Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

— Я не знаю, с чего начать, — провела она пальцем по ободку чашки. — Начни с начала. В ответ Гермиона закатила глаза. — Ну хочешь, начни с конца, — пожал плечами Том. — Всё равно. Главное, начни, — поднял он чашку с блюдца. Она подняла тлеющую в пепельнице сигарету, сделала глубокую затяжку и судорожно выпустила дым. — Мой отец… — она запнулась. — То, что ты услышал… про «благодарность»… это не просто из-за твоего положения. Или денег. Том молчал, но слегка прищурил глаза, не сводя с неё взгляда. — Когда мне исполнилось семнадцать, я пошла работать в госпиталь, — тихо сказала Гермиона, глядя в чашку. — Ну, ты помнишь, стала санитаркой в добровольческом отряде. Война была в разгаре. Бомбёжки в Лондоне немного стихли, но всё равно дела у союзников шли так себе, да ты и сам знаешь… В сорок-то втором. Том лишь кивнул и отпил чай. — Короче, раненых свозили десятками, а то и сотнями, рук отчаянно не хватало. Я так хотела помочь! Была полна идеализма, — она горько усмехнулась. — Думала, что делаю что-то важное. По ночам зубрила, готовилась к будущим экзаменам, а днём таскала утки и бинтовала то, что оставалось от людей. Гермиона смолкла и сделала последнюю долгую затяжку. Медленно выпустив дым, она затушила сигарету и глубоко вдохнула. Том никак не подгонял её, не проронил ни слова, лишь накрыл своей ладонью её лежавшую на столе руку. — А потом… туда привезли его. Молодого пилота. Его звали Джеймс. Вчерашний выпускник Харроу, из хорошей семьи, — язвительно подчеркнула она. — Он был умён и очарователен, весь из себя положительный — ну принц на белом коне, ни дать ни взять. У него было пустяковое ранение, осколок в ноге. Ничего серьёзного, он бы выписался через пару недель. А я… Я влюбилась. Как последняя дура. Эти слова неприятно задели Тома, но даже тогда он ничего не сказал. Лишь проводил взглядом чашку, из которой Гермиона сделала очередной обжигающий глоток. — Он это заметил. Конечно, заметил. Начал за мной ухаживать… Ну, насколько это возможно в госпитале. Рассказывал о своём поместье в Кенте, о балах до войны, о том, как не мог дождаться выпускного, чтобы пойти служить Родине. Он обещал познакомить меня с родителями, когда выпишется. Клялся в любви. Говорил, что я не такая, как другие, — хмыкнула Гермиона. — Что во мне есть, что называет класс, несмотря на… ну, ты понимаешь. А однажды ночью… Он зашёл в сестринскую, где я пила чай, пытаясь не уснуть над учебником по латыни. Её голос дрогнул, стихнув почти до его слабого отзвука. Том внутренне напрягся, но усилием воли не дал себе сжать кулаки. Внешняя маска спокойствия грозилась дать трещину. Ему решительно не нравилось то, к чему она клонила. — Он полез с поцелуем, а я его оттолкнула. Сказала, что это неприлично, что так нельзя. Мне едва исполнилось семнадцать, я думала только о войне да университете — и то, может быть, когда-нибудь, если к тому времени закончится война. Гермиона сделала медленный глубокий вдох: — И тогда он изменился. Вот так, — щёлкнула она пальцами, — в одну секунду, — Гермиона прикрыла глаза, словно отсматривала киноленту, пущенную прожектором под её веки. — Он схватил меня за волосы и просто… просто… взял меня. Прямо там, на полу. Том не пошевелился. Пальцы его свободной руки так сильно сжали чашку, что фарфор, казалось, вот-вот расколется. Он резко поднял её и сделал глоток, чтобы не выглядеть подозрительно. — Я пыталась кричать, но он зажал мне рот. Было так… унизительно. Больно. Но унижение было куда больнее. А когда всё закончилось, он просто встал, поправил