер Малькольм, — осторожно снял он жилетку и передал портному. — Хорошего дня. На улице стояла невыносимая жара. Стоило ему выйти из ателье, как под палящим солнцем по шее и лицу скатились бусинки пота, и даже закатанные рукава рубашки не помогали охладиться. Поможет, конечно, опущенная крыша его «Бентли», но до мотора ещё надо было дойти. Том припарковался достаточно далеко, чтобы портной не заметил, что он тратит не положенный ему бензин. Летние каникулы означали для Тома восемь недель свободы. Свободы от расписания и свободы распоряжаться своим временем по своему усмотрению. Свободы от нормирования и свободы тратить свои силы на собственное благо, а не во имя Общего Дела. Свободы от пресмыкательства и свободы вести себя так, как ему заблагорассудится. В Доме Риддлов он стоял выше всех, и не было никого, кто смел ему указывать. Возможно, именно поэтому Том возвращался в Литтл-Хэнглтон, несмотря на всё презрение к этому месту и горечь унизительных воспоминаний. Здесь он избавился от кандалов родственных уз, и только здесь он мог нестись со скоростью ветра по дорогам места, забытого и немцами, и Короной, и Богом. Бензин был разрешён лишь на крайние нужды: врачам, фермерам, военным. Его красили в красный цвет, и если в этом захолустье всем было плевать, то в Лондоне и окрестностях его щеголеватый «Бентли» уж точно остановят патрульные. Повтори Том судьбу Ивора Новелло, не видать ему никакого «Попа», а то и вовсе Итона. — Здравствуйте, мистер Риддл! — поприветствовал Тома Брайс, когда он въехал на подъездную дорогу. — Привет, Брайс, — перепрыгнул Том через дверь, не потрудившись её открыть. — Не помоешь мотор? — Конечно, сэр, — улыбнулся садовник. Может, молодой мужчина и не мог оставаться шофёром после своей травмы на фронте, но Том позволял ему небольшие поездки по холму, на котором стоял Дом Риддлов, и по деревне по мелким поручениям. Брайс обожал моторы, а Тому нравился Брайс. Больше всего в тех, кто стоит ниже него, Том ценил преданность. Садовник должен ему по гроб жизни за то, что на него не повесили убийство Риддлов. Но вместе с тем Том понимал, что никто не любит быть никому должным, а надежда на награду куда более продуктивна, чем страх перед наказанием. Опыт Итона научил его, что самыми жестокими фагмастерами становятся те, над кем, будучи фагом, издевались изощрённее всего. В какой-то мере ему нравилось играть роль великодушного хозяина. По крайней мере до тех пор, пока ему не исполнится двадцать один и он не станет распоряжаться своим наследством сам, без опекуна-поверенного. Ко всему прочему, найти прислугу в йоркширской глуши в военное время по-прежнему было трудно, и на всякий случай Том стремился сохранить со всеми хорошие отношения. Именно его работники доставали для него в деревне выделенный фермерам бензин. — Мисс Уайт, — обратился Том к экономке в вестибюле, — велите подать чай в мой кабинет. И пусть вместо чая будет лимонад со льдом. — Как скажете, мистер Риддл. — И не смейте меня беспокоить, — бросил он через плечо и принялся подниматься в свою спальню. — Я сам спущусь, когда захочу. Теперь Том занимал покои четы Риддл. Ему не терпелось провести в них ремонт, но прислуга займётся этим, когда он уедет в школу. Зелёные обои его старой спальни были куда приятнее глазу, чем дедовские тошнотно-бежевые, но он не собирался ютиться в каморке, если может занять лучшие комнаты. Оставалось придумать, что делать с покоями старухи: с одной стороны, он мог бы сломать стену, и его комната станет размером с квартиру (а то и несколько), в которой он жил в Лондоне. С другой, он пока не знал, на ком женится, и всегда оставалась вероятность, что ему захочется выслать свою жену подальше. Благовоспитанные девицы: сёстры, кузины, подруги детства его однокашников — навевали на него тоску, но мало какой социальный лифт сравнится по эффективности с браком. — Так, посмотрим, — пробормотал Том себе под нос, снимая замок со своего сундука. Он достал несколько ветхих на вид книг и небольшой деревянный ящик, ответивший ему тихим звоном толстого стекла. Том открыл крышку, и в солнечном свете блеснули десятки пыльных пузырьков разных форм и размеров. Он вытащил один из них и поднял на свет, покачивая вязкую полупрозрачную жидкость. — Фу, ну и гадость, — скривился он. — Посмотрим. Слизь флоббер-червя… Том быстро перелистывал страницы и сверял содержимое аптечки матери со старыми волшебными учебниками. Он и сам не знал, что искал. Ему нужно было избавиться от нового капитана школы — Уильяма Хастингса. Подонок обошёл его на повороте, пока Том позволил себе отвлечься и дать волю эмоциям. Конечно, оставались Постная и Летняя половины, и поменять капитана школы после каникул было обычным делом. Однако Том не мог пустить всё на самотёк, тем более если его противник — мастер по вылизыванию до скрипа морщинистого старого очка их декана и явно своего не упустит. Хастингс оказался самой настоящей тёмной лошадкой. Он неплохо учился, но его успехи не были действительно выдающимися. Он занимался спортом — кажется, регби? — но никогда не выступал в первом составе за честь школы. Он не блистал в кружках и внеклассной деятельности. Однако каким-то непостижимым образом именно его назначили капитаном школы, хотя Том прекрасно знал, что декан всё ещё хорошо к нему относится, несмотря на случай с поркой. Стало быть, недосмотренным талантом Хастингса были либо связи, либо подхалимство, и в обоих случаях, если Том хочет заполучить положенный ему титул, ему нужно было действовать наверняка. — Гной бубонтюбера… — бормотал он под нос, полный пыли от ветхих книг. — Так… «Это растение высоко ценится за свои выраженные целебные свойства, в первую очередь благодаря способности эффективно бороться с угревой сыпью и воспалениями кожи», — водил он пальцем по строчкам и приговаривал вслух. — Так, ну это неважно… Ага! «Однако при применении в неразбавленном виде представляет серьёзную опасность: его концентрат может вызывать химические ожоги, повреждая кожный покров подобно кислоте…» Подняв глаза к потолку, Том принялся обдумывать прочитанное. Затем отставил флакон в сторону. Он решил, что гной мог бы пригодиться, если не попадётся ничего лучше — ожоги будет сложно объяснить, но, в целом, можно что-нибудь придумать. Однако его целью было найти нечто, что сделало бы Хастингса невменяемым. Том знал наверняка, что подобные составы, а может, даже просто растения, существуют, ведь каким-то же образом его матери удалось закадрить его отца так, что он напрочь забыл про свою невесту, как её там, Севилию? С тех пор как в конце Летней половины декан пригласил всех (четверых) колледжеров, попавших в «Поп», в свой кабинет и объявил нового капитана, Том провёл немало часов в поисках плана. Больше всего ему, конечно, хотелось убить Хастингса. Задушить голыми руками. Перерезать горло своим армейским ножом, наслаждаясь булькающими звуками. Забить ногами, пока тот не начнёт кашлять кровью. Накачать его комнату фосгеном и сутки наблюдать, как его лёгкие становятся бомбой замедленного действия перед мучительным концом. Прострелить коленные чашечки винтовкой и любоваться его агонией. К сожалению, всё это сейчас было под запретом. Хастингс не одинокая, никому не нужная миссис Корриган. Его родители позаботятся о том, чтобы сам Шерлок Холмс, если потребуется, занялся расследованием. Даже воспользоваться помощью гадюки, скорее всего, вызовет лишние вопросы — ну, действительно, какова вероятность, что молния ударит дважды в такое дерево? Поэтому любые физические увечья и труднообъяснимые смерти Том решил оставить на самый крайний случай. Вздохнув, он вернулся к ящику и поднял следующий пузырёк: — Магниевое молочко… — снова листал он страницы книг. — Ха! Нет, ну я, конечно, хочу, чтобы Хастингс просрался, но для этого мне не нужно волшебное слабительное!

