Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— На той неделе снова было парламентское слушание насчёт билля о контроле ренты, — поплотнее запахнула Гермиона пальто и машинально пригладила волосы. Не помогло. Дождь моросил так мелко, что казалось, просто воздух стал мокрым, и от этого её кудри с каждой минутой всё больше напоминали одуванчик. — В газетах пишут, что завышенную арендную плату за меблированные квартиры могут наконец-то начать регулировать. Полагаю, это должно помочь вернувшимся военнослужащим и потерявшим кров вдовам. Но, как ты думаешь, суду удастся надавить на лендлорда, который знает, что его арендаторам больше некуда пойти? Вот уже на протяжении месяца они с Гермионой вместе занимались в библиотеке, с каждой неделей всё чаще. То, что началось как упрямо разделённый стол, постепенно превратилось в странное подобие учебной группы, и Том сам не заметил, как начал помогать ей донести её книги до колледжа. К тому же ночи становились всё длиннее, и правила хорошего тона запрещали отпускать незамужнюю леди бродить одной в темноте. Джентльмен он или нет, чтобы спорить с этикетом. — Всё будет зависеть от того, кто присутствует на подобном заседании, — справедливо заметил Том. — Закон будет беспристрастным лишь настолько, насколько беспристрастны люди, которые его пишут и толкуют. — Судьи не станут создавать противоправный прецедент! — Старые хрычи, — краем глаза он заметил, что Гермиона чуть поморщила нос, — в париках при достаточной убедительности адвокатов, с которыми наверняка когда-то вместе учились, будут рады пойти навстречу своим давним друзьям, если линия защиты выстроена достаточно грамотно, — пожал плечами Том. — В конце концов, многие из них сами лендлорды. Гермиона нахмурилась: — Вот в этом и проблема. Вся система построена теми же людьми, которых она якобы регулирует. А тем временем семьи, лишившиеся крыши над головой в бомбардировках, по-прежнему толкутся по трое в одной комнате в восточном Лондоне. И правительству хватает наглости называть это «прогрессом», — фыркнула она. — А ты ждала чудес от Эттли за шесть месяцев? — усмехнулся Том. — Они всем одним миром мазаны, что лейбористы, что тори. Но, допустим, они правда ратуют за всё хорошее. Манифест лейбористов был великолепен, не спорю. Но даже если реквизируют все дома в Суррее, их не хватит, и понадобятся рабочие, материалы, время. А у нас до сих пор даже гвозди в дефиците. Гермиона едва дала ему договорить: — А вот, кстати, про дефицит, — возмущённо тараторила она. — Что насчёт справедливости нормирования? Ладно гвозди, но уж накормить-то население можно! — всё больше распалялась она. — Война закончилась, а паёк бекона сократили ещё на треть, я уж не говорю о том, как людям аннулируют продовольственные карточки в счёт полученных из-за границы посылок с продуктами, — раздражённо взмахнула она руками. — А те, кто всё это решает, без зазрения совести уминают ужин из пяти блюд в шикарных отелях. И потом им хватает наглости вытереть свои жирные губы перед тем, как толкнуть высокопарные речи о жёсткой экономии ради светлого будущего… — Не скатывайся в уличные ораторы, — скривившись, вклинился Том. — Наивный популизм тебе не к лицу. Гермиона цокнула языком и закатила глаза: — Даже он лучше, чем учиться на ПФЭ, чтобы просто цинично зудеть. Некоторые хотя бы пытаются что-то сделать и добиться перемен, а вы там только и можете, что бесконечно анализировать законы. — Ты правда думаешь, мы занимаемся этим? — раздражённо огрызнулся он. — Я изучаю, как работает власть. Что философия, что политика, что экономика — они показывают не то, каким должен быть мир, а то, каким он является. Если ты этого не понимаешь, тебя раздавят, прежде чем ты сможешь составить свой первый законопроект. — Ах, так значит, ты из тех, кто покорно восхищается власть имущими, — её слова сочились ядом. Губы растянулись в язвительной ухмылке. Том понизил голос: — Чтобы чем-то управлять, необходимо это досконально изучить, — процедил он, ясно давая понять, что не собирается продолжать эту тему. Остаток квартала они прошли в тишине. Мимо пронеслась группа гогочущих студентов с бутылкой дешёвого портвейна. Гермиона напряглась, слегка выпрямив спину, резко выдохнула и повернулась к Тому. — Это мне в тебе и не нравится, — слегка поджала она губы и внимательно посмотрела на него. — Для тебя страдания — это просто кусочек мозаики, никакой эмпатии. Головой ты, может, всё понимаешь, но ничему не сопереживаешь, даже не пытаешься примерить на себя. Как и все остальные. Как население может избавиться от бедности, если политики понятия не имеют, каково это? — Ты думаешь, я никогда не знал бедности? — слегка прищурился Том. В какой-то мере он счёл это комплиментом, ведь он годами скрупулёзно изживал в себе отголоски своего нищего прошлого. — Ты просто читаешь газеты; я же прожил реальность, которую ты не можешь себе даже представить. — Ой, начинается, — закатила она глаза. — Даже если ты это пережил, почему бы не встать на сторону тех, кто все ещё в этом