халат и усмехнулся. Сказал: «Чего ты ожидала, милая? Девушка вроде тебя должна быть благодарна, что на неё кто-то вроде меня вообще посмотрел». Сказал, что я не ровня ему. Что я просто развлечение, — зло выплюнула она. — И что я должна держать рот на замке, если не хочу проблем. — Ты рассказала об этом? — голос Тома был ледяным, твёрдым, как сталь. — Конечно. Сначала старшей сестре — она сказала, что я сама виновата, что крутила хвостом и провоцировала героя войны. А потом… Я рассказала отцу. Гермиона подняла на него глаза. Из внешнего уголка выскользнула одна блудная слезинка и скатилась по скуле куда-то к уху. В её взгляде читалась застарелая боль, такая, которая давно поросла мхом, паутиной, на месте которой пророс дохлый тонкий клён, а теперь его вырвали с корнем и обнажили прячущуюся в земле гниль. Том почувствовал, как что-то внутри него оборвалось. — Он пришёл в ярость. На меня, — поджала она губы. — Папа кричал, что я опозорила его. Что я, должно быть, всё выдумала или спровоцировала Джеймса. Что семья этого ублюдка… У них связи, деньги. А я простая дочь врача, кто меня послушает? Он сказал, что если я подниму шум, он разорвёт меня на части. Вменил мне то, что продал наш старый дом, чтобы отложить мне денег на учёбу, и теперь я обязана расплатиться по своим счетам. Он сказал… Он сказал, что если я принесу в подоле, то он вышвырнет меня на улицу. Чтобы хоть как-то успокоиться, Том мысленно представлял все способы, которыми мог бы убить этого плешивого урода. Больше всего ему нравился вариант с четвертованием лошадьми. Ради этого он даже был готов вновь заселить конюшню Дома Риддлов вонючими лоснящимися обитателями. — Вот почему он сегодня ударил тебя, — это был не вопрос. — Да. Он… — вздохнула Гермиона. — В конечном итоге у меня получилось блестяще сдать экзамены, и нам с мамой удалось убедить его заплатить за Оксфорд — просто чудо, что он не успел растратить деньги, — но отец поставил мне условие: хорошо, как он изъяснился, выйти замуж, чтобы я могла вернуть ему долг. Ты не представляешь, как он обрадовался, когда ты явился к нему просить моей руки. Порченое яблоко так быстро удалось кому-то втюхать! Том поморщился. Ему было физически тошно. — Что случилось с этим твоим Джеймсом? — имя ощущалось сухим пеплом у него на языке. Он задал вопрос, хотя ему почему-то казалось, что ответ ему уже известен. Гермиона улыбнулась, но это была страшная, пустая улыбка. — Он умер. Через два дня после… м-м, происшествия. Меня поставили отработать последнюю смену с ним, «чтобы не было слухов». И тогда я… Что ж, даже если ты сдашь меня, то уже ничего не доказать. Я добавила ему в физраствор немного… Ну, много морфия. Ему поставили передозировку. Врачи решили, что это, ну, знаешь, несчастный случай. В госпитале царил хаос, люди умирали каждый день. Никто не стал разбираться. Сердце Тома пропустило удар. Он не хотел даже дышать, чтобы не спугнуть свою Удачу. Гермиона словно боялась поднять на него глаза, и он отчаянно не понимал, почему. Том буравил её взглядом, мысленно приказывая посмотреть на него. Тогда она перестанет корить себя за такие пустяки. Забудет о пустом, глупом стыде. Поймёт, что это и есть Судьба. Он хотел схватить её за волосы и запрокинуть её голову, но не хотел лишний раз шевелиться, чтобы это случайно не оказалось сном. Только не сном. Он никогда не боялся ничего сильнее. — Я думала, мне будет страшно, — прошептала она. — Или что я буду чувствовать вину. Когда я вводила иглу, то ничего не почувствовала. А когда утром услышала, что он умер… я… я ощутила облегчение. Всю жизнь меня