***

— Господь всемогущий, — простонал один из кадетов «Райфлз», оттягивая воротник своего кителя. — Мы тут все сваримся, пока начнётся построение. — Не гневи Бога, Уиллоби, — отчитал его Грейам, сидя на траве и спешно наматывая портянки. — Тебе всего-навсего надо пройтись по плацу, а наши сейчас сидят во всём этом где-то в окопах под пулями и не ноют. Первая неделя учёбы встретила их духотой и пеклом, несмотря на ранний час. Стояла удивительная для сентября жара, которую лишь усугубляла военная форма. Но пусть в словах Грейама и была доля здравого смысла, вряд ли солдатам в окопах приходилось носить тяжёлые фуражки. Том прямо-таки кожей чувствовал, как его волосы становятся тяжелее от пота. Казалось, стоит её снять, и от головы повалит пар. — Утречко, джентльмены, — ухмыляясь, гаркнул приближающийся к ним Мэйсон, залихватски и совсем не по протоколу забросив винтовку на плечо. — Вы чего развалились? До построения всего ничего. — Поднимайте свои задницы, сержант уже точит зубы, — весело подхватил Раунтри. — Может пожевать кого-то ещё, — усмехнулся Том, опираясь на приклад поставленной дулом к земле винтовки. — На построении делать нефиг. Или вы за лето всё забыли? На пле-е — чо! Шагом — марш! — Это если Грейам совладает с портянками, — заржал Уиллоби. — Вам легко говорить, — буркнул угрюмый колледжер. — Мне достался совершенно бестолковый фаг. — Это просто ты бестолковый «хозяин», — хлопнул его товарищ по спине. — Учись дрессировке. — Не знаю, что насчёт толковости, но давайте согласимся, что самый красивый фаг достался Риддлу. За мальчиками из блока F шла настоящая борьба. Каждый стремился урвать себе самого красивого. Кто-то, потому что для них это действительно важно, но для Тома это была лишь задача распределения ценных ресурсов. Красивый фаг — это символ власти на этой странной изолированной планете, а ещё отличная валюта среди тех, для кого деньги были так же обыденны, как воздух и вода. — Кто бы сомневался. Не мальчик, а херувим с полотна Боттичелли. А мой как будто выкатился из свинарника, — посетовал Уиллоби. — Да как с картинки! Ох уж эти кудряшки… — вздохнул Мэйсон. — Пришлёшь мне его, когда тебе надоест совершенство? Том закатил глаза: — А ботинки мне кто будет чистить? — Я тебе их сам вылижу, если надо. Тебе что, жалко, что ли? Он просто посидит у меня на столе да покрасуется. В приятной глазу обстановке и учится лучше. Вместо ответа Том лишь окинул его выразительным взглядом. — Я верну тебе его в первозданном виде! Ещё и отдам свою булочку с чая. — Прекрати, он мой, — продолжал Том набивать цену своему имуществу. — Вы гляньте, у Риддла проснулись отцовские чувства. — Не отцовские, а собственнические. Это другое заболевание. — Кстати о заболеваниях, у кого есть закурить? Началась привычная возня с портсигарами, спичками и щелчками зажигалок. Том вставил сигарету в рот, снова опёрся на свою винтовку и принялся свободной рукой шарить в кармане. Раунтри протянул руку с горящей зажигалкой к его лицу. Пока Том затягивался, тот заявил: — Кстати, Риддл, меня тут Хелен спрашивала о тебе в письме. — Да ну? — довольно улыбнулся Том, выпуская дым. — Всё забыть не может ваши танцы и разговоры за лимонадом в Хэмпшире, — хмыкнул малолетний лорд. — Я крайне польщён, — Том, в свою очередь, забыл, о чём они разговаривали, но с напускной скромностью опустил взгляд. — Передавай ей от меня самый пламенный привет. Расположить к себе девушку много ума не надо. Достаточно загадочно улыбнуться и сделать вид, что тебе страсть как небезразличны её надуманные проблемы и поверхностные размышления. В мире, где женщина — нечто среднее между ребёнком и мебелью, хватит пары сочувствующих слов, чтобы она упала к твоим ногам. Особенно если эти ноги обуты в начищенные дорогие ботинки. Хелен, кузина Раунтри, была тупая, как пробка, но очень хороша собой. Так что для того, чтобы она стала смотреть на Тома взглядом голодной собаки, ему даже не нужно было ничего говорить. Ей хватило того, что он просто внимательно её слушал и не сводил с неё глаз, пока, чтобы как-то себя развлечь, представлял, что затыкает её тупой поток мыслей своим членом между её пухлых губ. Вторым, и куда более важным, достоинством леди Хелен Уинтермир был её титул