Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

За ним пришли. Том резко проснулся посреди ночи от странного хлопающего звука откуда-то из глубины квартиры. Пробивающийся сквозь щели занавесок синеватый мутный свет говорил о том, что приближается ранний летний рассвет. Сердце билось о рёбра так быстро и так сильно, что казалось, в его теле вибрирует каждая кость: бам, бам, бам. Никто не появлялся. В его уединённой квартире в Кенсингтоне снова воцарилась тишина. Том лежал в кровати, гадая, стоит ли выйти из спальни. Разве волшебники бы не оказались просто в его комнате? Или, может, они ждут, чтобы он вышел, позволяя ему сохранить последние крупицы достоинства? Бам, бам, бам. Он старался дышать размеренно, чтобы утихомирить сердцебиение. От адреналина и быстро бегущей крови у Тома начала кружиться голова. Ноги казались ватными и свинцовыми одновременно. Пижама неприятно липла к телу. Но никто не приходил. Бам, бам, бам. Свет в щелях становился всё ярче. С улицы раздавался громкий щебет птиц. В ушах шумело, а ладони оставались потными, сколько ни вытирай их о простынь. Желудок скрутило узлом, и Тому отчаянно хотелось в туалет, но он собирался притворяться спящим как можно дольше. Никто не приходил. Когда стало совсем невмоготу, он как можно тише встал с кровати и прокрался к двери. Из-за неё слышалось лишь чириканье воробьёв и далёкое курлыканье вяхирей. Том очень медленно повернул ручку и, затаив дыхание, приоткрыл дверь. Пусто. В крошечном коридоре царил полумрак, но никто не поджидал его под дверью. Чмокающие звуки липких босых стоп оглушали, перекрикивая стук сердца. Три шага до уборной казались бесконечно долгими, скрип ключа в замке — скрежетом гвоздя по стеклу. Но наконец-то Том был в безопасности, и если уж за ним и пришли, то, по крайней мере, не случится никакого конфуза. Никто не появлялся. Вместо того чтобы смыть унитаз, он просто опустил крышку и сел, стараясь расслышать каждый шорох. Отправят ли его в этот Азкабан? У волшебников есть смертная казнь? Будут ли его судить по волшебным или британским законам — он всё ещё подданный Короны. Том даже не успел сжечь грязные вещи — они так и лежали пыльной окровавленной кучей возле камина с прошлой ночи. Расследование будет коротким, суд — быстрым. Он не знал своих прав и волшебных законов, понятия не имел, какое ему положено наказание. Вряд ли нужны детективы и долгая экспертиза, чтобы доказать его причастность. Их криминалистика наверняка ушла на многие мили вперёд со всеми их заклинаниями. Однако никто не стучался к нему в туалет. От долгого сидения у него затекли ноги. Самым обидным было то, что его нашли так быстро. Совершенно нечестно, что волшебники могут настолько больше, чем люди. Если подумать, у него не было шансов. Совершенно несправедливо! Гораздо более несправедливо, чем родиться в королевской семье. Власть Короны условная, люди сами её ею наделили и могут отобрать в любой момент — страны одна за другой это успешно доказывали. Но магия… Том решил, что бессмысленно сидеть и ждать, пока за ним придут. Ему с их ветками не тягаться. Твари, должно быть, сидят на его диване и покатываются со смеху от его попыток избежать с ними встречи, а шутом он ни к кому не нанимался. Он резко, нарочито дёрнул вниз цепочку смыва, встал и, расправив плечи, с гордо поднятой головой отворил дверь. В коридоре по-прежнему было пусто. Он решительно распахнул дверь в гостиную. Комната встретила его ярким утренним светом, кучей мятых грязных вещей у камина, перевёрнутой вниз раскрытой книгой на журнальном столике. Но никого не было. Том медленно обводил тесное помещение взглядом, затем зашёл внутрь и принялся осматривать противоположную стену, чтобы убедиться. И тут снова раздался тот хлопающий звук, от которого он проснулся несколько часов назад. Сердце