Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— М’стер Риддл, Ваш чай, — отворилась дверь в кабинет. — Спасибо, Рози, поставь на стол, — ответил Том, не поднимая глаз от газеты.       ВЕНТВОРТ: ГРАФ УМОЛЯЕТ МИСТЕРА ЭТТЛИ       Судьба особняка может решиться через два дня              Графом Фитцвильямом будет предпринята последняя попытка спасти Венворт-Вудхаус, знаменитый особняк в Южном Йоркшире, от разрушений, которые принесёт открытая угольная добыча. На пресс-конференции в библиотеке особняка прошлым вечером граф сообщил, что сегодня он отправляется в Лондон, чтобы лично умолять мистера Эттли.       «Я готов ухватиться за последнюю соломинку, чтобы спасти инфраструктуру, — сказал он. — Судьба Вентворта, скорее всего, будет известна во вторник или среду». — Полный беспредел, — пробормотал Том под нос, разглядывая фотографию, на которой граф с женой грустно волочатся по руинам своего поместья. Лейбористы сидели у него в печёнках. Он не разделял всеобщего восторга национализации всего и вся, а от бесконечных табличек «Эта шахта теперь управляется Национальным управлением угольной промышленности во имя народа», подле которых радостно позировали шахтёры, неистово фонило какой-то липой. Если даже имения графа не были защищены от этого рэкета, то уж что говорить про обычных джентри. Самая могущественная империя мира скатывается до отъёма у собственного — полуголодного, чтобы было ещё позорнее! — населения вместо захваченных для этого колоний. А почему бы тогда не начать строить заодно и светлое коммунистическое будущее? Тьфу. Рози неловко переминалась, но не уходила. Том окинул её внимательным взглядом: — Что ещё? — М’стер Риддл, это, конечно, не моё дело… — Не твоё, — опустил он газету. — Но говори. — Вы точно уверены, что не хотите обратиться в полицию по поводу поджога дома, э-э… вашей матери? Том нахмурился, непроизвольно сжав челюсть: — Точно. — Но… — вздохнула она. — Но я же знаю, как она была Вам дорога… Он приподнял бровь, но ничего не сказал. — Это же память, Ваше наследие? В ответ его губы скривились от омерзения: — Во-первых, это не моё наследие, а лишь досадная случайность, что подобного рода имущество вообще хоть как-то ко мне относится. Если уж на то пошло, — почему-то решил разоткровенничаться он, — своим домом я считаю квартиру, в которой мы с матерью жили в Лондоне, но её мы снимали, — добавил он с некоторым укором. Правда, непонятно кому, ведь все, кого можно было обвинить, давно гнили на кладбище у подножия холма. Рози внимательно его слушала, нервно теребя свой передник. По её лицу сложно было сказать, от чего именно она переживает, но она не уходила, не перебивала, и ей как будто бы даже было интересно, что ещё он скажет. Том бы не стал распинаться перед обычной горничной, но к Рози он с детства питал тёплые чувства за какие-никакие проблески интеллекта, пусть она и потеряла изрядное число очков, когда решила вернуться обратно в прислуги после работы радисткой. — А во-вторых, я даже рад, что кто-то стёр с лица земли место моих худших воспоминаний, — позволил он себе толику откровенности. Горничная понимающе кивнула: — Вам виднее, м’стер Риддл. Спасибо за Ваш ответ, — слабо улыбнулась она. Ему стало не по себе от её искреннего сочувствия, пусть она и не произносила этих гнилых слов вслух: — Тогда ступай, — приказал он, и Рози послушно удалилась. Том по старой, заработанной в Итоне, привычке прочитал утреннюю газету, выпив свой чай с щедро намазанными настоящим сливочным маслом тостами из свежего белого хлеба. После этого он стряхнул крошки с рук и газеты в поднос и отставил его в сторону. Пришло время набрать знакомый номер. — Алло? — сквозь помехи раздался резкий мужской голос. — Доброе утро, — поздоровался Том. — Могу я поговорить с доктором Грейнджером? — У аппарата. — Здравствуйте, доктор. Я бы хотел записаться на приём. — Что Вас беспокоит? Том резко осознал, что не продумал всё досконально. Поэтому ляпнул первое, что пришло ему в голову: — Я получил ранение на фронте. Прошло уже почти четыре года, а в плохую погоду в ноге всё стреляет. — Боюсь, медицина тут бессильна, Вам придётся с этим смириться, — доктор Грейнджер явно был не из тех, кого заботит душевный покой его пациентов. — Но приходите, я Вас осмотрю. — Спасибо. Вас устроит четверг? — Да, давайте я Вас запишу на… Одиннадцать? — Отлично. — Имя? — Брайс. Фрэнк Брайс. — Хорошо, мистер Брайс. До встречи. — Спасибо, и Вам всего доброго, доктор Грейнджер, — на этом Том повесил трубку. Он барабанил пальцами по столу, обдумывая следующий шаг. Точнее, за какое дело из своего списка приняться