учтивости виконтессы. Будучи единственным ребёнком своего отца, графа Эджуотер, однажды она станет графиней, а сколько найдётся женщин-пэров? Разве что принцесса Элизабет, и пусть они с Томом были одногодками, он всё ещё не был до конца уверен, готов ли стать на всю жизнь принцем-консортом и оставаться на вторых ролях. Единственным недостатком обхаживания Настоящих Леди было то, что их нельзя быстро затащить в постель. В отличие от престарелых вдов и малограмотных продавщиц, их путь в неё лежал через церковь и венчающего их пастора. Какая пошлость. — Хочешь, я спрошу у неё, могу ли дать ей твой адрес? — Чтобы он ей написал на надушенной бумаге? — встрял Мэйсон. — Не забудь приложить локон волос для её медальона, — весело добавил Уиллоби. Все четверо «Райфлз» дружно заржали. Том лишь иронично приподнял бровь. — Вам бы самим не помешало обратить внимание на женщин, — насмешливо заявил он. — Не всё же бегать за маленькими мальчиками. — Чёртов извращенец, — издевательски протянул Мэйсон, но в его словах была лишь доля шутки. — Кстати об извращениях, — поспешил сменить тему Грейам. — Кто-нибудь понял, каким образом Хастингс стал капитаном школы? — Понятия не имею, — фыркнул Уиллоби, выпустив облако дыма. — Ты прав, вот где перверсия. — Подумаешь, — пожал плечами Раунтри. — Не думаю, что он протянет дольше одной половины. Среди наших уже вовсю слухи, кого поставят на место капитана оппиданов в Постную половину, а от Михайловой прошло всего три дня. — Ну не знаю, — пожал Грейам плечами с зажатой в зубах сигаретой и наконец-то принялся зашнуровывать ботинки. — Раз Хастингс вылез из ниоткуда, то ему вполне может хватить настойчивости и сил там задержаться. Том непроизвольно стиснул зубы: услышать подтверждение собственным гадким мыслям было неприятно. Утешала лишь мысль, что у него есть чёткий пошаговый план. И сейчас он был на этапе дрессировки своего фага, чтобы перейти к его осуществлению. Однако ему не пришлось ничего добавлять, как Грейам продолжил: — Капитанство — это всего лишь бюрократический титул. Мы все прекрасно знаем, у кого настоящий авторитет. На Тома посмотрели четыре пары глаз, в ответ на что он ухмыльнулся одним уголком губ и снова затянулся. — Ага, у него все старосты подпрыгивают от одного движения брови. — Эх ты, Мэйсон, — притворно пожурил своего товарища по «Попу» Том. — Болтун — находка для шпиона. — То же мне секрет полишинеля, — хмыкнул Уиллоби. — Пока капитаны двигали стулья на прошлое Четвёртое, чья лодка первая добралась до клубники? — Самая достойная! — рассмеялся Раунтри, с которым они вместе в процессии гребли в «Принце Уэльском». — Достойная? — протянул Мэйсон. — Да просто Риддл, как обычно, так посмотрел, что остальные решили: пусть уж он первый, лишь бы не связываться. — Вот именно, — подхватил Уиллоби. — У кого-то медаль на груди, у кого-то титул, а у кого-то — брови, от которых даже капитан школы стул подаёт. — И винтовку несёт, — добавил Раутри, делая очередную затяжку. — Всё, хватит, — Том отмахнулся, но в уголках рта мелькнула довольная улыбка. — Ещё начнёте меня превозносить, а я зазнаюсь. — Поздно, — заметил Грейам и посмотрел на него снизу вверх с сигаретой в зубах. — Ты зазнался, когда твой фаг подал тебе чай ровно в тот момент, когда ты о нём подумал. — Это называется хорошо выдрессированный кадр, — парировал Том. — Или подданный, — вставил Мэйсон. — Или верноподданный, — уточнил Уиллоби, глядя на Тома с лёгким прищуром. — Ну так и что, — Грейам встал, отряхивая задницу от травинок. — Построение через минуту, джентльмены. Предлагаю встать в строй за нашим единственным настоящим командиром. — Командиром? — усмехнулся Мэйсон. — Не просто командиром. — Верно, — подхватил Раунтри, расправляя плечи и забрасывая винтовку на плечо. — После Вас, Лорд Волдеморт, — жестом показал он в сторону плаца и сделал полшага назад, уступая дорогу. За доброй насмешкой отчётливо слышалось истинное уважение, то самое мальчишеское почтение, где за шуткой скрывается настоящее признание власти. Том, не удостоив их ответа, лишь медленно затянулся, затянулся в последний раз, щелчком отбросил бычок в росистую траву и сделал шаг по направлению к плацу, а остальные, всё ещё ухмыляясь, двинулись за ним.