живёт? Уголки его губ дрогнули в горькой улыбке: — Потому что жалость бесполезна. Бедняки хотят не сострадания, а решений. А решения требуют рычагов влияния, а не пустых слёз. — Одно не отменяет другого, — покачала Гермиона головой. — Взять тот же Нюрнберг. Ты читал репортажи? — Читал. — Тогда ты знаешь, что, возможно, впервые в истории судят не только за военные преступления, но и за преступления против человечности. Представь себе, какой прецедент! Том лишь мрачно усмехнулся: — Прецедент, созданный победителями. Если бы Германия победила, на скамье подсудимых стоял бы Черчилль. — Опять ты за своё. — Это реальность, научись видеть действительное, а не желаемое. Справедливость — это утопия. Мир постоянно меняется, и только власть остаётся неизменной… — Но!.. Том не обратил на неё внимания, продолжая свою мысль: — …Она лишь адаптируется. Те, кто её захватывает, формируют законы в соответствии со своими целями. Скажи мне честно: разве ради карлика-императора народ Франции отправил на гильотину своего короля? Вместо ответа Гермиона потянулась к ремешку своей сумки на плече Тома. Они подошли ко входу Леди-Маргарет-холла, что означало, на сегодня разговор окончен. Том слабо улыбнулся и снял ранец. Но вместо того, чтобы отдать его Гермионе в руки, повесил ручку на её плечо, слегка задев своими ледяными пальцами тёплую кожу её шеи. Даже эту долю секунды он почувствовал, как приподнялись крошечные, невидимые глазу волоски. — В этом мы с тобой и отличаемся, — подытожил Том беседу. — Ради перемен ты готова поставить на карту себя. Я же готов поставить мир. Гермиона слегка прищурилась, вглядываясь в его лицо. В её глазах мелькнуло недоумение, но она быстро от него отмахнулась: — Спокойной ночи, Том, — повернула она ручку двери. Он улыбнулся на один бок: — Спокойной ночи… идеалистка, — и, быстро махнув рукой на прощание, отправился в сторону Крайст-чёрч под накрапывающим всё сильнее дождём. Дверь в его комнату открылась с непривычным шорохом. Возможно, он выронил какую-то бумагу, когда собирался на занятия. Не переступая порога, Том пошарил по стене, чтобы случайно не наступить на что-то важное грязными от осенней слякоти ботинками. На видавшем виды тёмно-синем ковролине белел конверт. «Т. М. Риддлу». Тома тут же охватила паника. Кому ещё может прийти в голову послать письмо прямиком в комнату, кроме как волшебной полиции, то есть аврората? Но со следующим вдохом рациональный ум одержал верх, и стало понятно, что ничего волшебного в этом послании нет: конверт лежал на полу, а не на подоконнике, куда прилетают совы, был из бумаги, а не из доисторического пергамента, и подпись вывели явно ручкой, а не нацарапали пером. Сердцебиение постепенно приходило в норму, и Том разорвал клапан.       «Уважаемый мистер Риддл,       22 ноября ровно в 13:30 Вас ждут в «Ягнёнке и Флаге». Вы должны явиться в жёлтой рубашке, жёлтом костюме, жёлтом галстуке-бабочке, в жёлтых носках и в жёлтых ботинках с жёлтым цветком в петлице. При себе необходимо иметь любое издание непристойного или леворадикального толка, поддельный или настоящий бриллиант и плюшевую белку.       Запрещается иметь при себе что-либо, кроме вышеперечисленных предметов, а также ключей и паспорта. По прибытию Вы должны заказать напитки в указанном порядке: двойной чистый виски, «бойлермейкер», пинту шампанского, «бойлермейкер» и двойной чистый виски.       Выполнение условий будет отслежено, и по их успешному прохождению Вам вышлют дальнейшие инструкции. Вы обязаны выучить наизусть имена десятерых выпускников Буллингдонского клуба. Не опаздывайте. Не упустите из виду ни одно указание.       Если мы пересечёмся в пабе, Вам запрещено разговаривать ни с одним бывшим или нынешним членом Буллингдонского клуба.       Весь в предвкушении,       Генерал». Том ухмыльнулся хитроумности приглашения. Бриллианты — это такая мелочь. Вот уже много лет каждый свободный клочок, каждую горсть земли использовали для выращивания еды и гордо называли это убожество «садом победы». Даже в самых высших слоях общества почти забыли о цветах в вазах для красоты. Да и что вообще растёт в ноябре? Хризантемы? Георгины? Уныние из-за дрянной погоды? Не сказать, что и жёлтый костюм легко раздобыть в столь короткий срок. Остаётся уповать на эксцентричных родственников с бездонными платяными шкафами, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, отпрыски лишь каких семей могут рассчитывать попасть в Буллингдонский клуб. Даже если не обращать внимание на нормирование ткани, которое касалось зажиточных людей лишь условно, столь экстравагантные наряды в отсутствие большой семьи с многовековым капиталом следует заказывать у портного, а никто не в состоянии сшить элегантный костюм-тройку за пару дней. Никто, кроме волшебников. Том прекрасно знал, где именно он сможет раздобыть и цветы, и костюм, и даже, если бы это было необходимо, мантию в тон. От зачисления в самое престижное тайное сообщество золотой молодёжи Империи его отделяла лишь одна поездка до станции Чаринг-Кросс.