следующим. Том снова взялся за телефон и принялся набирать ещё один знакомый номер. — Алло? — спросил он первым, стоило услышать шорох вместо гудков. — Алло? Кто это? — Здравствуйте, мистер Элдридж. Это Том Риддл. — А, мистер Риддл, — проскрипел поверенный. — Как Ваши дела? — Всё чудесно, спасибо, — поддержал беседу Том. В силу возраста поверенный отличался болтливостью и обожал долго рассусоливать о погоде и прочей чепухе. — А как Вы поживаете? — В добром здравии, слава Богу. В такой солнечный день и жаловаться грешно. — Это точно, — прилагая к разговору лишь половину ума, отвечал Том. — Мистер Элдридж, мне бы хотелось с Вами увидеться, если это возможно. — Конечно, Том, э-э, мистер Риддл. А что случилось? Кажется, я уже послал квартальный отчёт по делам Литтл-Хэнглтона? — Дело не в этом… — Закончились деньги? Вам не пришёл перевод? Том закатил глаза, стараясь не рявкнуть на болтливого старика. Если бы тот не перебивал, то давно бы узнал, для чего ему встреча. — Нет, мистер Элдридж, — с неискренней вежливостью начал Том. — Это в некотором роде личный вопрос. — Что-то стряслось? — Не совсем… — накручивал он провод на палец. — Мне нужно обратиться к Вам и как к моему опекуну, и как к юристу. — Боюсь, я не понимаю. — Мистер Элдридж, я хочу получить разрешение на брак, — подумав, он добавил, чтобы удостовериться в положительном ответе: — Разумеется, даже после эмансипации, я бы хотел, чтобы Вы продолжали следить за делами деревни, мне в Оксфорде совсем не до того… — Батюшки! — голос старика стал громче и как будто радостнее. Ему как будто даже было плевать на комиссионные, которых он лишится, если Том возьмёт дела в свои руки. — И кто счастливица? Вы познакомились в университете? В колледже? Том уже еле сдерживался от болтливости поверенного: — Давайте я Вам расскажу при встрече, — выдавил он с вымученной улыбкой на лице, чтобы не огрызнуться.

***

Палец нажал на латунную кнопку, и внутри дома раздался протяжный «дин-дон». Почти сразу же облезшая синяя дверь отворилась, и перед ним предстал пожилой мужчина с коротким седым «ёжиком» с проплешинами и круглыми очками на носу. Он был среднего роста и средней комплекции, в обычном сером джемпере и с выглядывавшей из-под воротника белой рубашкой. На локтях были нашиты клетчатые плотные круглые заплатки. Единственное, что выдавало в докторе Грейнджер отца Гермионы, — карие глаза с проницательным (хоть и близко не таким смышлёным) взглядом. — Здравствуйте, доктор Грейнджер, — протянул руку Том. — У меня назначено на одиннадцать. Доктор не стал её пожимать, а лишь отступил назад и махнул, подзывая Тома за собой: — Пойдёмте, — резко бросил он, не поздоровавшись. Они проследовали в заднюю часть узкого террасного дома, где врач оборудовал себе кабинет. В него едва помещался большой стол — на вид слишком шикарный для подобного жилья, — два потёртых кожаных стула и целые кипы книг, которые не влезали в плотно заставленные стеллажи. Доктору пришлось обходить стол боком, чтобы сесть. Том приземлился на стул напротив. — Итак, давайте начнём с бумажной волокиты, — пробубнил врач. — У Вас есть лечащий доктор? — Да, доктор Уилкс. Отец Гермионы резко поднял голову и с удивлением посмотрел на Тома: — Почему же Вы не пошли к нему? — Понимаете, — тщательно подбирал Том слова. — Доктор Уилкс не смог помочь мне с моим недугом. Его методы лечения оказались, м-м, слишком прогрессивными для меня, — слабо улыбнулся он. Его короткая речь возымела именно тот эффект, который рассчитывал получить от доктора на пороге пенсии с загнивающей практикой. Его глаза будто посветлели: — И на что же Вы жалуетесь, мистер, — бросил он взгляд на свой календарь на столе, — Брайс? — Вообще-то меня зовут мистер Риддл. — Прошу прощения? — Том Риддл. — Стойте, Вы не тот молодой человек, что недавно обрывал нам телефон? — Именно, — ухмыльнулся Том. — И Вам хватило наглости явиться ко мне после того, что Вы сотворили? Ухмылка резко опала и уступила место прищуренным с подозрением глазам. — Гермиона уже почти месяц себя не находит, — укоризненно цокнул он языком. — Случились неотложные дела. Как только я их уладил, то первым делом сел в свой мотор и приехал в Лондон, чтобы поговорить с Вами. — О чём? — фыркнул доктор. — Как ты, сынок, поматросил и бросил мою дочь? Том подавил отчаянное желание скривиться. Он сжал кулаки, которые так и чесались, чтобы врезать старику прямо в челюсть, из которой вырвалась подобная пошлость, но оставил их у себя на коленях. Сделав вдох, чтобы усмирить своё возмущение, Том сказал: — Нет, я пришёл просить её руки, — как бы невзначай положил он левую