***

— Достопочтенные сэры! — вскочил на стул Хантингтон-Уитли и гаркнул, перекрикивая гул разговоров и громкую музыку патефона. — Минутку внимания, — постучал он вилкой по бокалу с шампанским. Голоса стихли. Несколько дюжин голов повернулись в его сторону со всех концов большого зала. Этой ночью Дом Риддлов напоминал утреннюю службу в Итоне: колледжеры, «Поп», оппиданы, «мокрые» бóбы, несколько «сухих», пара младшеблочников и даже случайные ученики Харроу и Чартерхауса — все, кого родители отпустили отпраздновать Новый год в Северный Йоркшир. Слухи о вечеринке разлетелись далеко за пределы блока В, и впервые в истории своего существования Литтл-Хэнглтон жаждала посетить вся Британия. Том решил с размахом отметить день, наутро после которого ему нужно будет явиться в военкомат. — Я не стану тратить ваше время на высокопарные речи, их вы послушаете в Бекинтоне в начале Постной половины, — по залу пронеслось несколько смешков. — До нового года, в котором многие из нас откроют новую, ещё более увлекательную главу наших жизней, остались считанные минуты, — продолжал Хантингтон-Уитли. — Но прежде чем мы в него ступим, давайте ещё раз поднимем бокалы за здоровье нашего нового капитана школы. Комната разразилась аплодисментами и звоном хрусталя, все кричали и улюлюкали. Том широко улыбнулся, поднимая бокал, и обвёл хозяйским взглядом зал. Сегодня они счастливы встретить с ним Новый год, а уже скоро будут благодарить Судьбу за то, что он милостиво позволил примкнуть в ряды его приспешников. — Ура! — С днём рождения, Риддл! — Да здравствует лорд Волдеморт! — За капитана школы! Шампанское лилось рекой. С тех пор, как союзники освободили Францию, его можно было купить почти без проблем, не считая высоких цен из-за ажиотажа и таможенных сборов. У какого-то бедолаги из Эссекса нашли почти тысячу бутылок в погребе — потянет на 10 тысяч фунтов (целое состояние!), — и за это его несколько месяцев полоскали в газетах: украл ли он их? Не оплатил пошлину? Вместе с шампанским, в отсутствие блокады умирающей немецкой армии, в магазинах стали появляться и кальвадос, и коньяк, и даже ром, который прежде берегли для армейского пайка. Победа союзников стала вопросом времени, и каждая капля выпитого алкоголя помогала попробовать на вкус скорую беззаботную жизнь: без страха, без взрывов, без заколоченных окон, без продовольственных карточек. Плохая новость — Том не выиграл стипендию Ньюкастла, несмотря на свой статус главного фаворита. Помимо привычной дозы тщеславия и подтверждения собственной гениальности, она должна была стать инвестицией в те ящики шампанского, что сейчас медленно, но верно иссякали в погребе. Хорошая новость — мистеру Элдриджу было совершенно плевать, куда Том тратит своё состояние, а сам поверенный весьма ловко управлял делами деревни (что было в его интересах, ведь он брал процент за работу). По большому счёту, единственным неудобством отсутствия стипендии стал досадный удар по самолюбию Тома. Но это никак не повлияет на его поступление: экзамены в Оксфорд он сдал с блеском, собеседования уже были назначены, а новоприобретённый статус капитана школы в Крайст-чёрч будет цениться куда выше, чем стипендия. Поступай он в Бейлиол-колледж, тогда, конечно, другое дело. Именно поэтому в прошедшую половину Том куда больше сил уделял своим лидерским навыкам в «Попе», исполнению капитанского мастер-плана и подлизыванию «клювам» и наставникам, чем изучению слова Божьего для теологического экзамена на стипендию. Том, конечно, не мог да и не хотел искренне порадоваться за Грейама, но не подал виду и благодушно поздравил своего будущего приспешника — лауреата Ньюкастла. Как будущий лидер, Том понимал важность поощрения, а также высоко ценил то, что ему без большого труда удалось окружить себя лучшими из лучших, самыми светлыми умами Империи. Далеко ли он уедет, если вокруг него будут виться одни идиоты? Нет, дураки полезны в общей массе, и любой уважающий себя правитель это понимал, позволяя Министерству информации пускать в эфир отупляющие радиопередачи. Однако ближайший круг должен быть безупречен. К тому же выяснилось, что стипендию выплачивают не разом, а частями в течение всех половин, и при нынешних расценках на шампанское это попросту смешно. — Десять! — выдернули Тома из размышления громкие голоса. — Девять! — раздался очередной хлопок пробки шампанского. — Восемь! — Хантингтон-Уитли спрыгнул со стула. — Семь! — послышалось шипение бог знает откуда взявшихся бенгальских огней. — Шесть! — прозвенел разбивающийся о пол бокал. — Пять! — кто-то подбросил в воздух конфетти. — Четыре! — покатилась куда-то в угол пустая бутылка. — Три! — парни ритмично затопали ногами. — Два! — пластинка в патефоне доиграла, и теперь из него доносился только пустой, глухой скрип иглы. — Один! — казалось, вся комната дружно затаила дыхание. — С НОВЫМ ГОДОМ! — прокричали в унисон гулкие юношеские голоса, и раздался звон чокающихся бокалов. Большие напольные часы отбили двенадцать. Наступил 1945-й год. Том залпом выпил свой бокал, загадывая желание, и поставил его на деревянную консоль, лакированное дерево которой отражало огни люстры и пламя свечей. Комната слегка кружилась у Тома перед глазами. Ему нестерпимо хотелось отлить. Слегка покачиваясь, он начал прокладывать себе путь к коридору, на ходу похлопав по спине пару попперов. Возле двери он остановился возле горничной. — Джулия, вынеси из погреба ром и бренди да подай оставшиеся закуски в бильярдной, — отдавал распоряжение Том. — И на сегодня всё. Не забудь про шампанское для прислуги! — Да, с’р, — кивнула горничная. — Ещё раз сп’сибо, сэр. — Отмечайте сколько хотите, завтра у всех выходной. — Большое сп’сибо, сэр, — улыбнулась молодая женщина. — Я пойду? — Ступай, — махнул Том и продолжил свой путь к туалету. Прицелиться в унитаз оказалось труднее, чем он рассчитывал. Пол качался, кольцо шло волнами, и даже холодный кафель плитки на стене, к которой он прислонился виском, не помогал собрать мысли воедино. Но ему всё же удалось попасть. Скорее всего. Наверное. Это