***

— Добрый день, — колокольчик на входе в букинистический магазин прозвенел в унисон приветствию. Том пытался разузнать как можно больше о загадочных Певереллах, чей герб он носил на своём перстне. Информации, прямо скажем, было негусто. Во «Флориш и Блоттс» ему нашли книгу под названием «Природная знать. Родословная волшебников», из которой стало ясно, что этот волшебный род довольно быстро прервался по мужской линии. Но перстень был самым что ни на есть настоящим, а мерзкий продавец так над ним трясся, что Том отказывался смириться с тем, что это всего лишь старая семейная реликвия кого-то маловажного. Вопреки своему желанию, Том продолжал отмечаться в Обществе сквибов по субботам. Конечно, после визита аврора в его сознании уже окончательно сложилось определённое мнение и об этом обществе, и о волшебниках в целом, но всё же он не мог себе позволить там не появляться. Во-первых, это был его единственный ориентир в волшебном мире, и что-то подсказывало Тому, что волшебный Лондон не может ограничиваться парой улиц и Министерством магии где-то под землёй, как у жалких кротов, а во-вторых, теперь как никогда прежде он не мог привлекать к себе внимание, а потому должен продолжать следовать определённой модели поведения, которое от него ждут его немногие магические знакомые. Именно от Урсулы он получил наводку на лавку, в которой сейчас вдыхал многовековую книжную пыль. — Чем я могу помочь? — раздался скрипучий голос. Том в замешательстве осмотрелся по сторонам в поисках его источника, но никого не увидел. — Э-э… — продолжал он озираться. — Я ищу информацию о роде Певереллов… Из-под прилавка высунулись две сморщенные ладошки, а затем их владелец подтянулся и явил своё испещрённое морщинами круглое лицо. Ему было навскидку лет пятьсот. Том гадал, застал ли этот старик времена, когда ещё не было пресловутого Статута о секретности. Если ему не изменяла память, его ввели только в XVIII веке… — Молодой человек, а Вы по какому поводу интересуетесь? — проскрипела древность. — Из академического любопытства? — Хм-м, — прищурился старик так, что его кустистые белые брови и тяжёлые возрастные веки закрыли ему глаза. — И в каких же академиях теперь изучают Певереллов? Подобный допрос показался Тому подозрительным, поэтому он подошёл к прилавку и с вежливой улыбкой опустил левую руку на гладкое тёплое дерево. — Мне бы просто хотелось узнать побольше о своей семье, — придал он своему лицу как можно более невинный вид. Продавец посмотрел на его руку, ахнул и звонко шлёпнулся на пятки. Его голова скрылась за деревянным прилавком, и оказалось, что он совершенно крошечный. Едва доставал Тому до пояса. Старик достал из кармана свою волшебную палочку, наколдовал себе пару ступенек и теперь пристально разглядывал перстень. Его рука непроизвольно потянулась к чёрному камню, но он быстро себя одёрнул. — Думаю… — у него перехватило голос, и продавец слегка прокашлялся. — Думаю, я мог бы подобрать для Вас пару изданий, но, к сожалению, их нет у меня в наличии. Вы готовы подождать? — Сколько потребуется, — ещё радушнее улыбнулся Том. — Хорошо, — снова взмахнул старик палочкой и наколдовал перо и кусок пергамента, — оставьте свой адрес, и я свяжусь с Вами, когда получу книги. Том принялся диктовать, перо само выводило строки, а с каждым словом продавец всё внимательнее и внимательнее всматривался в него. — Вы учитесь в магловском университете? — уточнил продавец. — А Вы его знаете? — в свою очередь удивился Том. — Да, там учился мой отец, — слабо улыбнулся старик, и его морщины стали глубже. — Я полукровка. Но Вы… — А я сквиб, — заявил Том голосом, не терпящим продолжения этой темы, и коротко, не особенно искренне улыбнулся. Продавец кивнул: — Что ж, мистер… — сверился он со своей бумажкой, — Риддл. Ждите от меня сову. — Большое спасибо, — протянул Том руку старику, и тот её пожал. — Буду ждать с нетерпением. С чувством выполненного долга он отправился на выход, по пути раздумывая о количестве маглорождённых волшебников. Много ли таких найдётся? Пока что все, кто ему встречался, явно никогда не оказывались на улицах человеческой Англии и не всегда знали, что такое электричество. Оставался ли каждый такой волшебник в магическом обществе, или находились те, кто предпочитал вернуться к обычной жизни… — Здравствуйте, мистер Риддл! — поприветствовал его кто-то на улице. Том обернулся на голос. Возле входа в букинистический магазин стоял мерзкий торгаш из лавки пыльного хлама, куда он попал несколько недель назад. Его волосы по-прежнему были сальными, и он снова гаденько ухмылялся. — Вы следите за мной? — нахмурился Том. — Откуда Вы