ладонь на стол. — Мне лишь сначала нужно было уладить кое-какие дела в моей деревне. Доктор Грейнджер моргнул. Затем его взгляд упал на перстень Тома. После он медленно осмотрел его костюм и запонки, очевидно прикидывая их стоимость. Затем поднял голову и приподнял бровь: — Ты, видимо, из хорошей семьи… В Оксфорде учишься и вообще. Зачем тебе такая, как Гермиона, это какая-то шутка? Тайны двора Грейнджеров ему порядком надоели, и, возможно, становилось понятно, в кого Гермиона пошла своей скрытностью, но Том подавил желание раздражённо закатить глаза и вместо этого уверенно сказал: — Никаких шуток, доктор Грейнджер, сэр. — А зачем ты записался на приём? Да ещё и под чужим именем. — Я не хотел, чтобы Гермиона знала, что я вернулся… — быстро обвёл Том взглядом комнату. — В первую очередь надо озаботиться разрешением у главы семьи, ведь именно его слово решающее. Хотя бы в дань старым добрым традициям, — с вежливой улыбкой добавил он. Доктор Грейнджер был определённо человеком старой закалки. Дело было не только в его почтенном — для кого угодно, но только не Тома — возрасте, но и в манере держаться, каким тоном он разговаривал с Гермионой, и в вышивке в рамке, висевшей на одной из стен: «Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам обрести сердце мудрое. Псалом 90:12». Доктор Грейнджер выглядел как мужчина, каким мог бы быть Томас Риддл, если бы у того было меньше денег и больше набожности. Он откинулся в кресле, скрестив руки на груди, и некоторое время молчал, изучая Тома взглядом. — Значит, собрался жениться, — наконец произнёс он. — Что ж, редкость, что ты сперва пришёл ко мне. Большинство твоих ровесников поступили бы иначе. — Как я уже сказал, мне показалось правильным обратиться сначала к Вам, сэр, — ответил Том спокойно. — Верно, — кивнул доктор. — Только вот я не спешу с одобрением. Моя дочь… — замялся он. — Девушка непростая. Том понимающе, даже в каком-то роде почтенно, кивнул, но промолчал. — Она учёная и умная, да, но разве ж это хорошо? Кому нужна учёная жена? Характер у неё упрямый, язык острый, всегда лезет со своим мнением. — Голос доктора стал жёстче. — Не всем мужчинам такое по вкусу. — Да и я не такой, как все мужчины, сэр. Доктор недоверчиво хмыкнул: — Ну уж самоуверенности тебе точно хватит на пятерых. — Я не ищу покорности, — пожал плечами Том. — Куда важнее ум и сила духа. — Сила духа, говоришь. Как поэтично, — язвительно подметил он. — Но ты ещё юн. Поживи с моё, ты бы понимал, что в быту с этим трудно. Жена должна быть надёжной, тихой, не спорить по любому поводу. Понимаешь, к чему я клоню? — Понимаю, — кивнул Том. — Но, боюсь, и Вы преувеличиваете. Гермиона умеет быть рассудительной. Это такая проверка? Смею заверить, по отношению к Вашей дочери я настроен крайне серьёзно, и вряд ли найдётся что-то, что могло бы заставить меня пересмотреть мои намерения. Доктор смерил его долгим взглядом, будто взвешивая каждое произнесённое слово: — Ты слишком высокого мнения о ней, — криво улыбнулся он. — Но, может, это и к лучшему. Молодость всё видит сквозь розовые очки. Воцарилось молчание. Стало так тихо, что вдалеке можно расслышать гул проезжающих с другой стороны дома автомобилей. Они с доктором играли в странные гляделки, но Том лишь смиренно ждал, когда неловкость окончательно доконает старика. В отличие от него, он мог просидеть так хоть целую вечность — слова «смущение» не было в словаре Т. М. Риддла. Доктор снял очки, протёр чистые круглые стёкла и вновь водрузил их на нос. — Знаешь, Том, — наконец сказал он, — врачебный кабинет не самое подходящее место для подобных разговоров. Тут мы людей лечим, — обвёл он рукой пропахшее йодом помещение, — а не знакомимся с будущими родственниками. — Понимаю, сэр, — ответил Том спокойно. — Вот и хорошо, — коротко кивнул доктор. — Я не люблю торопиться с важными решениями. Думаю, полезно будет увидеть тебя вне этих стен. В обычной обстановке, за столом, с семьёй. После одного из переизданий это слово тоже отсутствовало в словаре Т. М. Риддла. Том лишь молча кивнул, не перебивая старческого потока мысли. — Не скрою, мне интересно узнать получше того, кто позарился на мою дочь. Том чуть опустил голову, сдержанно улыбнувшись: — Благодарю, сэр. — В воскресенье Пасха. Наши квартиранты уедут к родственникам в Престон. Так что приглашаю тебя к нам на обед, — произнёс доктор чуть мягче, но всё тем же сухим тоном. — Всё чин-чинарём, будем только мы да жена с Гермионой. Вот и посмотрим, как вы ладите. — Для меня это большая честь, доктор Грейнджер, — сказал Том, сдержанно улыбнувшись. — Спасибо за приглашение.