проблема какого-то другого дня. Том помыл руки и заодно побрызгал лицо холодной водой. Не помогло. Празднования начались с самого утра. Его день рождения плавно перешёл в Новый год, и остаётся только гадать, сколько вслед за этим утекло алкоголя. Том решил, что туман в голове помогут развеять холодный зимний воздух и горячий кончик сигареты, но, достав портсигар из внутреннего кармана, обнаружил, что тот пуст. Сперва тяжело вздохнув, Том быстро воспарял духом и вспомнил, что как раз на прошлой неделе пришла посылка из табачного магазина в Бирмингеме, где всё ещё оставались «Пэлл-мэлл». Одна пачка точно лежала в его спальне на прикроватной тумбочке. Возможно, парочка найдётся и в кабинете, но, взвесив все риски, решил, что пусть спальня и дальше, зато сигареты там будут наверняка, а делать потенциально лишний крюк в кабинет он не готов. Ступеньки на второй этаж казались бесконечными. «Их всегда было так много?» — подумал Том, почти всем весом опираясь на перила. Ощущая себя по меньшей мере Джорджем Мэллори, он добрался в свою спальню, схватил заветную красную пачку с тумбочки и мысленно порадовался, что находится в своём захолустье, а не в Италии. Не желая снова встречаться со ступеньками, он отправился на балкон на втором этаже, попутно засовывая сигарету в рот. Открывая дверь спальни, он занёс палец на колёсико зажигалки, но не успел им чиркнуть, как во что-то врезался. — Какого… — прохрипел Том, почти подавившись сигаретой. В полумраке маленького закутка коридора он рассмотрел очертания Хантингтона-Уитли. — Эйч-Дабл-Ю, что ты тут забыл? — О, Риддл! — облокотился тот на стену боком как ни в чём не бывало. Будто в него только не врезался рослый, сильный гребец на голову выше него. — Вечеринка удалась на славу, — словно в подтверждение его слов снизу раздался громкий гогот пары дюжин мужских голосов. Так и не скажешь, что это школьники. — Просто блеск. — Ты не ответил на мой вопрос, — отряхнул Том с груди табак, рассыпавшийся из сломанной сигареты. — Ты от кого-то прячешься? — Нет! Ну… да, — прижался Хантингтон-Уитли спиной к стене, слегка вытянув ноги посреди узкого коридора. — Если подумать, пожалуй, от себя. Понимаешь? — Ничуть, — прищурился Том. Глубокие философские размышления его однокашнику были несвойственны. Гулянки, праздники, выпивка — в этом был весь сын члена парламента. — Можно я кое-что тебе скажу, Риддл? — резко оттолкнулся Хантингтон-Уитли и посмотрел ему прямо в глаза. — Чертовски важное. И ничуть не менее пугающее, — он быстро обернулся через плечо. — Наедине. — Валяй, — с почти вопросительной интонацией протянул Том, приподняв бровь. Коридор слегка покачивался, не знай он, где находится, то мог бы решить, что они на корабле. Хантингтон-Уитли глубоко вздохнул: — Я восхищаюсь тобой. Чертовски восхищаюсь. Ты так умён, просто жуть. Уверен в себе. У тебя всегда наготове подходящие слова, ты всегда собран. Сначала я думал, что завидую тебе… — тараторил он, и его залихватская маска повесы постепенно сползала с его лица, открывая миру до смерти перепуганного мальчика. — Ты ещё более пьян, чем я думал… — пробормотал Том, доставая новую сигарету. — О, не то слово, — глупо хихикнул он. — Но я опьянён… — сделал он глубокий вдох. — Тобой. Наконец-то мне хватило смелости это сказать. — Сказать что? — вставил Том сигарету в рот. — У меня к тебе чувства, Риддл… М-м, Том. Ты мне небезразличен, — на одном дыхании выпалил Хантингтон-Уитли. У Тома отвисла челюсть, и сигарета выпала из его раскрытого рта. Не придумав ничего лучше, он перевёл взгляд на пол и проводил её взглядом, уносимую по коридору лёгким сквозняком. Затем снова посмотрел на однокашника. — Ты охуел? — только и смог выпалить он и, резко схватив Хантингтона-Уитли за руку, рывком втащил его в комнату, толкнул внутрь и захлопнул за ними дверь, навалившись на неё спиной. — Ёбнулся?! — Прости, — виновато потёр тот шею. — Не бойся! Прости. Я знаю, это ужасает… Но я больше не мог держать это в себе. Наше время истекает… — Сколько ты выпил? — медленно повернул Том голову и искоса на него посмотрел. Это далось ему с трудом, как будто вместо воздуха была толща воды. — Ты сам понимаешь, что ты несёшь? Хантингтон-Уитли возвёл глаза к потолку: — О, несомненно, — посмотрел он на Тома. — Это грызло меня месяцами. Возможно, годами… — И ты всё это время молчал? — А что мне оставалось? Это подсудно. И вообще… — лепетал он. — Пока ты не позвонил и не позвал меня к себе в «Дорчестер», я и помыслить не мог, что ты способен не то что принять, но даже допустить возле себя хоть какую-то аморальность. Том слегка скривил верхнюю губу и нахмурил одну бровь: — Только в «Дорчестере»? — он как будто оттягивал самую неприятную для себя часть разговора. — Думаешь, паиньку бы выпороли на глазах у всей школы на площади? Хантингтон-Уитли глупо расхохотался, будто ничего смешнее и в жизни не слышал. Возможно, в его смехе сквозили нервные нотки, но Том был слишком пьян, чтобы знать наверняка. — К тому же, — резко погрустнел его товарищ, — я не мог позволить хоть что-то испортить… — Тогда зачем ты говоришь мне всё это сейчас? — Может, мне больше не предоставится шанса? Что может быть более жалким, чем посылать тебе потом слезливое письмо или искать встречи на улицах? Наше время истекает, каждый пойдёт своей дорогой через несколько месяцев, и… Ну что ж, мне просто нужно было знать. Ты мог бы… Когда-нибудь… Всего на секунду?.. — Эйч-Дабл-Ю, это абсурд, — перебил его Том. — Возможно. Просто скажи мне. Ты когда-нибудь думал, хотя бы раз, как это могло бы быть? — И в голову не приходило. — А теперь? — Это безумие. — Сущее, — горячо согласился Хантингтон-Уитли и сделал шаг к Тому. Отступать было некуда, ручка двери и так впивалась ему в спину. — Я с тобой полностью согласен. Но и волнующе? — Я бы выбрал другое слово. — Какое? Том задумался. Время словно замедлилось, и в пьяном угаре всё стало восприниматься по-другому. Конечно, это было отвратительно, попросту мерзко. Педерастические мысли были обыденным делом в закрытой школе для мальчиков, но