знаете моё имя? Не припомню, чтобы я представлялся. — О, в моём деле главное — быстро находить нужную информацию, — хихикнул уродец. — Я бы хотел Вас кое-кому представить. Это не займёт больше пятнадцати минут, обещаю. — У меня нет времени, — отмахнувшись, покачал головой Том. — И всё же, думаю, Вас заинтересует предложение моей… — Кольцо не продаётся, — развернулся было Том, но торгаш вцепился в его рукав. В чёрных глазёнках блеснуло что-то недоброе: — Пожалуйста, мистер Риддл, Вы не разочаруетесь, — свободной рукой вытащил он палочку. Том приподнял бровь: — Вы мне угрожаете? — Отнюдь! — придал продавец своему лицу нарочито невинный вид. — Пожалуйста, мистер Риддл. Это всего лишь десять, максимум пятнадцать минут. Но на кону моя, кхм, репутация. Вы всегда можете сказать «нет»! Тому было совершенно плевать на чью бы то ни было репутацию, кроме своей собственной, но всё же ему стало любопытно, кому могло так отчаянно понадобиться его перстень. Может, это какой-то его дальний родственник, и ему не нужно ждать никаких книг? Судя по поведению торгаша, он может быть влиятельным… Лишь его собственное любопытство заставило его ответить: — Ладно, где это? У меня нет времени на, э-э, аппарацию, — припомнил Том слово, от которого он снова ощутил тошнотворное чувство перемещения в зал суда. Если гад притащит его куда-то на край света, ему оттуда так просто не выбраться. — Это всего лишь за углом! — обрадованно воскликнул продавец и сунул палочку в карман. — Пойдёмте! — потащил он Тома за собой. — Пятнадцать минут, не более. — Мантикора меня раздери! Вскоре они оказались возле кафе, мимо которого Том не раз проходил, шатаясь по Косому переулку, но так ни разу и не зашёл, остерегаясь волшебной еды. На террасе на белых кованных стульях за белыми коваными круглыми столами сидели волшебники и ведьмы в разноцветных одеждах, пили чай из пузатых фарфоровых чайников, которые подливали тёмно-янтарную жидкость сами по себе, и уминали мороженое из резных стеклянных креманок. Том не мог вспомнить, когда в последний раз ел мороженое. Кажется, когда они ещё жили с матерью в Лондоне? Даже с украденными деньгами оно было малодоступной роскошью после долгого списка более важных расходов. А в войну даже самым богатым и именитым семьям Англии было не до него. За одним из столов сидела одинокая толстая старуха с пламенно-рыжими волосами и уминала особенно большую порцию: несколько разноцветных шариков, высокая шапка взбитых сливок, мелко рубленные орехи и припущенная в сиропе клубника. К отвращению Тома, торгаш притащил его прямо к жирной старухе. — Мистер Том Риддл, мисс Хепзиба Смит, — широко взмахнул он между Томом и жирдяйкой. — Познакомьтесь. — О, какой очаровательный молодой человек, — покрытые румянами щёки стали ещё краснее. — Здравствуйте, мистер Риддл. — Здравствуйте, — кивнул Том и сел напротив. Древняя мисс Смит и торгаш, которого она назвала Боргином, принялись на все лады дуть Тому в уши всякие комплименты и обещать золотые горы за его кольцо. Он быстро понял, что к его родне эта мразь не имеет никакого отношения, это просто старая богатая кошёлка, и, судя по её туше, она была совершенно ненасытной прорвой. Ей не нужно было кольцо как таковое, ей лишь хотелось владеть самыми редкими реликвиями, и, судя по всему, перстень был одной из них. Пожалуй, не начни она хвастаться своей коллекцией, Тома бы могли ещё соблазнить обещанные несколько сот галлеонов, которые он вполне мог бы потратить на новый мотор. Не потому, что иначе ему бы не на что было его купить, но чтобы лишний раз не унижаться перед мистером Элдриджем, выклянчивая собственные деньги. Но теперь он решил, что хуй ей, а не перстень. И уж точно не его. Подперев голову, Том придал своему лицу заинтересованный вид, но пропускал их уговоры и рассказы мимо ушей. Куда больше его интересовало, почему в волшебном мире так много рыжих? Уж не так ли были неправы их предки, когда сжигали рыжеволосых женщин в подозрении на то, что те ведьмы? Ещё ему было интересно, почему при всей их магии ведьмы совершенно за собой не следили. Это ему так везёт на жирдяек, или они распухают от магии? — …Почему бы Вам не пригласить мистера Риддла в гости, чтобы он убедился в Вашей порядочности, мисс Смит? — выдернул его из размышлений голос торгаша. Хепзиба повернулась к лавочнику, который из напускного раболепия так и не сел за стол: — Какая замечательная мысль! — воскликнула она. — Что скажете, мистер Риддл? Подавив желание скривиться, Том перевёл взгляд с продавца на старуху. Её лицо с отвисшими брылями так и сияло от предвкушения. Белила и румяна слиплись в её морщинах, придавая коже вид пересохшей до трещин земли. — При всём уважении, я не уверен, что готов расстаться с кольцом… — и тут в его голову пришла идея. — Однако, думаю, если нам удастся узнать друг друга получше, возможно, я мог бы изменить своё мнение. Мне лишь хочется убедиться, что моя семейная реликвия будет… в надёжных руках, — обаятельно улыбнулся он. Старуха энергично закивала, трясясь всем телом, отчего ошмёток мороженого упал с ложечки к ней на колени. Улыбка Тома стала чуть шире, несмотря на отвратительное зрелище. Жирдяйка понятия не имела, на что подписалась.