упало куда-то в желудок и начало растворяться в его соляной кислоте. От копчика до самых кончиков волос пробежали колючие мурашки. Том забыл, как дышать. Он резко развернулся всем телом. Тонкий тюль взметнулся вверх, развеваясь по комнате, как белый флаг. Из щели неплотно опущенного окна свистел ветер. Створка качалась в раме, хлопая на всю комнату, а этим звукам в такт билось сердце Тома. Пережитый ужас был настолько сильным, что эта волна облегчения не смогла смыть его до конца. Но всё же оно пришло. Том быстро закрыл окно и защёлкнул латунный замок. Затем он забежал на кухню, схватил ножницы, неприглядный пакет из бакалеи и старую авоську и так же бегом вернулся в гостиную. Он срезал бирки со своими инициалами с покрытого кирпичной и цементной пылью костюма, с измазанной красновато-коричневыми разводами рубашки, соскоблил тиснение с обратной стороны дорогущего кожаного ремня и затолкал всю эту ветошь в пакет. Его он сложил в авоську и отнёс в коридор возле входной двери. Затем тщательно помыл руки, намыливая их снова и снова, пока все остатки позорной испарины страха не смылись в водопровод, и наспех оделся. В лицо ударил всё ещё влажный от росы воздух, а по носу скользнули ещё не жаркие солнечные лучи. На часах не было даже семи, и в зажиточном Кенсингтоне в столь раннее воскресное утро все либо собирались к утренней мессе, либо отсыпались после субботнего кутежа. На улицах не было ни души. Крепко сжимая ручку авоськи, Том пошёл в сторону Гайд-парка. Оказавшись достаточно далеко от дома, он свернул в один из закутков и подошёл к железным мусорным бакам. Авоська упала прямо на яичную скорлупу и картофельные очистки. Закрыв крышку, Том отряхнул руки и почти трусцой поспешил к себе, пока ему не встретился ни один прохожий. На душе стало немного спокойнее. Улик в его доме больше нет. Бирки он сожжёт по прибытию, но он порадовался, что не стал пытаться избавиться от всей одежды в камине. Вонючий дым от плохо горящей ткани привлёк бы слишком много ненужного внимания. Особенно в разгар лета и дефицита угля. Том заварил себе кружку очень крепкого чёрного чая, сегодня ему не хотелось ни молока, ни лимона. После пережитого волнения ему отчаянно было нужно избавиться от горечи собственной трусости, перебив её терпким чаем. Горячим кипятком, обжигающим всё внутри. Он выудил несколько беглых чаинок ложкой и сел за стол. Бирки приземлились на тонкий слой пепла в керамической пепельнице. Том чиркнул колёсиком своей старой трофейной зажигалки и терпеливо ждал, пока тлеющие кусочки ткани действительно разгорятся, доставая сигарету прямо из лежащей на столе пачки. Затем раскурил её от импровизированного костра в пепельнице и принялся крутить зажигалку в руке. Если подумать, ему уже давно по статусу положено что-то шикарнее, чем обычная дешёвая поцарапанная зажигалка. Пожалуй, настало её время навсегда отправиться в коллекцию сувениров детства. Тр-р-р! Том подпрыгнул от резкого звука телефона в прихожей, ударившись коленом о стол. Но на эту боль он не обратил внимания. Замерев, он считал звонки. Семь — бам, бам, бам, — восемь — бам, бам, бам, — девять — бам, бам, бам. Недавно пережитый животный ужас снова заполнял его до краёв. Сигарета тлела в пальцах, осыпаясь пеплом прямо в чай. Телефон смолк. В следующую секунду снова раздался звонок. Том боялся даже пошевелиться. Поверхностно дышал вполсилы, старясь не издавать ни звука. Взгляд подёрнулся мутной пеленой, а глаза разъедало табачным дымом. Он старался даже не моргать. Столбик пепла становился всё длиннее. Телефон снова смолк, и следом раздался тихий, почти неслышимый всплеск опавшего куска прогоревшей впустую сигареты. Пауза длилась чуть дольше. Достаточно долго, чтобы бирки окончательно сгорели. Кровь так громко шумела в ушах, что не было слышно ни