Том был уверен, что это не более чем гормоны. Развлекайся они с девками Итон-Уика, как он, им бы и в голову не пришло засматриваться на открытые «жопоморозками» ягодицы младшеблочников. Всё это пройдёт, стоит им оказаться в реальном мире. Главное, что это всё не касалось его. До сегодняшней ночи. — Опасно, — выпалил он. — О, Том, — картинно вздохнул Хантингтон-Уитли. — Всё, что хоть чего-либо стоит в этой жизни, опасно. Ты должен это знать как никто другой. Сердце Тома забилось быстрее. Неужели он как-то узнал его тайны? Пронюхал, почему на самом деле умерла миссис Корриган? Выяснил, что именно свело с ума Хастингса? Не может быть… Кровь шумела у него в ушах, а ладони вспотели. — Можно я тебя поцелую? — вместо того, чтобы обвинить Тома, предъявить доказательства о его преступлениях, которые он ждал, спросил Хантингтон-Уитли. Глаза Тома расширились от удивления, но никакие слова не шли на ум. Он перестал вообще понимать происходящее. — Если ты будешь меня после этого презирать, я всё пойму. Мы просто сделаем вид, что ничего не было. Лишь один раз… — Ты не посмеешь. — Ты уверен? — слегка привстал Хантингтон-Уитли на цыпочки и опустил руку на дверь. По-прежнему с расширенными от недоумения глазами Том слегка повернул голову и посмотрел вбок на бледную ладонь в паре дюймов от своего уха. — Хантингтон… — Лишь один поцелуй. Из любопытства. Молю! — Ты сошёл с ума. — Безусловно, — горячее дыхание опалило ему шею. Том снова повернул голову прямо и слегка опустил взгляд вниз, встретившись с глазами Хантингтона-Уитли, в которых сейчас отражалась почти полная луна. Даже в темноте в них читалось желание, тоска, мольба. Некоторое время Том смотрел на него, пытаясь ухватиться хоть за одну мысль в тумане, который заполонил весь его разум. Где-то на самом его краю он наткнулся на маленький закуток знаний о греческой любви. Они с Хантингтоном-Уитли ровесники, и сейчас это не подходит, но… Но разве в Риме имел значение пол того, с кем совокупляться? Отнюдь. Половой акт был не более чем установкой власти, распределением ступеней иерархии, и против этого Том ничего не имел. Чего нельзя сказать про беглую мысль о том, как чужое говно может коснуться его члена. — Слушай, Эйч-Дабл-Ю, — начал он, потянувшись к ремню. — Целовать я тебя не собираюсь. В освещённых луной глазах отразилось горькое отчаяние. — Но ты можешь проявить свои чувства по-другому, — лязгнула пряжка. Хантингтон-Уитли посмотрел вниз и сделал полшага назад. Затем поднял вопросительный взгляд на Тома. В ответ его губы растянулись в ухмылке: — Всё, что хоть чего-либо стоит в этой жизни, опасно, — напомнил ему Том. — Можешь встать на колени и исполнить своё самое сокровенное желание, — медленно расстёгивал он пуговицы на своих брюках. — Не упусти свой шанс, пока лорд Волдеморт добрый, — пошарил он за спиной. Раздался скрип ключа в скважине и щелчок замка. Хантингтон-Уитли тяжело сглотнул, как будто решаясь переступить невидимую черту, и медленно опустился на колени. Его движения были неловкими, неуверенными, словно он касался чего-то ядовитого и священного одновременно. Пальцы дрожали, скользили по ткани, оставляли на коже его бёдер горячие липкие следы, и эта осторожность только сильнее подчеркивала тишину между ними, где слышалось лишь их прерывистое дыхание и далёкое эхо музыки и смеха с первого этажа. Том не знал, чего ожидать, — ни одна женщина в его жизни не снисходила до фелляции. Первое прикосновение было словно разряд тока. На долю секунды ему хотелось закричать и всё прекратить. Внутри всё сжалось от нового ощущения. Его тело реагировало само по себе, без его разрешения, и это раздражало почти так же, как и волновало. Мышцы в груди и животе напряглись, Том почувствовал, как собственное дыхание стало медленнее, тяжелее, как будто мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Но чем дольше это продолжалось, тем громче протестовал его внутренний голос. Он ощущал каждую секунду, что перед ним — мужчина, и это сбивало ритм, отвлекало, портило то неописуемое удовольствие того, насколько сильно он властвовал над другим человеком. Но Том никак не мог отвлечься от грубых рук на своей коже, от низких мужских стонов в своих ушах, от колкой щетины, царапавшей его бёдра. Изо всех сил он старался держаться за пьянящее чувство своего величия, но всё это не позволяло полностью ему отдаться процессу. Сжав кулаки, Том крепко зажмурился, и перед глазами всплыла девушка из старой газеты. Он представлял, что колкая щетина — это её кудрявые волосы, ставшие жёсткими от морского солёного ветра.

***

— …Очень хорошо. Если ни у кого больше нет вопросов, думаю, на этом наше собеседование подошло к концу? — сухонький старик в твидовом костюме обвёл взглядом своих коллег, каждый из которых кивнул в ответ и вернулся к своим бумагам. — Спасибо за Ваше время, мистер Риддл, — протянул он руку. — О результате с Вами свяжутся в ближайшие дни. Том пожал руку старику: — Большое спасибо, профессор Олбрайт, — скромно улыбнулся он. — Для меня большая честь с Вами познакомиться. Он прошёл вдоль длинного стола, чтобы лично попрощаться с каждым из профессоров. Вскоре после недолгого раунда благодарностей и пожимания рук, Том, наконец, покинул тёмный кабинет с выцветшими обоями и красным ковролином и отправился на промозглую улицу. Собеседование в Крайст-чёрч прошло как нельзя лучше. Том с блеском ответил на все вопросы и сумел вовлечь профессора в небольшие дебаты о параллелях распада Римской империи и надвигающегося кризиса в Британской. Ему удалось даже рассмешить всю комиссию старых хрычей шуткой про неумение Нерона воспринимать критику. В общем, Оксфорд — жди! Засунув руки в карманы пальто, Том быстро шёл к станции. У него было замечательное настроение. Не сказать, что он сильно удивился своему успеху, в нём он ничуть не сомневался, но ничто не сравнится с бегущими по венам адреналином и радостным предвкушением, когда всё складывается так, как задумано. Если бы не его статус и возраст, на перрон он бы нёсся вприпрыжку, как детсадовец. До следующего поезда