***

Покачиваясь, Том медленно двигался в сторону Крайст-чёрч, прижимая к груди уродливую плюшевую белку. Если ему не изменяет память, в последний раз он был так сильно пьян в ночь своего совершеннолетия. Но в эту минуту он не до конца помнил даже своё имя. Полмили казались бесконечными, он бы не удивился, скажи ему, что он уже на полпути к Луне. Вечер в пабе прошёл несколько странно. С одной стороны, он вспомнил, как, будучи старостой, принимал участие в пивных рейдах. Пока не начался дефицит пива, они с другими попперами заваливались в пабы Итон-Уика, чтобы ловить нарушителей дисциплины. Чтобы слиться с толпой, они заказывали себе по кружке пива или даже по две, весь вечер высматривая тех, кто придёт в бар вопреки запрету. Чаще всего они были единственными итонианами в заведении, но кто они, чтобы нарушать старые добрые традиции. С другой стороны, было неприятно просто так сидеть, ходить туда-сюда от стола к барной стойке, чтобы заказать новый напиток, пока ты знаешь, что кто-то на тебя смотрит, но понятия не имеешь кто. Ни аляповатый жёлтый костюм, ни похабный бульварный роман, ни даже пресловутая белка никак не смущали Тома — да и не в смущении было дело. Но от того, что он не держит ситуацию под контролем, всё его естество неприятно зудело изнутри, будто по его позвоночнику бегают муравьи. Никакое количество алкоголя не могло избавить его от этого ощущения. Кое-как он дотащился до своей комнаты и с пятой попытки вставил ключ в замочную скважину. Тот повернулся с лёгким щелчком. Том распахнул дверь, включил свет и попросту остолбенел. От его спальни остались руины: занавески свисали клочьями с карниза, стул разбит в щепки, из разрезанного приставленного к стене матраса торчали пружины, а в воздухе кружили мелкие белые перья из подушки. Вся его одежда была вывалена из шкафа и разбросана по полу, столу, свисала с рамы кровати. Том несколько раз моргнул и потряс головой, чтобы убедиться, что это не пьяный делирий: — Какого… — А, Риддл, — раздался из угла с правой стороны громкий бас. — Добро пожаловать на церемонию посвящения в Буллингдонский клуб! От мощи голоса Тому хотелось схватиться за голову, но он сдержал порыв и медленно повернул голову, пытаясь унять подступающую тошноту. В углу его спальни стояло два старшекурсника в идеально сидящих фраках с галстуками-бабочками. Том догадался, что это знаменитая униформа Клуба, но вот зачем один из них держал банку английской горчицы, Тому было неведомо. — Ты успешно справился с заданием, доказав свою смекалку, стойкость и умение грамотно пользоваться доступными ресурсами, — снова пробасил обладатель голоса — огромный брюнет, который, кажется, был капитаном команды по регби. — Даже превзошёл наши ожидания, — добавил его напарник, долговязый шатен. — Расскажи, как тебе удалось найти жёлтую розу в конце ноября? — Потом, — махнул рукой первый старшекурсник. — Чтобы стать членом Буллингдонского клуба, тебе осталось лишь доказать свою несокрушимую волю. Регбист широко улыбнулся, обнажив дырку вместо одного из зубов. Затем он достал из внутреннего кармана плохо начищенную серебряную чайную ложку. Второй старшекурсник ухмыльнулся и с громким хлопком открыл банку горчицы. — Твоя задача: съесть всю банку и не сблевать. «Буллеры» подошли почти вплотную. — Ч-что? — только и смог выдавить Том. — Я неясно изъяснился? — пробасил капитан. — Съесть всю банку горчицы и не сблевать. В отличие от некоторых своих знакомых, Том вполне хорошо относился к специям. Хрен, горчица, чёрный перец — лишь они помогали переварить жилистое, жёсткое, безвкусное мясо в Бекинтоне, когда нормирование начало особенно буйствовать. Однако он не мог себе представить, что кому-то вообще под силу есть ядрёную горчицу ложкой, да ещё и всю банку сразу. Тем более после двух виски, двух «бойлермейкеров» и пинты шампанского. Он резко вздохнул, пытаясь унять волнение. — Ну, начнём, — подал голос второй старшекурсник. Регбист кивнул и зачерпнул ложку с горкой: — Ложечка за маму… Надо, значит, надо. Том распахнул рот, и его тут же обожгла горчица. Он