птиц, ни тиканья громких часов на каминной полке. Пальцы еле заметно дрожали. В голове Том проигрывал бесчисленное множество сценариев, как может пройти разговор с волшебной полицией. Какие вопросы они могут спросить, и что он на них будет отвечать. В его доме не осталось следов толстухи, но что, если каким-то образом они могут узнать больше, чем им рассказано? Телефон зазвонил снова. Бросив окурок в кружку, Том встал из-за стола и на ватных ногах поплёлся в коридор. Бакелитовая ручка зловеще блеснула в полумраке прихожей. — Алло? — прохрипел Том, только сейчас осознав, как сильно у него пересохло в горле. — Риддл! — раздался слегка искажённый связью весёлый голос Прескотта. — Ты так кутил, что теперь телефона не слышишь? А что нас не позвал? Том прокашлялся: — Не твоего ума дело. Чего тебе? — Сегодня в одном из кинотеатров в Криклвуде показывают «Моё сердце отдано папочке». Мы с парнями идём, ты в деле? — Сразу видно, что это шедевр кинематографа, раз для него надо тащиться в Криклвуд, — хмыкнул Том. — Ты, кажется, не понял? — рассмеялся в ответ Прескотт. — Моё сердце. Отдано. Папочке. — Идите без меня, — Том не собирался ни в какой кинотеатр, даже если бы там крутили «Девушку с обложки» с Ритой Хейворт. — Но там Марта О’Дрисколл играет танцовщицу! Пусть никто его — хотелось верить — не видел, Том закатил глаза: — Неинтересно. Я занят, — собрался он на этом закончить разговор, но всё же добавил: — Хорошо вам сходить. Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. Снова ложная тревога. Никто за ним не пришёл. Возможно, пока. Том рванул в спальню и вытащил свой счастливый шиллинг из прикроватной тумбочки. Если поймать монету тысячу раз подряд, то за ним не придут. — Раз, — считал он, подбрасывая короля Георга, — два…

***

— …Тысяча, — не веря своим глазам, поймал Том монету. Последние две — три? — недели он не выходил из дома. Он был совершенно измотан, дёргался каждого шороха. Иногда он просто лежал на полу и смотрел в потолок. Сил почти не осталось даже на страх. Чтобы оградить себя от непрошеных звонков, он сказал, что у него инфлюэнца. Поток приглашений на пикники, светские сборища и в бордели быстро высох. Однако приятели иногда посылали с семейными шофёрами куриный суп и фрукты. Непрошеная забота чертовски раздражала, но это была единственная еда, на которой все эти дни выживал Том. Сигареты давно закончились. Подаренная самому себе на окончание школы бутылка дорогого виски так и осталась лишь початой, ведь Том быстро понял, что оно усугубляло его паранойю. Но за ним так и не пришли. В новостях не появилось заметки о жестоко зарезанной женщине. На пороге не постучались волшебники в клоунских мантиях. Лишь по ночам, стоило Тому закрыть глаза, к нему приходила рыжая толстая мисс Тэсси Пруэтт и зловеще шипела, предвещая скорый конец. Её круглые рыбьи безжизненные глаза мерещились ему в стёклах окон, а рыжие волосы — во всполохах закатного солнца. Изо дня в день, из минуты в минуту он отворачивался от неё и продолжал испытывать свою удачу и ловкость, отмахиваясь от злорадного издевательского смеха, стоило ему уронить монету. Теперь всё осталось позади. Том устал, чувствовал себя совершенно опустошённым, но в то же время быстро воспрял духом. Буря отступила и оставила после себя пустынный, замусоренный пляж с выброшенными на песок водорослями. Том с чувством потянулся и искренне улыбнулся — он уже и забыл, когда делал это в последний раз. Силы постепенно наполняли его затёкшие от неподвижности ноги. Он напоминал себе Железного Дровосека, которого смазали после дождя. Почти слышал скрип коленей, а сердце перестало изводить его своим боем, словно его и не было в груди. Он не узнал себя в зеркале. Оттуда потухшим взглядом на него смотрел заросший щетиной бродяга со склеенными сальными