в Лондон оставалось пятнадцать минут. На улице светило слабое мутное солнце — предвестник весны, и Том решил скоротать время на платформе вместо тёмного вокзала. Сегодня его не раздражали даже крикливые птицы. А вот шумные парни в формах разных публичных школ — да. Поэтому Том отправился в дальний конец путей, оставив своих конкурентов, во всех смыслах, далеко позади. На деревянной скамейке в самом начале платформы сидела девушка. Золотые блики путались в её густых каштановых кудрях. В отличие от искусственно завитых на бигуди ровных локонов, они торчали во все стороны, и даже лёгкий пахнущий капелью ветер, казалось, спотыкался о них, не в силах заставить их развеваться. Она держала во рту незажжённую сигарету без мундштука, которым пользовались все Благовоспитанные Леди, и судорожно рылась в своей сумочке. На ходу доставая серебряную зажигалку из кармана, Том присел на свободный конец скамейки. Он разжёг огонь и слегка наклонился к девушке: достаточно близко, чтобы рассмотреть на её носу бледные после долгой пасмурной зимы веснушки, достаточно далеко, чтобы она не испугалась его присутствия. Том протянул руку и поднёс зажигалку к её лицу: — Вам помочь? Слегка вздрогнув от неожиданности, она подняла на него глаза — большие, тёплые, карие, с золотистым отблеском, как в её волосах, в обрамлении таких густых чёрных ресниц, что им не требовалась отвратительная комковатая тушь, — и тут же вернула себе самообладание, вежливо улыбнувшись лишь самыми уголками губ. Она зажала сигарету между указательным и средним пальцем и наклонилась к огню. — Спасибо, — выпустила она облако дыма, смешивающегося с паром изо рта, и улыбнулась шире. Том последовал её примеру и тоже прикурил: — Рад помочь, — улыбнулся он в ответ, нарочно не сводя с неё глаз. От него не укрылось, что её и без того покрасневшие от холода щёки стали чуть ярче. — Какая сегодня чудесная погода, — через некоторое время нарушил молчание Том. — Кажется, я уже и забыл, каким бывает солнце. — Просто восхитительная, — согласилась девушка. — А какой воздух! Обожаю свежий запах начала весны. — Я тоже, — снова затянулся Том. — Но всё же самый любимый у меня другой. — И какой же? На мгновение Том задумался, потому что честно на это он ответить не мог, если не хотел, чтобы она в тот же час сбежала в ужасе. — Бензина, — почти честно ответил он. — Когда заливаешь его в бак мотора, лишь эта канистра отделяет тебя от того, чтобы нестись, куда пожелаешь, свободный, как птица, на самой большой доступной скорости. — Тяжело Вам, наверное, сейчас с запретом для гражданских, — беззлобно ухмыльнулась девушка. — Могло быть и хуже, — многозначительно ответил Том, не готовый признаться, что законы нормирования считал скорее общими рекомендациями. Девушка расценила его ответ по-своему, и наступила несколько гнетущая пауза. Каждый знал, что окончание войны было лишь вопросом времени. Войска союзников успешно уничтожали надежду немцев на хороший исход. Но многим радость скорой победы омрачала цена, которую за неё заплатили. — А какой у Вас? — решил развеять мрачное настроение Том. — Что, простите? — Какой у Вас любимый запах? — М-м, — несколько мечтательно протянула девушка, возведя глаза к небу. — Пожалуй, свежескошенной травы и новых книг. — Любите читать? — Больше всего на свете, — на губах девушки заиграла искренняя улыбка. Том снова выпустил облако дыма: — И что из прочитанного в последнее время произвело на Вас наибольшее впечатление? — продолжал он пустую беседу. Не сказать, что ему был очень интересен её ответ. Что она, в конце концов, может прочитать? «Гордость и предубеждение»? И то в лучшем случае. — Хм, — задумчиво начала она и слегка надула губы, выдыхая дым. — Пожалуй, «Улисс». Том поперхнулся посреди очередной затяжки: — «Улисс»? Серьёзно? Девушка хихикнула: — Что Вас удивило? Разумеется, она прекрасно знала, что его удивило. Том достаточно хорошо понимал людей, чтобы быть уверенным в том, что она просто нарывается на комплимент. А джентльмен он или нет, чтобы отказывать леди в такой мелочи? — Вы произнесли это так, будто речь о любимом романе, а не об издевательстве над здравым смыслом, — принялся пускать Том колечки из дыма. — Бессвязный поток сознания, вульгарность, претензия… — сделал он небольшую паузу и задумчиво улыбнулся. После этого он повернулся к девушке и взглянул ей прямо в глаза, очевидно застав врасплох. Том умел посмотреть на девушку так, что у неё перехватывало дыхание, и от него не укрылось, как у неё слегка расширились зрачки. — Хотя, признаюсь, приятно удивлён: редко встретишь девушку, у которой хватит ума — и упрямства — дочитать Джойса до конца, — его задумчивая улыбка сменилась дразнящей, но одобрительной ухмылкой, и он сделал очередную затяжку. — Я восхищён. От простого комплимента девушка расцвела на глазах. Надо отдать ей должное, она не смущалась и не отводила глаза под его пронзительным взглядом. Не растеклась безвольной лужей, пусть и похвала была ей очевидно приятна. Напротив, она гордо задрала подбородок: — Претензия — это интересное слово. Его часто употребляют, когда не хотят признать, что не поняли прочитанное. — О, поверьте, я всё понял, — облокотился Том левой рукой на спинку скамейки, развернувшись к девушке всем туловищем. — Именно поэтому мне не понравилось. Ужасающе самовлюблённый текст. — А мне показалось, Джойс писал о человеке просто как есть, честно, без прикрас, — пожала она плечами и стряхнула пепел. — А как он владеет языком! Даже Вы не смеете отрицать, что это волшебство. Том прищурился: — Грязь, скука и похоть? Это Вы называете честностью и волшебством? — Разве не в этом суть, — слегка наклонила она голову, — показать день простого человека таким, каким он его проживает, а не каким его увидел бы и облагородил оторванный от мира романтик? — Я предпочитаю, чтобы литература возвышала, а не марала, — стряхнул Том пепел о край скамьи. — А я предпочитаю, чтобы она будила в людях то, что в противном случае им бы не довелось испытать, — заправила девушка за ухо упавший на глаза локон. — Уж не