считали чем-то между мебелью и забавной зверушкой. Впервые за долгое время я почувствовала настоящую силу. Решение за мной, пусть я и девочка. Гермиона приподняла чашку и покачала остатки чая, взбалтывая осевшие чаинки: — И это не всё. В госпитале было много тех, кто страдал. Солдаты, которым уже нельзя помочь. Обожжённые, без конечностей… они умоляли о смерти. Каждый день. А врачи просто, ну… тянули. Заставляли их мучиться. И я начала им помогать. — Ты их убивала, — констатировал Том. — Я дарила им покой, — поправила она. — Сначала это было милосердие. Правда, — качнула она головой. — Я выбирала только тех, кто сам просил. Но потом… — снова вдохнула она. — Потом мне… мне понравилось, — произнесла она, словно сама не верила, что смогла сказать это вслух. — Мне понравилось решать. Мне понравилось, что мяч был на моей стороне. Это стало освобождением. Гермиона резко вскинула голову. Боль из глубины её взгляда никуда не ушла, но сверху её затопило нечто новое. Возможно, это было то самое чувство всемогущества, которое наполняло самого Тома с каждым убийством. — Вот так. Теперь ты знаешь. Я чудовище, — её голос опустился до шёпота. Том молчал очень долго. Он докурил сигарету, потушил её о хрустальную пепельницу. Он смотрел на Гермиону так, будто видел впервые, пока она покачивала чашку, силясь увидеть своё отражение в чёрной глади чая. А потом он рассмеялся. Тихим, низким смехом, позволив выплеснуться в него всему калейдоскопу чувств, которые обуяли его за этот рассказ. — Чудовище? — переспросил Том. — Гермиона, ты убила насильника и избавила от мук умирающих. Ты ангел, — покачал он головой. Она недоумённо вытаращилась на него. — Думаешь, я осужу тебя? — наклонился он к ней. — Я никогда не восхищался тобой сильнее, — прикусил он губу, чтобы не расплыться в глупой ребяческой улыбке. — Ты рассказала мне свою правду, позволь мне рассказать мою. И тогда Том ей всё рассказал. Он рассказал ей про Лондон и нищету. Про склизкую фасоль, пустующую квартиру с общим туалетом на улице и горы шитья. Про то, как воровал по поводу и без, про щербатое «йо-йо» и ветрозащищённую зажигалку из ящика стола директора начальной школы. Рассказал про эвакуацию, про Морфина и про лачугу. Про стариков Риддлов и то недоразумение, которое ему велели называть отцом. Наконец, пришло время рассказать про смерть этих уродов, но в этой части истории нельзя было обойтись без одной очень важной детали. — Мой полоумный дядюшка больше всего ненавидел меня за то, что моя мать, как он выражается, предала их кровь, спутавшись с моим отцом. А всё дело в том, что мать с братом, — выдержал он театральную паузу, — были волшебниками. — Том, разрази тебя гром! — воскликнула Гермиона. — Я только что призналась тебе в убийствах, а ты выдумываешь сказки? Я тебе почти поверила, не начни ты брехать, что ты волшебник. — Я не волшебник, — пожал губы Том. — Они называют таких, как я, «сквиб». Потомков волшебников без магии. — Как-как? — Сквиб. — Какое мерзкое слово. — Совершенно ублюдочное, — согласно кивнул он. Вместо того, чтобы поморщиться от грубости, Гермиона еле слышно усмехнулась. — Но я могу тебе доказать. Жди здесь. Он встал из-за стола и пошёл в свою спальню. Вытащил из тумбочки сегодняшний «Воскресный пророк». На первой полосе не было ничего интересного, но, как и всегда, двигалась фотокарточка. Там снова летали какие-то чудики на мётлах — начинался Кубок мира по квиддичу. Все остальные заботы волшебного мира отошли на задний план. В этот выпуск даже почти не прислали писем в «Тёмный код» — возможно, конечно, в «Пророке» не стали их