сосульками волос. Том выковырял грязную корочку из уголка глаз и принялся взбивать мыльную пену. Рука двигалась всё ожесточённее. Он поверить не мог, что позволил этой жирной суке настолько завладеть его жизнью. Сколько прошло дней, которые ему никто не вернёт? В кого он из-за неё превратился? Резкими, машинальными, отточенными движениями лезвие опасной бритвы срезало все следы его минутной слабости. Остриё напомнило ему, как армейский нож прорезал горло толстухи, словно это масло, и его губы растянулись в довольной улыбке. Больше у неё нет над ним власти. Ни у кого нет. Вскоре Том стоял в приёмной центра Общества сквибов, потирая живот. Из-за полуголодных дней путешествие далось ему хуже обычного, и к горлу подкатила тошнота. За стойкой снова развалилась Урсула Сникет. На этот раз она была одета в цыплячью жёлтую мантию и горчичные туфли, отчего напоминала большой глуповатый лютик. Она, как всегда, читала газету. — Добрый день, мисс Сникет, — слегка хриплым от долгого неиспользования голосом поздоровался Том. — О, — резко опустила газету работница центра, — мистер Риддл! Где Вы пропадали? Мы Вас потеряли! Он непроизвольно напрягся, сперва испугавшись, что она имеет в виду наряд полиции, но быстро вспомнил, что всё в порядке: — Приболел, — лишь коротко ответил Том, глядя на её радушно улыбающееся лицо. Он слабо улыбнулся в ответ. — Ну, главное, что Вы нашлись, — весело заметила Урсула. — Чем я могу помочь? Собрания сегодня нет. — Я знаю, — кивнул Том. Он обвёл глазами комнату, пытаясь быстро придумать, действительно, зачем он пришёл. Его взгляд упал на газету. — Я хотел спросить у Вас, где можно купить эту газету? Как её там… — А, «Ежедневный пророк»! — просияла простушка. — Её выписывают. Похвально, что Вы решили узнать волшебный мир получше! Это отлично поможет Вашей интеграции в общество. Том сдержался от того, чтобы закатить глаза: — Спасибо. Так как её выписать? — иногда девушка была излишне буквальной. Она пусто уставилась на него: — Нужно всего лишь послать сову. Информацию из неё приходилось тянуть клещами. Для работницы центра помощи в освоении этого мира она была на редкость несловоохотлива. Том начинал терять терпение: — И как это сделать? — Я дам Вам адрес! — с готовностью потянулась мисс Сникет за пергаментом. — Нет, — закипал он. — Как именно мне послать сову? Где их вообще берут? В глуповатых светлых глазах проскочило недоумение: — Так же, как Вы связались с нашим Центром? — За меня это сделал… — осёкся Том, — кто-то другой. — А, я Вас поняла, — добродушно улыбнулась она. — Вы можете либо воспользоваться совой на почте — у Вас осталась карта? — Том кивнул. — Вот, придите в отделение совиной почты, там прекрасно знают адрес редакции. Либо можно купить личную сову в зоомагазине. Том лишь моргнул. Он себе слабо представлял, как будет жить с совой в общежитии Крайст-чёрч. Такую эксцентричность он сможет себе позволить лишь сильно позже. Возможно, ближе к старости. — Я Вас понял… — протянул Том. — Спасибо. Мисс Сникет улыбнулась: — А пока Вы разбираетесь с подпиской, хотите мой «Пророк»? Я уже почти дочитала! Он бросил взгляд на раскрытую страницу. Третья. Девушка ему соврала, чтобы тактично всучить газету, и эта щедрость одновременно забавляла и была противна. Но всё же отказываться он не стал. Том дошёл до крошечной библиотеки Центра и принялся просматривать страницы с движущимися картинками. Квиддич — издевательское подобие на спорт, — Гриндевальд — волшебный подражатель Гитлеру, — объявление о новой книге какого-то профессора. Он лениво читал по диагонали новости и статьи, в которых почти ничего не понимал. Но уже следующая страница встретила его жирным заголовком:       «ЗАГАДОЧНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЧЛЕНА ВИЗЕНГОМОТА       С тревогой сообщаем, что мисс Тереза Пруэтт, уважаемый член Визенгамота и представительница древнего рода Пруэтт из «Священных двадцати восьми», бесследно исчезла.       