проглотил её как можно скорее, не давая обжечь ему нёбо. Язык, горло и пищевод обдало огнём — не тем приятным тёплым жаром виски, который мог бы согреть душу, о которую скребутся кошки, но пламенем преисподней. Из глаз Тома брызнули слёзы, но он лишь крепко сжал кулаки и снова открыл рот. — Вот это я понимаю настрой! — воскликнул Хранитель Банки. — Уилл, давай следующую. — Ложечка за папу… Том продолжал есть горчицу, изо всех сил удерживая внутри содержимое своего желудка. В какой-то момент это перестало быть делом чести, его больше не заботил ни клуб, ни связи, которые он мог бы принести. Всё это стало неважно. Единственное, ради чего боролся Том, это не дать алкогольно-горчичной массе выйти наружу, чтобы ему не пришлось лишний раз чувствовать это пламя. По его щекам ручьями текли слёзы, а из носа лило, как из водосточной трубы в ливень. Том перестал обращать на это внимание и даже не пытался вытереть их. Ему было трудно даже дышать, и все силы он использовал лишь на это, а также на сдерживание тошноты. Его желудок опасно бурлил, и, чтобы отвлечься от своих страданий, Том раздумывал, а слышали ли что-то подобное жители Помпей перед извержением Везувия. Внезапно Том уловил звон серебра о стекло. В мире не было более приятного звука. Ложка поскреблась о дно и стенки банки, сообщая ему о том, что пытка подходит к концу. От радости Том икнул, и к горлу подступил жар, который он попытался подавить, быстро-быстро сглатывая слюну. Не в силах сдерживаться, он упал на колени и вытер рукавом испарину со лба. Волосы тут же снова прилипли к разгорячённой коже. — Там ещё много? — с трудом выдавил из себя Том. — Ещё две ложки, — продолжая скрести по стенкам, подал голос Хранитель Банки, которого, как успел за прошедшие минуты — часы — узнать Том, звали Филлип. Том медленно дышал, стараясь успокоить тошноту. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. — Ложечка за двоюродного дядю… — возвестил регбист Уилл. — Уже был. — Тогда двоюродную тётю. — Тоже была. — Да не всё ли равно! — рявкнул Том. — Ишь, как торопится, — загоготал Уилл. — Ладно, ложечка за внучатую племянницу… Том дёрнулся за ней так быстро, что чуть не заглотил горчицу вместе с ложкой под громкий хохот старшекурсников. — Последняя! — через несколько мучительно долгих, бесконечных секунд возвестил капитан. — За отцовского арабского жеребца… Не веря своему счастью, Том слизал горчицу онемевшим языком. Арабский жеребец его отца давно был пущен на колбасу и клей, но впервые он был рад этой скотине. Его мучения закончились. Оставалось надеяться, что всё это было не зря. Он снова сделал медленный глубокий вдох, унимая изжогу и тошноту. — Поздравляю, Риддл, — в унисон воскликнули старшекурсники. — Добро пожаловать в Буллингдонский клуб! — Теперь ты один из нас! — возвестил бас Уилла. — Вставай. Том рыгнул, сдерживая рвоту. Комната плыла перед глазами не только от алкоголя, но и слёз. Он медленно вытер рукавом сопли и так же медленно принялся вставать. Сначала поставил одну ногу перед собой, согнутую в колене. Опёрся об пол. Оттолкнулся. Приставил вторую ногу. — Буллер! Буллер! Буллер! — скандировали старшекурсники приветственный клич. Наконец-то Том полностью стоял на ногах, а слёзы в глазах начали высыхать. Заплетающимся языком, даже и вполовину не так громко, но всё же Том ответил на условное приветствие: — Буллер! Буллер. Буллер… — Ха! — сгрёб его в охапку Уилл и два раза похлопал по спине. Ещё один раз, и Том бы срыгнул ему на плечо, как младенец. — Поздравляю, Том. — С-спасибо, — еле слышно выдавил он. — Ты первый, кого не стошнило, — добавил Филлип и похлопал его по плечу. — Молодец. — Тогда какого… — Всегда нужно стремиться к совершенству, Риддл. Как узнать свой настоящий предел, если не ставить перед собой непосильных задач? — хихикнул Уилл. — Мы замолвим за тебя словечко в Клубе. Будешь примером для остальных буллеров. Том крепко зажмурился и проглотил снова подступивший к горлу комок. — Держи, — протянул ему пшеничную булочку Уилл. — Это поможет. — Первый ужин будет через месяц, чтобы все успели сшить фраки. Жди письма с инструкциями, — завинтил Филлип крышку на банку и подошёл к двери. — Доброй ночи. — Бывай! — помахал рукой Уилл. — Подождите, а как же… Дверь громко захлопнулась, оставив Тома наедине с надкусанной булкой. — …Бардак. Вздохнув, он осмотрел раскрученную мебель, разбросанную одежду и слой белых перьев. Жуя хлеб, он подумал, что даже такой сон лучше, чем когда через стену мать ебёт её брат-олигофрен. Том сгрёб тряпьё в центр комнаты, доел хлеб, выключил свет и провалился в объятия Морфея прямо в жёлтом костюме с розой в петлице.