печатать, чтобы не омрачать столь радостное событие, но Том был готов им это простить. С его последнего письма газета постепенно стала почти в два раза толще, люди питали страхи друг друга и сами подстёгивали панику, а ему даже не нужно было лишний раз шевелить пальцами. Да и его шифр так никто и не разгадал. Так что можно подарить им небольшой отдых в честь его отличного настроения. Пусть считают это Пасхальным перемирием. Том вернул газету в тумбочку и задвинул ящик. После этого он достал склянку из тёмного стекла. На новенькой этикетке было аккуратно выведено изящным почерком без лишних завитушек: «Экстракт бадьяна». Тихо насвистывая себе под нос, он вернулся на кухню и выдвинул очередной ящик, на этот раз в столешнице. Том чувствовал на себе внимательный взгляд Гермионы, сидевшей за столом, но невозмутимо перебирал ножи, выбирая самый острый. Он вернулся на своё место. Склянка опустилась на стол, рядом лёг нож с деревянной ручкой и средней длины лезвием. С тихим звоном поддалась стеклянная пробка флакона. — Смотри, — начал Том, перевернув руку ладонью вверх, и подтянул рукав пиджака чуть выше. — Самый обычный нож. Кончик проткнул тонкую кожу запястья, немедленно отозвавшегося проступившей бусинкой крови. Лезвие чётким, выверенным движением скользнуло поперёк вен. — Том! — ахнула Гермиона. Её глаза стали круглыми, как блюдца, в которых стояли их чашки. — Что ты творишь? — Жди готового, — пробормотал он, крепко прикусывая губу. На запястье изливалась кровью «H». Нож подвинулся правее и выписал изящную петлю. Он двигался как можно быстрее, подгоняемый мыслью о скором облегчении. Пальцы ног с силой сжались внутри ботинок. Наконец, Том поднял руку с плодами своей работы и довольно ухмыльнулся от ошарашенного вида Гермионы. Капля крови из «хвостика» «G» упала на деревянный стол. — А теперь смотри, — поднял он склянку с целебной настойкой. — Фокус, — плеснул он самую малость на запястье. Раны исчезали на глазах, оставляя за собой испачканную кровью новёхонькую кожу и блаженное чувство цельных тканей. Самым отвратительным в ножевых ранениях была не боль, но это омерзительное ощущение трущихся друг о друга краёв пореза, особенно когда он начинает затягиваться, и эти края липнут друг к другу. — Не может быть, — еле слышно выдохнула Гермиона. — Проверь, — протянул Том к ней руку. — Потрогай, никакого обмана. Она с опаской коснулась запястья кончиком пальца. Ахнула. Затем надавила чуть сильнее. Провела им по венам, размазывая кровь к ладони. — Невероятно, — снова посмотрела она на Тома. — Как? — Это магия. Гермиона нахмурилась, слегка прищурив глаза. — Разве это можно ещё как-то объяснить? — Хм… — задумчиво обвела она взглядом потолок. — Может, ты медицинская аномалия? На тебе же заживает, как на собаке, — слабо улыбнулась она, и в её взгляде мелькнул лукавый огонёк. — А ты? — спросил Том, поднимая нож. — Что я? — не сводила она глаз с окровавленного лезвия. — Ты, случайно, не медицинская аномалия? — Совсем ку-ку? — но, смягчившись, весело добавила: — У леди такое не спрашивают. В любой другой раз Том бы её поддержал, но сейчас ему было не до шуток: — Я могу тебе доказать раз и навсегда, что это магия. — Том, ты не в себе? — Ты доверяешь мне? — Нет. — Справедливо, — усмехнулся он. — Позволь мне доказать. От мягкости и веселья не осталось и следа. Гермиона сжала губы и медленно провела ими из стороны в сторону: — Нож убери. Мои родители знают, что я с тобой. Они вызовут полицию. — Разумеется, — закатил Том глаза. Ему было противно даже думать о людях, которые называли себя её родителями. — Куда