Последний раз мисс Пруэтт видели в Министерстве магии в субботу, 11 августа 1945 года. С тех пор её местонахождение остаётся неизвестным. По словам свидетелей, она покинула зал заседаний одна, намереваясь направиться к каминной сети, однако домой так и не вернулась.       Отдел магического правопорядка ведёт неустанные поиски, но пока не располагает ни одной убедительной уликой. Официальные лица отказываются комментировать возможные версии, однако в кулуарах уже говорят о вмешательстве Тёмной магии.       Мисс Пруэтт всегда была известна своей неподкупной строгостью и безукоризненной преданностью закону. Её исчезновение стало настоящим потрясением для всего Визенгамота и магического сообщества.       Министерство призывает всех, кто видел или встречал мисс Пруэтт после 11 августа, немедленно связаться с Отделом магического правопорядка.       Особые приметы: женщина средних лет плотного телосложения, рост 5’3’’, рыжие волосы с лёгкой проседью. За достоверные сведения объявлено щедрое вознаграждение.       Редакция ”Ежедневного Пророка” будет внимательно следить за развитием событий и незамедлительно оповестит читателей обо всех новых подробностях».        Они понятия не имели, где её искать. Широко улыбаясь, Том нащупал в кармане свой счастливый шиллинг и благоговейно провёл пальцем по его грани. Он и близко так не ликовал, даже когда ему пришло письмо о зачислении в Итон. Даже когда Риддлы дружным строем переехали в морг. Даже когда он навсегда избавился от гондона Морфина. Он был поистине всемогущим.

***

Тому удалось договориться с Крайст-чёрч, что он прибудет на пару недель раньше остальных. Ему хотелось как можно скорее начать получать свои волшебные газеты, но на всякий случай он старался не распространяться о своём нынешнем месте жительства в Волшебном Лондоне. Скрыть общежитие, в свою очередь, было невозможно. Ему всё ещё было неизвестно, как работает магическая криминалистика. Стоило ему пожаловаться на трудное положение, сослаться на жилищный кризис и своё сиротство, и администрация колледжа пошла ему навстречу. В благодарность он должен был помочь добровольцам-старшекурсникам с днём открытых дверей в конце сентября. Помочь с переездом он подвязал Прескотта и Хантингтона-Уитли. Они отпустили пару шуток о его палке в заднице и напомнили, что «Первой сотни» больше нет, но Том быстро пресёк подобное неуважение. Это было нетрудно. В конце концов, ему даже не нужно было ни уговаривать их, ни обещать им награду за то, что они таскали грозившие порваться коробки книг с третьего этажа. Помимо прочего, целью Тома было сохранить с ними связь после Итона: оба поступили в Кембридж, а среди итонианов, тем более колледжеров, не так уж много жило в столице. Особенно тех, у кого были выходы на светские мероприятия старых джентри или в министерские кабинеты, и всё это шло в комплекте с хорошо соображающими мозгами. Но преимуществом тщательно разыгранных карт и репутации стала бесплатная и безоговорочная рабочая сила. Ещё лучше, если при этом они будут считать Тома своим должником, и тогда они от него никуда не денутся. На летних каникулах Оксфорд пустовал. Том завёл пару полезных знакомств вроде коменданта колледжа и нескольких деятельных старшекурсников. Изучил доступные библиотеки и без спешки заказал свой «саб-фуск» для матрикуляции, пока не начался ажиотаж первой недели. Каждое утро Тома по доброй итонианской традиции начиналось с газеты. Теперь, помимо «Дейли Миррор», совы разных форм и размеров доставляли ему «Ежедневный пророк». Но из-за идиотской системы оплаты приходилось просыпаться чуть свет, чтобы сунуть в мешочек на лапе несколько монет, пока