***

После долгой, затяжной зимы в Лондон пришла долгожданная и невиданно тёплая весна. Газеты окрестили эту Пасху «золотой», а на пляжах Брайтона, судя по репортажам, было не протолкнуться с Великой пятницы. К удивлению Тома, люди до сих пор паслись в очередях, если уж не стали уезжать из города к своим дальним и не очень родственникам. К дому Грейнджеров он доехал даже быстрее, чем рассчитывал, и, чтобы не появиться на пороге раньше положенного — непростительное faux pas в мире светского Лондона, — он неспешно выкурил пару сигарет, прежде чем позвонил в дверь. Его встретила красивая, несмотря на свой возраст, женщина средних лет с совершенно измотанным видом и сеточкой мелких морщин в уголках глаз. Она была одета в хорошие, но довольно заношенные вещи старомодного фасона, и было заметно, что она старалась принарядиться к празднику — даже нацепила жемчужные бусы. У неё были точь-в-точь такие же буйные волосы, как у Гермионы, но каким-то чудом, возможно, с Божьей, в честь Пасхи, помощью, ей удавалось удержать их шпильками в аккуратном пучке. — Здравствуйте? — осмотрела она Тома с головы до ног, задержавшись взглядом на корзине. — Вы либо мистер Риддл, либо решили что-то продать, воспользовавшись добросердечностью людей в этот светлый праздник, — подметила она со слабой усмешкой. Том улыбнулся в ответ: — Здравствуйте, миссис Грейнджер! Сегодня я только дарю, — протянул он ей корзину. — Я Том, рад наконец-то с Вами познакомиться. Мать Гермионы улыбнулась, но в её взгляде по-прежнему сквозила грусть: — Спасибо. Взаимно… — с лёгкой задумчивостью ответила она, осматривая наброшенное на корзину льняное полотенце. — Заходите-заходите, пальто можете повесить сюда, ботинки снимать не нужно, — принялась она хлопотать возле Тома. Пока он вешал тонкое пальто, она стянула полотенце и всплеснула свободной рукой: — Мистер Риддл! Как Вам удалось раздобыть хлеб? — она наклонилась и глубоко вдохнула аромат корочки. — Да ещё и белый? Вы, должно быть, волшебник! Я вчера весь день провела в очереди — безуспешно! «Если бы то только знала», — сказал Том про себя, но вслух произнёс: — Его испекла моя кухарка, я всего лишь привёз к столу скромные гостинцы из деревни, — изобразил он кроткость на своём лице. Ничего скромного в его корзине не было, и он это прекрасно осознавал. Не скромности ради он проделал путь в Литтл-Хэнглтон и обратно накануне, почти потратив месячный паёк бензина. Под полотенцем, помимо настоящего белого хлеба (а не отвратительного «национального батона», который напоминал по вкусу жёсткое сено), чету Грейнджер ждали деревенские яйца, крашенные в свёкле и луковой шелухе, завёрнутый в пергамент кусок сливочного масла (вкус которого в городе давным-давно забыли, тщательно экономя маргарин), бутылка жирного молока, горлышко которого запаяли пробкой из густых сливок для свежести, и даже небольшая головка уэнслидейла в вощёной бумаге. К снеди он подложил бутылку чудом уцелевшего после многочисленных вечеринок «Бордо» из погреба деда. — Это лично Вам, миссис Грейнджер, — подошёл Том к корзине и вытащил небольшой свёрток, обёрнутый синей атласной лентой, — небольшой подарок к светлому празднику. — Ой, что Вы, не стоило… — смутилась миссис Грейнджер и поставила корзину на пол. — Большое спасибо, — потянула она за ленту и увидела, что скрывается за тонкой обёрточной бумагой. — Мистер Риддл?! Вы что, все свои купоны потратили на это мыло? Том усмехнулся: — Джентльмен не раскрывает своих секретов. — Оно, должно быть, стоило целое состояние… — пробормотала мать Гермионы, поднося к носу резной белоснежный брусок. — И пахнет раем. Скорее всего, это не было преувеличением для женщины, которая уже много лет выбирала между камфорным или медицинским антимикробным мылом. Том, в свою очередь, раздобыл «Персоналити» из черепашьего жира, которого не коснулись никакие дефициты, если у вас есть лишние шиллинг-десять на один брусок. У него же спокойно нашлись пять с половиной на набор из трёх — чтобы снискать расположение будущей тёщи, не жалко и фунта, но в семье чёрствого доктора Грейнджера стоило тщательно следить за тем, чтобы не перейти границу между щедрым жестом и унижающим пусканием пыли в глаза. — О, здравствуй, Том, — не очень приветливо заявил мистер Грейнджер, спускаясь с лестницы. — Добрый день, доктор Грейнджер, — протянул он руку для рукопожатия, и, к удивлению всех присутствующих, оно состоялось. Том наклонился к корзине и достал ещё один подарок: — Это Вам, доктор Грейнджер. — Подмазываешься? — Лишь выражаю своё почтение, сэр, — ровно ответил Том, не расставаясь с вежливой полуулыбкой. — Я посмел предположить, что Вы ценитель хорошего «скотча». — Односолодовый… — протянул доктор Грейнджер. — Не рановато ли тебе разбираться в виски? — Я просто прислушиваюсь к советам старших, сэр. Старик Грейнджер хмыкнул, но бутылку принял. — А это для Гермионы, — Том извлёк последний, самый маленький свёрток в тёмно-зелёной бумаге. — Кстати, где она? — О, книга! — всплеснула руками миссис Грейнджер, забирая подарок. — Она будет в восторге. Обожает книги. Наверное, поэтому до сих пор