лучше доверять лицемерам, которые заботятся напоказ, но издеваются за закрытой дверью. Которые позволяют себе дурное отношение к тебе при посторонних или унизительно о тебе отзываться с чужими за твоей спиной. Им на тебя плевать как на человека, просто они считают тебя своей собственностью, с которой вольны распоряжаться, как им заблагорассудится. Обветренные губы Гермионы разомкнулись в немом изумлении, но с них так не сорвалось и звука. Возможно, не отдавая себе в этом отчёта, она принялась соскребать ногтём указательного пальца кожицу на лунке большого, снова и снова отодвигая её к основанию. — Слова — это ничтожная мелочь, Гермиона, — продолжал Том, слегка поморщившись. — Сказать можно всё, что угодно. Уверен, твой отец хоть раз говорил, что любит тебя, когда был в хорошем настроении. Разве это любовь? Твой пилот клялся тебе в любви, и что он сделал? Моя мать уверяла, что любит меня больше всего на свете, но решила наложить на себя руки, когда сдох мой отец. Его она, видите ли, тоже любила. Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Гермиона — удивительно — не перебивала его, не отводила взгляда, едва дышала. Она вся обратилась вслух. Большой палец методично лишался кутикулы. — Ты сама прекрасно знаешь, как легко солгать, — усмехнулся Том. — Так какой смысл требовать от меня моих собственных слов? Смотри на поступки, и пусть витиеватые, полные глубины чувств фразы останутся за Бардом. Я вышел из Буллингдонского клуба, потому что они хотели, чтобы я притащил тебя на их завтрак. Этого нельзя было допустить. — Вот ещё вспомнил! — скрестила она руки на груди. — Ты это сейчас на ходу выдумал? — Спроси в университете, у кого хочешь, — пожал Том плечами. — Это вообще мелочи. Другое дело, что, уверяю тебя, я не позволю твоему отцу больше и пальцем тебя тронуть. Можешь начинать прощаться с домом, эта последняя неделя каникул станет и твоей последней в этом гадюшнике. Гермиона иронично приподняла бровь: — И как ты собрался это провернуть? Опять позовёшь замуж? — Пожалуй, это самый миролюбивый способ, да, — Том всё ещё держал в уме четвертование. — А ты опять скажешь, что я тебя совсем не знаю? Так дай мне тебя узнать. Можешь рассказать мне, как съела член своего ухажёра, как латала туфли кожей твоих жертв, как рукоблудствовала их окоченевшими чреслами… — Фу! — поморщилась Гермиона и буркнула, изображая притворную тошноту. — Как тебе вообще такое в голову пришло? — …Мне плевать. Так что если ты снова решила начать заливать про то, насколько я тебя не знаю, то выкладывай, — махнул он запястьем, и нож указал на Гермиону. — Я весь внимание. А если нет, то дослушай меня. Она с опаской покосилась на лезвие, но не пошевелилась: — Ладно, — встретилась Гермиона с ним взглядом, с вызовом задрав голову. — Начнём с малого. Показывай мне свою магию. Том глубоко вдохнул, стараясь успокоить невесть откуда взявшееся волнение, стараясь выиграть время, стараясь не проснуться, если всё ему снится. Что труднее: доверить или довериться? Случайных свидетелей, ненужных хранителей тайны устранить не проблема — это он знал наверняка. Но сейчас Гермиона доверила ему себя, и это несравненно ценнее. Положа руку на сердце, Том бы не смог ответить, способен ли на подобное сам. И это осознание поглотило всё его естество, не давая прочувствовать и доли ликования, которое захватывало его разум, но словно происходило не с ним. — Я сделаю маленький надрез вот здесь, — приставил он нож к её шее. Его рука почувствовала слабое колебание лезвия. — Чуть-чуть кольнёт, но бадьян всё быстро исправит. Он даже не жжётся. Гермиона