знаю, что Вы там поняли, но это произведение для тех, кто умеет разделять форму и содержание. А Вы, по-видимому, увы, не из таких людей, — поднесла она сигарету ко рту. — Знаете, в Вас куда больше авангардизма, чем может показаться на первый взгляд, — благодушно улыбнулся он. Он вообще-то и не собирался с ней спорить, это всего лишь крючок. Если уж говорить на чистоту, грязь и похоть произведения Тому импонировали. — Я предпочитаю, когда форма и содержание в равной мере прекрасны, — сделал он небольшую, многозначительную паузу, — поэтому счастлив вести эту беседу именно с Вами. — Кхм, — слегка прочистила горло девушка, словно пытаясь выиграть время. — А в Вас больше снобизма, чем я надеялась, — придала она своему тону напускную гордость, но тёплые карие глаза внимательно изучали его лицо. — Меня, кстати, зовут Том, — перехватил он сигарету левой рукой и протянул правую. — Том?.. — задумчиво стряхнула она пепел, щёлкнув по фильтру большим пальцем. Он обаятельно улыбнулся: — Просто Том, — ему претила его ниочёмная фамилия. Да и, признаться, не терпелось перевести их разговор на новую ступень. Несмотря на бушующий ураган эмоций, переплетающийся с золотистыми бликами в её взгляде, внешне девушка сохраняла уверенное спокойствие: — Тогда я просто Гермиона, — улыбнулась она в ответ, зажала сигарету между губ и пожала его руку. На долю секунды Том опешил. Никогда в реальной жизни ему не встречались люди с по-настоящему редкими именами. Конечно, в Итоне попадались те, кого пятое поколение подряд называли как-то по-библейски старомодно. В детстве Тома раздражало, что его семья совершенно без фантазии, но за несколько лет учёбы в закрытой школе ему удалось убедить себя, что в этом есть определённый шик: чем родовитее был ученик, тем выше порядковый номер его имени. Вместе с тем у каждого было достопочтенное христианское имя без выпендрёжа. Сложные греческие или римские клички больше подходят для домашних питомцев. В крайнем случае — самым младшим детям, кому уж точно не стоит рассчитывать на наследство. Да и есть большая разница между оторванным от мира Итонским колледжем и скамейкой на железнодорожной станции. А эта девушка просто курила и могла быть совершенно уверена, что куда она ни придёт, для каждого, кого она встретит, она всегда будет единственной Гермионой! — …Мне оскорбить вас предпочтеньем плена Трудней, чем вам послать меня на казнь, — с лёгким вызовом продекламировал Том. К его огромному удивлению в ответ последовало: — Тогда для вас я больше не тюремщик, а добрая хозяйка, — хмыкнула Гермиона так, что у неё из ноздрей вылетели два маленьких облачка дыма. Всё самообладание Тома ушло на то, чтобы не показать своего изумления. Мало кто вообще знал «Зимнюю сказку», и уж тем более никто не читал её наизусть. Какие ещё сюрпризы таила эта Гермиона?! — Я сказал что-то смешное? — спросил он, изо всех сил придав своему голосу вежливый тон. Заносчивая девица не имела права знать, что творится у него в душе и каким оскорблением он счёл этот издевательский смешок. Она закатила глаза и ухмыльнулась: — Ах, если бы мне давали по шиллингу каждый раз, когда после знакомства вспоминали «Зимнюю сказку»… Том нахмурился: — Что, много бы собрала? — Два шиллинга, и это только за сегодня, — хихикнув, снова затянулась Гермиона. — Но, разумеется, преподаватели литературы Оксфорда не могут упустить возможность притянуть Барда в разговор, — пожала она плечами. «Преподаватели?» — пронеслось в мыслях Тома. Но вместо этого вопроса задал другой: — А что ты делала в университете? — и тоже сделал затяжку. — Проходила собеседование в университет, конечно, — пожала она плечами. — Думаю, как и каждый школьник на этой станции. — Но ты же девочка, — опешил Том. В её голосе тут же появились металлические нотки: — Блестящее наблюдение, — отчеканила она и закатила глаза. — С каких пор девочек берут в Оксфорд? — задал он вопрос вслух, не обращаясь ни к кому конкретно. — Да было бы тебе известно, с 1878 года, — фыркнула Гермиона. — А с 1920-го женщинам даже присуждают учёную степень. Том пусто моргнул: — И что, ты думаешь, поступишь? — Не мне об этом думать, а приёмной комиссии, — раздражённо затянулась она в очередной раз. — Какая наивность. Ты же понимаешь, что девушек никто не рассматривает всерьёз. Если только твоя фамилия не говорит сама за себя? — прищурился он, слегка повернув голову вбок. — Моя фамилия предпочитает помалкивать. Мой отец — врач, — окинула она презрительным взглядом его итонский «хвост». — Хотя тебе, наверное, невдомёк, каково это: добиваться всего собственным трудом без папочки? Том непроизвольно стиснул челюсть: — Ты обо мне ничего не знаешь, — процедил он. — И всё же это куда больше, чем, по твоему мнению, способна знать девочка, — издевательски протянула Гермиона. — Ты сам-то много знаешь, или в Итоне учат только вовремя называть фамилию? А то у тебя весь наш разговор такой ошалевший вид, как будто ты с Луны упал. Скрывая истинные эмоции, Том снисходительно посмотрел на неё и иронично поджал губу: — Ты с таким характером далеко пойдёшь, — а затем злорадно ухмыльнулся. — Пригодится, чтоб торговаться на рынке за лучшие яблоки в пирог своему мужу, — хихикнув от её сердитого вида, он поднёс сигарету к губам, удерживая её за самый кончик между большим и указательным пальцами. — Пошёл к чёрту! — казалось, от возмущения у неё даже распушились волосы. — Сначала леди, — дерзко улыбаясь, прикусил губу Том, чтобы не рассмеяться. — О, а вот и поезд, наконец-то, — резко вскочила Гермиона. — Было крайне неприятно познакомиться, Том. Всего доброго. Или нет, — потушила она окурок носком чёрной туфли с ремешком и поспешила прочь. Том в последний раз глубоко затянулся, почти опалив свои пальцы, и медленно выдохнул, застелив сизой пеленой удаляющуюся спину в коричневом заношенном пальто. От едкого дыма щипало глаза, но он даже не моргнул. «Убегает, преследуемая медведем», — весело пронеслось у него в голове. Том медленно потушил сигарету о сиденье лавки, бросил под неё окурок и неторопливо направился к вагону.