никто ничего не заметил. Если в пустующем на каникулах колледже это было легко, то к началу учёбы предстоит как-то решить этот вопрос. В ближайшую субботу нужно будет спросить у Урсулы, может ли он оплатить месяц вперёд, чтобы птицы просто оставляли газету на подоконнике. У него в голове не укладывалось, насколько отсталыми иногда были волшебники в простейших бытовых вещах. Магия решала так много, что им в голову не приходило задуматься об инновациях. Да даже об элементарном удобстве. Однажды вечером, когда Том гулял по городу, ноги сами остановились возле чёрной двери паба. «Медведь» встретил его тёмным деревом, потолком с толстыми балками — таким низким, что ему постоянно хотелось пригнуться, — кисловатым запахом древней таверны и коллекцией галстуков на стенах. Народу было мало, но более чем достаточно для буднего летнего вечера. Том направился к барной стойке, однако краем глаза что-то заметил, что-то, что не смог достаточно осознать, но это заставило его остановиться и попятиться. За одним из столиков в углу, на тёмно-коричневом кожаном диване у стены сидела Гермиона. Она читала какую-то книгу, подперев голову рукой, а во второй держала зажжённую сигарету. Медленно затянувшись, не выпуская её из пальцев, девушка перелистнула страницу и слегка нахмурилась, выпуская дым. — Здравствуй, Гермиона, — подошёл он к её столику. Она вздрогнула и, слегка запрокинув голову, подняла на него глаза, не закрывая книги. — Какая приятная встреча. Нахмурившись, она ответила: — Не могу сказать того же, — слегка скривившись, стряхнула она пепел в стеклянную пепельницу, — Том. Она помнит, как меня зовут! От настолько откровенного хамства Том опешил. Но всё же, в отличие от некоторых, он ещё не забыл про манеры, и ему следовало поддерживать определённую репутацию: — Какими судьбами? — спросил он тем учтивым голосом, что приберегал для светских бесед. Гермиона презрительно приподняла бровь: — Представь себе, я здесь учусь, не ожидал? — Отнюдь, — стойко сносил он её язвительный тон. — Просто все начнут заезжать только через две недели… — зачесал он волосы назад, но чёлка снова упала ему на лоб. — И я решил, что было бы бестактно это упоминать, если бы ты вдруг — не приведи господь — не поступила. Гермиона слегка поджала правый уголок губ. Трудно было сказать, попыталась ли она скрыть ухмылку, либо ей просто было любопытно. Но её холодный взгляд смягчился, и весь её вид стал куда более довольным. — Поздравляю с поступлением — кстати, куда? Она прищурилась: — А ты не знаешь, куда берут женщин? — Знаю, — чуть шире улыбнулся Том, давно проделавший работу над ошибками, — но, сдаётся мне, женских колледжей в Оксфорде несколько? — В Леди-Маргарет-холл, — выпустила Гермиона дым. — Да? Не против, я присяду? — не дождавшись её вялого кивка, Том проскользнул на сидение возле неё. — А почему не в Сомервилль? Девушка, затягиваясь, смерила его долгим настороженным взглядом, но всё же ответила: — Мне сказали, там сильный наставник по английскому. — Ясно, — дружелюбно продолжал Том, несмотря на её холодную, нарочитую вежливость. Если ей нравится корчить из себя недотрогу, пожалуйста. — А что такая благовоспитанная девушка делает в злачном пабе в разгар среды? Гермиона закатила глаза: — А кто тебе сказал, что я благовоспитанная? — Другую бы не приняли в Оксфорд. Только лучшую из лучших, — добавил он комплимент, чтобы заработать несколько очков. — Уверен, поступить было непросто, — достал Том сигарету из портсигара. — К тому же редко кто потратит последние недели каникул, чтобы приехать в университет пораньше, — усмехнувшись, он вставил сигарету в рот и откинул крышку зажигалки. Том рассчитывал, что она вежливо отметит, что он поступил точно так же. Возможно, упрямо вменит ему, что благовоспитанность к нему не относится. Это был