***

— Над чем ты работаешь? — не поднимая взгляда от бумаги, на которой расчерчивал карандашом таблицу, вполголоса спросил Том. Они с Гермионой сидели за его столом в «Тейлориане». Приближались зимние каникулы, и в библиотеке всё реже удавалось урвать свободные часы, когда читальный зал был бы только их двоих. Всё чаще они пропускали обед, чтобы насладиться пустотой помещения и возможностью обменяться парой слов за работой. — Над эссе, — пробормотала Гермиона, — о семантике и этике перевода. С немецкого на английский. Том посмотрел на неё с любопытством, но на книге, которую она держала в руках, не было никаких надписей. Просто небольшой том, обитый грубой чёрной кожей. — Да? — слегка наклонил он голову. — И что ты взяла за основу? — «Процесс» Кафки. Возможно, разбавлю немного Гёте, я ещё не решила, — постучала она резинкой карандаша по краю книги. — В частности, особенности перевода слова «Schuld» — это и «вина», и «долг» — и как выбор переводчика в пользу «вины» лишает текст некоторых смысловых оттенков. Том откинулся на спинку стула: — М-м… То есть ты утверждаешь, что перевод толкает читателя в сторону морали там, где речь скорее о… чём? О кредите? — В каком-то смысле, — Гермиона перевернула страницу и слегка улыбнулась. — Но не только. Это чувство долженствования, обременённости. «Schuld» несёт оба смысла. Йозеф К. не просто виновен — он обязан. Даже если сам не знает, почему. — Хорошо, допустим, — кивнул Том. — Продолжай? Гермиона задумчиво вздохнула, будто собираясь мыслями: — Итак. Английские переводы выбирают «вину». Читатель оказывается в поле морали: грех, вина, исповедь. Но если сохранить в тексте «долг», тогда суд считывается как кредитор, а процесс — как взыскание. Это меняет всё: и симпатию читателя, и критику власти, и само ощущение ужаса. Том кивнул: — Умно, — сказал он. А потом добавил: — Но неверно. Она моргнула: — Прошу прощения? Он слегка улыбнулся в ответ на её возмущённый тон: — Ты подменяешь философию филологией и потом винишь английский язык за то, что он закрыл дверь, которую ты сама распахнула. Даже если этот «Schuld» играет на два поля, нужно выбрать один аргумент и обосновать его. Выбери либо этику, либо экономику. Иначе получится каша. — Каша, — повторила она без выражения. Том перешёл на её сторону стола и сел рядом: — Смотри, если хочешь быть убедительной в своём эссе, утверждай, что перевод имеет моральные последствия, потому что он перекладывает ответственность. В английском Йозеф К. виновен или нет. В твоём немецком он должен или ему должны. Но не прыгай туда-сюда, — потянулся он за чистым листком бумаги. — Тебе нужна теория ответственности: Кант — если хочешь рассуждать о долге, Бентам — если важен упор на последствия… — записывал Том имена в столбик. — А если ты хочешь пойти в сторону долга как платежа, то выбери что-то из политэкономии. И уже сверху накладывай свой «Schuld». Нахмурившись, Гермиона уставилась на него: — Ты же не знаешь немецкого. — Мне и не нужно, — пожал плечами Том. — Логика интернациональна. Она захлопнула свою книгу: — Ты упускаешь суть. Том слегка закатил глаза, а затем улыбнулся: — Я предлагаю помощь. — Я её не просила. — Ты пишешь эссе за моим столом. — Это не твой стол, — фыркнула она. — Гермиона, послушай, — вздохнув, опёрся он локтями на стол. — В праве — да, я знаю, Кафка по образованию юрист, — различие, о котором ты говоришь, действительно имеет вес. Но несёт его не слово, а система. Если Йозеф К. в ловушке, то потому, что суд объявляет его ответственным независимо от поступков. Это не долг в экономическом смысле, это, скорее, первородный грех. Твоё эссе выиграет, если ты напишешь что-то в духе: выбор «вины» для перевода выдвигает на первый план моральную психологию, тогда как «долга» — институциональное принуждение. А потом спорь, какое прочтение лучше выражает критику бюрократии Кафкой. — И что, по-твоему, я должна переписать эссе