медленно моргнула вместо кивка, стараясь не шевелиться. «Раздватри», — на одном духу мысленно отсчитал Том и, прежде чем успел начать сомневаться, привычно дёрнул рукой. Наточенный нож с лёгкостью пронзил нежную кожу, и алая кровь тонкой струйкой хлынула вниз, собираясь в ямке ключицы. Не отводя глаз, Том потянулся к склянке и набрал в рот чуть-чуть экстракта. Бадьян был омерзительным на вкус, горьким — хуже полыни, хуже желчи, которая выходит из пустого желудка в самое страшное похмелье. Хуже вкуса предательства матери. Гермиона дышала чуть чаще и медленно провела рукой по ключице, затем посмотрела на испачканные кровью пальцы. Словно каждая секунда была на счету, он наклонился к её шее и провёл языком по порезу, заталкивая в него целебное зелье до последней капли. Рана тут же затягивалась, обращаясь под ним в гладкую кожу. Он знал, что ей не нужно было проверять порез, ощущения исцеления не спутаешь ни с чем, и её судорожный вздох это лишь подтвердил. Том медленно проскользнул языком до ключицы и выпил всю скопившуюся кровь до последней капли. Притянул Гермиону к себе, поднимаясь поцелуями вверх, всё глубже зарываясь пальцами в волосы, пока, наконец, не нашёл её губы, в ту же секунду беспрекословно открывшиеся ему. Том не помнил и не понимал, зачем лишил себя этих поцелуев на целый месяц. Он был не в силах остановиться, как путник в пустыне. Гермиона доверилась, доверила себя ему, и это был самый ценный из когда-либо врученных ему даров. А теперь она снова отвечала ему, позволяя испить её до самого дна. Если у триумфа может быть вкус, то он состоит из сладости солоноватой крови, горечи бадьяна и дыма недавно выкуренных сигарет. — Я так скучала, — прошептала Гермиона, когда он наконец позволил им небольшую передышку. — Я тоже, — ответил Том, прислонившись своим лбом к её. В трещинки на губах затекло немного крови с её шеи. — Почему ты не надела серёжки? — Чтобы ты спросил. — Я мог бы и догадаться, — левый уголок его губы дрогнул в полуулыбке. Некоторое время они сидели подле друг друга. Гермиона не могла перестать трогать затянувшуюся рану, а Том — накручивать прядь её волос на палец. Они сияли в ярком весеннем солнце. Наконец, он отстранился со словами: — Поставлю ещё чаю, — и, подхватив чайник, отправился к плите. Гермиона снова закурила: — Хорошо, допустим, твоя мать умела колдовать, а ты — нет. Я ни за что не поверю, что ты мне это рассказал просто чтобы ответить тайной на тайну. Том усмехнулся и повернулся к ней, сев на столешницу: — Я не ждал от тебя меньшего, — широко улыбнулся он. — Конечно, нет. — Тогда что? — Я узнал о волшебном мире — по-настоящему, а не просто глядя на своего полоумного дядюшку, — когда его поймала волшебная полиция за убийство Риддлов. Нас с матерью вызвали в суд свидетелями. Тогда-то и оказалось, что волшебники просто живут себе припеваючи и знать ничего не знают про остальной мир. — В каком смысле? — выдохнула Гермиона дым. — У них есть некий закон — они называют его Статут о секретности, — который приняли после, э-э, гонений на ведьм в Америке лет двести назад. С тех пор они ни сном ни духом. Живут сами по себе, не отсвечивают и никак не интересуются мировыми делами. Они даже не знали про войну! — Что?! — она резко махнула рукой, и пепел упал прямо на стол. Гермиона вытерла его ладонью. — То! Если захочешь, я тебе потом расскажу детали, но они буквально не знали, кто такой Гитлер. Им, видите ли, правительство ещё в Великую войну запретило вмешиваться, а те, кто туда всё же пошёл — обычно это волшебники, рождённые от обычных людей, — не имели права