отличный крючок, чтобы начать общаться. Однако Гермиона промолчала и сделала вид, что очень увлечена стряхиванием пепла. Он глубоко затянулся и продолжил: — Слушай, прости меня за мою грубость на станции. Конечно, это не оправдание, но нам нечасто доводилось общаться с девушками за последние пять лет, — «по крайней мере с теми, кто всерьёз претендует на университет», — добавил про себя Том, — я просто растерялся. — Это не оправдание, — фыркнула Гермиона. — Я так и сказал, — пожал он плечами. Повисла неловкая пауза. Том не сводил с неё глаз, а она, в свою очередь, хмуро в них вглядывалась, оставляя зажжённую сигарету медленно тлеть в её руке. — Так что, — снова завёл он беседу, — ты не ответила, почему ты в пабе среди недели? — Сегодня мой день рождения… — Да ладно? Стой, жди здесь! Том резко вскочил из-за стола и направился к бару. Махнув рукой скучающему бармену он воскликнул: — Простите, сэр! — тот обернулся, продолжая натирать пивную кружку полотенцем. — Можно, пожалуйста, бутылку вашего лучшего шампанского, — вряд ли в студенческом пабе водится что-то действительно приличное. — И два бокала. — Покажите документы, — лишь коротко бросил бармен. Том потянулся за бумажником и достал оттуда военный билет. Буфетчик внимательно сверил его лицо с фотокарточкой и протянул картонку обратно со словами: — А второй бокал кому? — Милой леди за столиком в углу, — махнул Том головой в сторону Гермионы. — А ей есть восемнадцать? — подозрительно прищурился бармен. — У неё сегодня день рождения. Вряд ли можно поступить в Оксфорд в шестнадцать? — выразительно посмотрел на него Том. Бармен перевёл взгляд с Тома на столик, затем обратно на Тома. После этого он вздохнул: — Ладно. Только потому, что у леди не принято спрашивать о возрасте. Самого лучшего, говорите? — Разумеется, — распахнул Том бумажник. — А четыре фунта у Вас есть? — Сколько? — опешил Том, но отсчитал четыре бежевых с синим банкноты. — Грабёж. Бармен лишь усмехнулся, схватил деньги и сказал: — Ждите здесь, мне нужно сходить в погреб. К тому времени, как буфетчик вернулся с тёмной, слегка запотевшей бутылкой, Том докурил свою сигарету и принялся за вторую. Бармен передал шампанское, а позже вытащил из-под стойки и два бокала. Уже через пару секунд Том поставил их на столик перед носом читающей Гермионы и принялся отрывать фольгу с горлышка. — Итак, — уверенным, привычным движением руки сорвал он пробку, за чем послышался звонкий хлопок. Никакой пены, только лёгкая дымка. Том принялся разливать бледно-жёлтую жидкость по бокалам. — С днём рождения, Гермиона! Он пролез обратно за стол, вытащил сигарету изо рта и взял один из бокалов: — Желаю тебе всего самого наилучшего, — сделал он глоток с лёгкой улыбкой. Она с некоторой опаской покрутила бокал, но всё же пригубила напиток: — Спасибо, — слегка улыбнулась Гермиона. Том засчитал это как маленькую победу. — Как тебе в Оксфорде? — продолжил он разговор. — Как тебе твоя комната? — Отлично, — коротко ответила она, не пытаясь его поддержать. Снова воцарилось молчание. Том крутил бокал за ножку, рассматривая Гермиону. Она, в свою очередь, медленно курила свою стремительно заканчивающуюся сигарету. — Ты хоть радуешься? — внезапно спросил он. — Чему? — не поняла Гермиона. — Ну, учёбе, новому началу, я не знаю… Люди обычно хотя бы пытаются выглядеть счастливыми в свой день рождения. Она усмехнулась, стряхнув пепел: — А ты, значит, эксперт по тому, как должны выглядеть люди? — Я умею читать лица, — пожал плечами Том. — Но твоё — закрытая книга. Гермиона чуть приподняла бровь: — Может, потому что не каждому положено её читать. Том, прищурившись, наклонил голову и смерил её долгим, испытующим взглядом. Дело не в том, что он нравился каждой встречной — отнюдь. Но его приятели, которые так завидовали его успехам с