не спустилась, зачиталась. Том лишь вежливо кивнул. Внутри её ждало красивое издание сонетов Шекспира в кожаном переплёте. Один из них он заложил лавровым листом, оставляя послание, которое будет говорить само за себя. — Гермиона! — громко рявкнул её отец, привстав на одну ступеньку лестницы и запрокинув голову вверх. — Гость пришёл! Бросай свои дурацкие книжки! Том вежливо улыбнулся: — Могу я помыть руки? — Да-да, конечно, — вновь принялась хлопотать миссис Грейнджер. — Прямо вдоль лестницы и налево. Доктор Грейнджер посмотрел на него с подобием одобрения, что можно было счесть маленькой победой. Том кивнул и направился в указанном направлении, мельком отметив тесноту коридора и пожелтевшие обои. В ванной комнате, крошечной и пахнущей карболкой, он тщательно вымыл руки, намеренно растягивая время. Он дал Грейнджерам несколько минут, чтобы украдкой рассмотреть подарки и составить о нём первое, тщательно им срежиссированное впечатление. За дверью ванной он столкнулся с Гермионой. Она прислонилась к стене и читала, нахмурившись, книгу, которая ещё недавно была обёрнута зелёной бумагой. По лавровому листу между тонких пальцев Том догадался, что том был раскрыт на выбранным им девяносто первом сонете. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, которое, казалось, делало её ещё бледнее и злее. В отличие от матери, её волосы остались распущенными, лишь подколотыми с боков, чтобы убрать их от лица. Она оторвала глаза от страницы и одарила Тома испепеляющим взглядом. — Здравствуй, Гермиона, — как ни в чём не бывало улыбнулся Том, делая шаг к ней навстречу. — Пойдём в столовую, — процедила она, проигнорировав его улыбку. Она развернулась и пошла впереди, не оборачиваясь. Том последовал за ней, любуясь её излишне прямой спиной. — А что случилось с траурными костюмами? — язвительно спросила она, не оборачиваясь. — Решил принарядиться в остатки подарочной обёртки? Том с ухмылкой посмотрел на тёмно-зелёный рукав: — Решил не давать твоему отцу повода лишний раз меня изгнать в этот светлый праздник. Плечи Гермионы в дверном проёме дрогнули от беззвучного смешка. Столовая оказалась такой же крошечной, как и остальные комнаты дома, с круглым столом и четырьмя стульями. Ещё три стояли стопкой у стены. Гермиона дождалась, пока он войдёт, и плотно закрыла дверь. — Том, какого чёрта, — прошипела она, дёрнув его за руку. — Твой отец пригласил меня на обед, — лишь пожал плечами Том. — С какой радости? И тебе не пришло в голову сообщить мне, что ты вернулся в Лондон?! — Пришло, — честно ответил он. — Но я тебе сказал, сначала мне нужно уладить неотложные дела. Одним из них было посвататься к твоему отцу. — Ты невыносим, — скрестила она руки на груди. — Даже не позвонил, а я, между прочим, по тебе скучала. Больше всего Тому сейчас хотелось прижать её к стене и поцеловать так, чтобы выяснить, как именно она скучала, и заодно показать, как сильно — он. Но вместо этого ему пришлось довольствоваться украдкой прошёптанным: — Я по тебе тоже. — На троих секретов нет, — пропела миссис Грейнджер, вплывая в столовую с большим блюдом в руках. — О чём вы тут шушукаетесь? — Просто обсуждаем, как провели пасхальные каникулы, — тут же нашёлся Том. — И как же Вы их провели, мистер Риддл? — спросила мать Гермионы, поставив еду на стол, и принялась подзывать их, размахивая руками: — Не стойте, что вы стоите? Садитесь, садитесь. Мистер Риддл, давайте Вы сядете вот сюда, — указала она на один из стульев. — А ты, Гермиона, будешь тут напротив. — С тех пор как я покинул Лондон, едва ли со мной случилось что-то интересное, — начал было Том, отодвигая стул для миссис Грейнджер, а затем присел сам. — Проверял дела деревни да бумаги, пока нашлось время. В столовую вошёл мистер Грейнджер с откупоренной бутылкой того самого «Бордо», что принёс Том, и одним налитым бокалом. Он с явным одобрением посмотрел на тёмно-красную жидкость на свет. — Что ж, раз все в сборе, — провозгласил доктор, опуская бутылку на стол. Он смерил строгим взглядом Гермиону, затем Тома. — В этом доме мы благодарим Господа за нашу пищу, молодой человек. Прошу всех встать и взяться за руки. Том нехотя поднялся, подавая одну руку миссис Грейнджер, а другую — Гермионе. Её ладонь была ледяной, и она едва коснулась его пальцев, словно боялась обжечься. — Благослови, о Господи, нас и эти дары Твои, которые мы сейчас примем от щедрости Твоей, — зычно и безэмоционально начал доктор Грейнджер. — Освяти эту пищу для тел наших и укрепи нас для служения Тебе. И дай нам помнить о нуждах других, дабы мы всегда были истинно благодарны. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Том мысленно закатил глаза. Заученная тирада была исполнена механической набожностью воспитанников Викторианской эпохи. По его мнению, лучше вообще не молиться, чем уповать на зазубренные слова. — Аминь, — провозгласила чета Грейнджер в унисон. — Аминь, — неискренне отозвался Том, заметив, что Гермиона лишь пошевелила губами, но ничего не произнесла. Они расцепили руки. Миссис Грейнджер снова принялась суетиться. Она сняла крышку с большого глиняного блюда. — Угощайтесь, пожалуйста! — просияла она, явно гордясь результатом. В центре стола красовалась запечённая курица. Птица, правда, была довольно костлявой, но зато у неё была аппетитная румяная кожица, и её окружало достаточно запечённого картофеля, пастернака и моркови, чтобы никто не остался голодным. Рядом стояла миска с тушёной капустой и кувшинчик с бледной, явно загущённой мукой подливкой. Разумеется, подали и аккуратно нарезанный тонкими ломтиками хлеб с маслом и сыром. Мать Гермионы принялась обходить стол, разливая вино. К этому времени доктор Грейнджер уже допил первый бокал. — Выглядит восхитительно, миссис Грейнджер, — вежливо и даже вполне искренне сказал Том. По сравнению с тем, чем сейчас питались остальные лондонцы, это был настоящий пир. — Ой, что Вы, — смутилась она. — Генри, будь добр, разделай птицу. Доктор Грейнджер с важным видом вооружился ножом и вилкой и принялся кромсать курицу. Гермиона молча смотрела в свою тарелку. — Гермиона, милая, передай Тому тарелку, — попросила мать. Гермиона, не глядя на него, схватила тарелку и почти швырнула её через стол. — Мне ножку, пап, — буркнула она. — Получишь, что дадут, — отрезал отец, плюхая ей на тарелку бледное крыло. Тому же достался солидный кусок грудки. — Итак, мистер Риддл… — вежливо качнула головой миссис Грейнджер, когда все закончили накладывать себе еду. — Прошу Вас, зовите меня Том, — обаятельно улыбнулся он. Ответом ему стал прищуренный оценивающий взгляд доктора Грейнджер с другой стороны стола. — Хорошо, Том, — улыбнулась мать Гермионы в ответ. — Я слышала, ты тоже учишься в Оксфорде? — Да, мэм, — кивнул он, — на факультете Политики, Философии и Экономики. — А в каком колледже? — тут же встрял доктор Грейнджер. — В Крайст-чёрч, сэр. Доктор медленно покачал головой, словно взвешивая варианты для следующего вопроса: — И кто же твои родители? Ты всё время говоришь о какой-то деревне. — О… — притворно опустил Том взгляд на тарелку. — Моих родителей уже нет в живых, я наследник их владений. Нашей, кхм, семье издавна принадлежит небольшая деревня в Йоркшире. — И у тебя нет северного выговора? — приподнял бровь доктор Грейнджер. — Я учился в Итонском колледже, — решил не углубляться в перипетии своего детства Том. — Итон… Крайст-чёрч… — задумчиво протянул доктор Грейнджер, отхлёбывая вино. «Бордо», очевидно, пришлось ему по вкусу, и он слегка потеплел. — Впечатляет. Должно быть, твоя семья весьма обеспечена. — Не жалуюсь, сэр. — И какие у тебя планы после университета? Собираешься пойти по стопам отца? — Том внутренне содрогнулся, но не подал виду. — Управлять деревней? — В его голосе сквозила откровенная насмешка. — Я планирую карьеру в политике, — спокойно ответил Том, игнорируя издёвку. — Полагаю, что смогу принести стране больше пользы на этом поприще. — Политика! — хмыкнул доктор. — Грязное дело. — Папа, — внезапно подала голос Гермиона, до этого молча ковырявшаяся в своей курице. Её голос звенел от напряжения. — Разве Том не говорил тебе, что у него было трудное детство? Том замер. Миссис Грейнджер удивлённо посмотрела на дочь. Доктор Грейнджер нахмурился. — Что? — переспросил он. — Ты же сам сказал, что сирота, — не унималась Гермиона, глядя Тому прямо в глаза. В ответ он приподнял бровь, всем своим видом показывая, что раскусил её провокацию. — Расскажи нам о своём детстве, раз уж на то пошло. Нам всем очень интересно! — Гермиона, — тихо, но холодно, почти угрожающе произнёс он. Под столом его нога в начищенном ботинке нашла и её лодыжку. Он осторожно, но достаточно ощутимо наступил ей на ногу, чтобы заставить её замолчать. Она никак не подала виду, лишь гневно прищурилась. — Что за игры? — рявкнул мистер Грейнджер. — О чём ты бормочешь? — Гермиона просто… У неё своеобразное чувство юмора, — поспешно вмешался Том. — Она любит меня дразнить. Моя семья скончалась во время войны, — тщательно выбирал он слова, — и я некоторое время… Скажем так, был в стеснённых обстоятельствах, пока решался вопрос моего опекунства. Ничего трагического, уверяю вас. Просто бюрократия и житейские трудности. Гермиона строптиво пыталась устроить сцену, сама не понимая, насколько на самом деле права, ведь о своём детстве он никогда не распространялся. А вдруг ей действительно было интересно? Но будущему тестю не нужен оборванец с улиц Ист-Энда, и Том это прекрасно осознавал, стараясь заработать каждое очко, которое мог. Он ослепительно улыбнулся миссис Грейнджер, которая, кажется, была готова поверить во что угодно, лишь бы разрядить обстановку. — Ах, бедное дитя, — вздохнула она. — Так рано остаться одному… — Это лишь закалило характер, — отмахнулся Том. — Война принесла горе многим семьям. — Итак, политика, — вернулся доктор Грейнджер к теме, словно ничего не произошло. — Тори, полагаю? — Я пока не определился с партией, сэр. Я предпочитаю идеи, а не ярлыки. — А, так ты один из этих… — протянул доктор, покосившись на Гермиону. — Идеалист. Что ж, жизнь это из тебя быстро выбьет. А что насчёт войны? Тебя не призывали? — Я состоял в кадетском корпусе Итона, сэр, — ровно ответил Том. — Но к моменту, когда я