так, как тебе удобно? — огрызнулась Гермиона. Том приподнял бровь: — При чём тут это? — недоумённо спросил он. — Я лишь подсказываю, как составить его так, как оно точно произведёт впечатление. Разве ты не хочешь получить отличную оценку? — А ты, выходит, лучше меня знаешь, что мне нужно? — в голосе её прозвучала обида. — Думаешь, что я не могу её получить без твоих подсказок? Смешно, — хмыкнула она. — Ты даже языка не знаешь. — Я знаю, как построить структуру и подобрать аргументы, — спокойно сказал Том, не до конца понимая, что её так взбесило. — И это важнее, чем ковыряться в оттенках слов. — Важнее? — не на шутку разозлилась она. — Серьёзно? — Серьёзно. Том не до конца понимал, к чему она клонит и почему так распалилась. Он всего лишь подсказал ей, чего от её эссе ждут преподаватели. На этих хрычах он давно собаку съел. Профессора Оксфорда не сильно отличались от «клювов», если подумать, с ними было куда проще, и они не рвали работы, если им не нравились ответы. — Ты говоришь так, будто все мои наблюдения ничего не стоят. Будто я слишком глупа, чтобы их правильно оформить. — Я этого не говорил, — слегка расширил он глаза. В его желудке образовался липкий узел, как будто он оправдывается за что-то, чего не совершал, на глазах у всей начальной школы. — Но именно так ты себя ведёшь! — хлопнула Гермиона ладонью по книге. — Каждый раз, когда я о чём-то рассуждаю, ты тут же берёшь и перекраиваешь это на свой лад. К каждой моей мысли ты относишься, как к черновику для редактуры. Том встретился с её взглядом и злобно ухмыльнулся: — Может, проблема в том, что твой черновик действительно нуждается в редактуре, — вставил он шпильку, чтобы отомстить за это неприятное детское чувство унижения. Гермиона резко поднялась со стула, её взгляд метал молнии: — Вот именно. Ты не слышишь, что я говорю, — принялась она засовывать книги в свою сумку. — Я не твой черновик, не твоя ученица, — захлопнула она потёртую кожаную крышку. — И уж точно не нуждаюсь в том, чтобы ты объяснял мне, как якобы правильно думать. Он тоже встал и схватил её за запястье: — Я лишь пытался тебе помочь, Гермиона. Ты слишком остро всё воспринимаешь. — Нет, Том, — отрезала она, вывернув руку. — Ты привык, что тебе все поддакивают. Золотой мальчик, лучший ученик, капитан школы. Но когда женщина говорит что-то иное, тебе прямо кровь из носу нужно доказать, что она ошибается. Это не помощь. Это снисхождение. Том прищурился, чувствуя, как его щёки обдало жаром. Оставалось лишь надеяться, что он не покраснел, чтобы она не приняла это за смущение. Всё, что он чувствовал, — гнев. — Как знаешь, — бросил он и вернулся на своё место. Гермиона схватила вещи со стула: — Я прошу лишь элементарного уважения. Разве это так много? Не дав ему ответить, она развернулась на каблуках и быстрым шагом пошла прочь из библиотеки, на ходу надевая своё пальто. Том не отправился следом, просто смотрел ей в спину. Его лицо оставалось безупречно спокойным, но пальцы, державшие карандаш, резко сжались так, что хрустнуло тонкое дерево. Когда за Гермионой тихо захлопнулась дверь читального зала, он перевёл взгляд обратно в свою тетрадь. На листе его ждала лишь кривовато расчерченная таблица и несколько быстрых пометок, на которых он не мог сконцентрироваться. Том отложил разломанный карандаш и провёл ладонью по лицу, растирая по коже крошечные частички дерева. Потом тихо, безрадостно усмехнулся и открыл свой учебник. Однако каждый раз, когда дверь открывалась, чтобы впустить нового студента, он резко, обнадёженно поворачивался, чтобы понять, что это не Гермиона. Затем он возвращался к своим уравнениям. Том как никогда наслаждался красотой математики и тем, как элегантно её законы подчинялись чётким алгоритмам, в которых не было места философии и пространным абстрактным размышлениям. Он изо всех сил старался не думать о том, что Гермиона снова ушла, обидевшись именно на него.