пташками, никак не могли понять главного: смысл не в том, чтобы нравиться всем. Секрет в том, чтобы тратить время не на размышления, кто тебе подходит, а на тех, кто к тебе подходит. Откажись Гермиона иметь с ним дело, он бы давно ушёл восвояси. Но нет. Том любовался интересом в золотистых искрах её ярких карих глаз, видел, как она непроизвольно накручивает локон на палец, отметил, как она выпрямила спину, стоило ему присесть возле неё. Том ни за что не стал бы тратить своё драгоценное время на ту, что к нему не подходит. Но стоило ему сделать шаг навстречу, она, ощетинившись, отступала на два назад. — Да что с тобой не так? — наконец спросил он мучивший его всё это время вопрос. — Со мной не так? — Ну а с кем? С тобой невозможно вести беседу. Я извинился! — А я разве приняла твои извинения? — Ты можешь хоть немного вести себя цивилизованно? Гермиона фыркнула: — Ты сам пристал ко мне, я с тобой беседы вести не подписывалась. — Ой, только не надо корчить из себя невинную овечку, — насмешливо скривившись, выпустил Том дым между зубов. — Если бы ты не хотела, ты бы мне прямо сказала проваливать. Она открыла было рот, но, не подобрав подходящих слов достаточно быстро, поднесла сигарету к губам. Слова вылетели одновременно с табачным дымом: — А тебе что до девушки, которая так себя отвратительно с тобой ведёт? — Мне кажется, тебя стоит узнать получше. — Ну а мне кажется, что тебя — нет. Брови Тома выразительно, насмешливо поднялись вверх: — Как грубо. — Зато честно, — резко выдохнула она дым. — Тебя насквозь видно: щёголь и барчук — что в тебе интересного? — Ты бы знала, если бы спросила, — процедил он в ответ с сигаретой в зубах. — Нет нужды. Не забудь пожаловаться своему папочке, что тебя оскорбила какая-то девчонка. — Не в моём стиле, — хмыкнул Том. Она расценила его ответ по-своему: — Только не говори мне, что у тебя бывают проблемы посерьёзнее, — хмыкнула она, — ни за что не поверю. — Вот общайся ты по-человечески, тогда бы узнала. — Узнала что? У тебя даже школа не закрылась, пока все были в эвакуации или на фронте добровольцами! Но ты ведь выше этого! — Вообще-то я служил в кадетском корпусе, — помахал он военником, который пока не успел убрать обратно в бумажник. — Младший лейтенант запаса. — Младший лейтенант, фу-ты ну-ты! — злобно рассмеялась Гермиона. — Да ты бы и дня не пережил в окопах. Уж я-то сполна повидала таких дембелей с одной царапиной. — Знаешь, — губы Тома растянулись в ядовитой, опасной ухмылке, — мне это надоело. Не тебе поучать других о разнице формы и содержания, — припомнил он ей их прошлый — не последний, прошлый — разговор. В следующую секунду он схватил её за запястье и, не обращая внимания на возмущённый вскрик, резко опустил её руку к своей лежащей на столе ладони. Тлеющий кончик сигареты прижёг кожу возле костяшки его среднего пальца. Ослеплённый резкой болью, Том крепко сцепил зубы, но внешне даже не поморщился. Он пристально смотрел прямо в глаза Гермионе и позволил себе лишь нахально прищуриться, бросая ей вызов всем своим видом. Его выдавали только скрюченные пальцы ног, но в ботинках их никто не увидит. Секунда, две, три. В нос ударил знакомый палёный запах — и близко не такой приятный, как когда горит чужая плоть. Чтобы отвлечься, он провёл большим пальцем по нежной женской коже на внутренней стороне запястья, перебрав струны вен. Мерзопакостная снисходительность во взгляде Гермионы сменилась недоумением, граничившим с шоком. — Ты ничего обо мне не знаешь, — тихим, но жёстким голосом процедил он, отпуская её руку, и медленно сжал кулак, чтобы проверить, слушаются ли его пальцы. — Сужденья ваши все пусты и мелки. Не дожидаясь её ответа, в ту же секунду Том резко встал из-за стола и быстрыми, широкими шагами вышел из паба. Скорей бы добраться до склянки с бадьяном.