мог быть призван, я уже получил место в Оксфорде, и моё обучение было сочтено приоритетным для страны. — Хм, — скептически заметил отец, оглядывая его широкие плечи. — Приоритетным. Мой коллега, Джонс, потерял сына под Дюнкерком. А ты тут, в Оксфорде, книжки читаешь, пока настоящие мужчины сражались. — Папа! — снова не выдержала Гермиона. — Тому всего девятнадцать! Он бы попросту не успел! — Цыц! — прикрикнул на неё отец. — Я разговариваю с твоим женихом. Щёки Гермионы порозовели, и Том едва сдержал довольную улыбку. Однако ему не особенно нравилось это слово. Как и «невеста». Как и «жена», если уж на то пошло. Он считал, что французы — поразительное, невиданное дело — справились с этой задачей гораздо лучше со своим «femme». «Моя женщина» звучит не в пример лучше какой-то «жены». В словарь Т. М. Риддла войдёт именно оно. — Я приношу пользу стране как могу, сэр, — холодно ответил Том. — Высокопарно, — фыркнул Грейнджер, допивая свой бокал. — Но складно говоришь, не отнять. Джейн, налей-ка мне ещё этого… «Бордо». Отличная штука, Том. — Рад стараться, сэр. Допрос продолжался ещё минут двадцать. Том рассказывал о своих взглядах на Черчилля, делился своим мнением о планах на восстановление Европы и даже о том, что он думает о современной медицине и национализации здравоохранения — хозяин дома явно говорил о наболевшем. Том отвечал безупречно: вежливо, остроумно и лишь необходимой долей лести, чтобы смягчить старика Грейнджера. Когда миссис Грейнджер начала убирать тарелки, чтобы подать десерт (который, судя по запаху, состоял из печёных яблок), Том поспешил ей помочь, а затем отлучился в уборную, чтобы взять небольшую передышку. Эту роль он с блеском разыгрывал с пелёнок, но давненько ставки не были столь высоки. Тишина в ванной показалась оглушительной после трескотни за столом. Он сполоснул лицо ледяной водой. Затем просто постоял минуту, глядя на своё отражение в мутном зеркале. Ему нужно было выиграть время. Продумать следующий шаг. Ситуация выходила из-под контроля. Идея «очаровать» родителей и получить их благословение, поставив Гермиону перед фактом, казалась блестящей. Но он не учёл её взрывной характер. Несмотря на то, что она шла к нему и по-прежнему его хотела — Том видел это в её украдкой брошенных взглядах, в смущённом румянце, в мурашках на коже от их прикосновений, слышал между обиженных злобных слов, — даже если отец даст своё разрешение на брак, из сущего упрямства она не поддастся. Том открыл дверь ванной и сделал шаг в коридор, собираясь вернуться. И замер. Из-за приоткрытой двери столовой доносились голоса. Они говорили громко, очевидно, не стесняясь, полагая, что он всё ещё в уборной. Том облокотился на стену и принялся подслушивать. Первым он опознал голос миссис Грейнджер: — …ты не могла бы и мечтать о лучшей партии, Гермиона! Боже мой, да он же… он идеален! Красив, как Аполлон, воспитан, Итон, Оксфорд! А эти подарки! — Мама, да я его едва знаю! — в отчаянии воскликнула Гермиона. — Мы виделись всего несколько раз! Снова ты лжёшь, Гермиона. — И что с того? — рявкнул её отец. — Я твою мать увидел два раза перед свадьбой, и ничего, живём! Этот парень — твой билет из этой дыры! Ты не понимаешь своего счастья! — Счастья?! Вы что, не слышали, как он уворачивается от рассказов о прошлом? — Да плевать я хотел на его прошлое! — взревел отец. — Ты должна быть благодарна, что такой человек, как он, вообще посмотрел на тебя! Ты забыла, для чего мы отправили тебя в Оксфорд? Думаешь, я плачу за твою учёбу, чтобы ты просто корпела над пыльными книгами в своё удовольствие? — Вы просто хотите меня сбыть с рук! — закричала Гермиона, её голос дрогнул, словно от удерживаемых слёз. — Вам плевать на меня! — Ах ты, дрянь неблагодарная! Как ты смеешь так со мной разговаривать?! Всё, что у тебя есть, — от меня! Раздался звонкий шлепок, как от пощёчины, а за ним следом — тихий сдавленный вскрик Гермионы. Не думая дважды и не отдавая себе отчёта, Том пулей ворвался в комнату, оттянул её отца за воротник и, развернув к себе, с размаху заехал кулаком в нос, следом отталкивая урода прочь. Доктор с воем попятился, прикрывая нос руками, из-под которых уже сочилась кровь. — Генри! — воскликнула миссис Грейнджер, прижимая руки ко рту. — Том! — прокричала Гермиона с широко раскрытыми глазами. На её щеке алел отпечаток ладони. — Ах ты!.. Щенок! — взвыл доктор Грейнджер, пытаясь утереть кровь. — Да я тебя!.. Том пропустил его вонь мимо ушей и едва расслышал окончание фразы. В них шумела вскипевшая кровь. Он схватил Гермиону за руку и потащил за собой к выходу. Она едва поспевала за ним, но на этот раз не вырывалась. Том на ходу достал ключи от автомобиля из кармана пальто, которое осталось висеть у входа. Он не стал тратить время на то, чтобы его надеть. Открыл пассажирскую дверь и с коротким: «Садись» — почти втолкнул Гермиону на сиденье, а сам в два прыжка обошёл мотор и сел за руль. Входная дверь вновь распахнулась, но Том не стал слушать, что кричали им вслед, и даже не посмотрел, кто вышел на порог. Он с силой выжал сцепление и, быстро переключая передачи, дал по газам.

***

Гермиона молчала всю дорогу. Том гнал, что есть мочи, на предельной скорости в свою квартиру в Кенсингтоне, не обращая внимания на светофоры, знаки, полицейских и прочие условности, которые могли бы затормозить его ход. Он был в таком гневе, что мог бы доехать до Литтл-Хэнглтона за час, если бы не ограничения мотора. Всю свою ярость он направлял в педаль газа, концентрируя всё внимание на дороге, чтобы не думать об отце Гермионы. Иначе он бы вернулся, чтобы разорвать его голыми руками. Том припарковался прямо у входа своего дома, не заботясь о том, что заехал для этого на тротуар, и запер приборную панель. Быстро вышел из автомобиля, громко хлопнув за собой дверью, и обошёл мотор, чтобы открыть дверь для Гермионы. Она пусто таращилась вперёд, как и всю дорогу, не обращая внимания на происходящее. — Гермиона? — А? — моргнула она и перевела на него слегка непонимающий взгляд. — Пошли, мы приехали, — протянул он руку. — Куда? — Ко мне. Она посмотрела на его ладонь, но не взяла её. — Пойдём. Я налью тебе чаю успокоить нервы. Гермиона приняла его руку и вылезла из автомобиля. Том спешно запер двери и повёл её к себе на третий этаж. Она шла за ним, словно под гипнозом, не до конца осознавая, где находится. Ключ попал в замок лишь с третьей попытки. Том привёл её на кухню и посадил за стол. Затем вытряхнул пепельницу, полную окурков, сдул остатки пепла и поставил её перед Гермионой. Следом он хлопнул по красной крышке новой пачки, вырвал фольгу и положил сигареты рядом. — Какая у тебя уютная квартира… — начала было Гермиона. — Не нужно, — вытащил Том спичку из коробки и чиркнул по наждачке. — Давай без церемоний и протокольной вежливости. Гермиона проследила взглядом за пламенем, поднесённым к её лицу, и достала сигарету из пачки. Он увидел, что у неё дрожат пальцы — лишь едва, это можно заметить, только если смотреть так же пристально, как и он, то есть если знать её так же хорошо, как и он. Она наклонилась к огню, уже почти коснувшемуся его пальцев, и закурила. С тихим звоном остатки спички приземлились в хрустальную пепельницу. Затем Том поднялся с места и зажёг огонь под чайником. — Как ты пьёшь чай? — Просто чёрный, — тихо ответила она. — Чем крепче, тем лучше. Отвернувшись к шкафам, Том позволил себе улыбнуться под нос. Именно так пил чай и он сам. В полном молчании в заварочный чайник отправилась щедрая порция крупных чаинок. Вскоре пришёл черёд свистка, и наконец чайник и чашки расположились на столе. Гермиона посмотрела на фарфоровое донышко: — Спасибо. Он разлил тёмно-коричневую, почти чёрную жидкость. Её горечь можно было ощутить на языке, даже не пробуя чай на вкус. Затем, быстро приняв решение, Том метнулся к шкафчикам, достал бутылку коньяка и плеснул понемногу в каждую из чашек под тихий, но одобрительный смешок Гермионы. Она стряхнула пепел почти прогоревшей сигареты, положила её в выемку пепельницы и сделала глоток. — Теперь он убьёт меня, — словно в шутку хмыкнула Гермиона, но её тон говорил, что эта шутка неискренняя и вымученная. — Пусть только пальцем тебя коснётся, и он сам покойник, — заверил её Том. Гермиона слабо, кривовато улыбнулась. — Я серьёзно, — слегка приподнял он её подбородок и посмотрел прямо в глаза. — Я слов на ветер не бросаю. — Никто никогда не делал для меня ничего подобного… Некогда золотисто-карие, напоминавшие виски, глаза потемнели, почти сравнявшись по тону с крепко заваренным чаем в их чашках. В следующую секунду они подозрительно заблестели и принялись быстро наполняться слезами. Наконец, одна капля не выдержала и сорвалась с ресниц, скатившись по щеке прямо в чашку. — Но ты не знаешь, кого защищаешь, — горько приподняла она один уголок губ. — Расскажи мне, — мягко, но уверенно приказал Том. В её глазах собиралась буря, грозившая уничтожить всё на своём пути. Пламенный смерч, готовящийся выжечь всё живое. Из Тартара её души поднимались Титаны, мстившие за своё заточение. Том почти видел воспоминания, пробегавшие у неё в зрачках, словно смотрел кинофильм. Кадр, кадр, ещё один. Промелькнуло ровно двадцать четыре. Она моргнула, и с длинных чёрных ресниц упала ещё одна крупная слезинка. Гермиона издала долгий, слегка рваный вздох: — Ладно, — чашка опустилась на блюдце с тихим стуком.