пользоваться магией, — будто отвечая на их общее возмущение, резко засвистел чайник. — То есть у них есть, — подняла Гермиона склянку и прочитала этикетку, — экстракт бадьяна, одним пузырьком которого они могли бы излечить сотни, может, тысячи раненых, а они даже не знали? Они где живут вообще? Под камнем? Как они пропустили бомбы? — Они живут среди нас, — выплюнул Том, — иногда в волшебных домах на обычных улицах, иногда в волшебных поселениях, скрытых от посторонних глаз, но они живут на одной с нами земле. Просто им совершенно плевать. — Ну пиздец!.. — вырвалось у неё, и Гермиона спешно прикрыла рот рукой. — Да полный ебанизм, не стесняйся! — вторил он ей, и его снова с головой накрывало привычным гневом, как и каждый раз, когда он думал о невежестве волшебников. Том с чувством бросил в чайник щедрую горсть заварки и залил кипятком. — В общем, походил я на эти собрания для ущербных бедолаг вроде меня, чтобы, как они говорят, интегрироваться в магическое сообщество, послушал про их заботы и подумал, что совершенно нечестно, что они живут довольную сытую беззаботную жизнь, пока мы тут давимся супом из бульонного кубика, чтобы подольше растянуть продовольственные карточки, — поставил он чайник на стол и потянулся к пачке сигарет. — А сколько людей остались без крова? — поддакнула Гермиона, постучав сигаретой о край пепельницы. — Лишились родных? Работы? Здоровья? Сколько, в конце концов, было замучено, погибло, сгинуло! — Вот-вот, — закурил Том. — Господи, боже мой! — в сердцах воскликнула она и схватила пустую чашку. — У меня просто нет слов! Ты не представляешь, как же я ненавижу… — О, ещё как представляю. — …Презираю всех, кто отлынивал и делал вид, что ничего не происходит. Это даже хуже предателей Родины — даже у тех есть какая-то, ну не знаю, идея, — замахнувшись чашкой, Гермиона рыкнула от бессильного гнева, но с рваным вдохом поставила её в обратно блюдце. — И что дальше? — И тогда я начал их убивать. — Ты… что? — Я начал их убивать, — усмехнулся он, выпуская дым. — Сама знаешь, как это бывает. Просто невозможно устоять. — Ты серьёзно? — Более чем. Секунда. Две. Три. — Как? — этим коротким словом было сказано всё, что Том хотел услышать. Не «почему?». Не «зачем?». Не «сколько?». Как. И даже не «как ты мог?» — В первый раз получилось случайно, — честно признался он. — Я просто больше не мог выносить её жалость и дремучесть касаемо электричества — да-да, они не пользуются электричеством, у них же ма-агия, — издевательски протянул он. — Но потом я решил хорошенько их припугнуть. Они в ужасе! Его начал охватывать восторг. Он никогда никому в этом не признавался вот так средь бела дня. Вслух это звучало даже лучше, чем про себя. — …В полной панике. Думают, что я какой-то могучий великий тёмный маг, — внутри него словно что-то лопнуло, и Том ликующе, одержимо расхохотался. Гермиона его радость не разделила и вместо этого деловито поинтересовалась: — И как тебе это удалось? Ну, у них наверняка есть какие-то заклинания? — Я тоже так думал. А оказалось, что им надо хотя бы условно знать, где искать, чтобы им воспользоваться, — мимо него не прошло незамеченным неподдельное любопытство в золотисто-карих глазах. — Но понимаешь, какая штука. Они даже не считают меня за человека. Я там пустое место, иногда давящее на жалость, если открою рот, — скривился Том. — Что-то среднее между грязью под ногтями и чашкой с отбитой ручкой, которую жалко выбросить. — Звучит знакомо, — злобно усмехнулась она, поднимая чайник. Том наклонил голову набок: — Ну что, по-прежнему считаешь, что я просто щёголь и барчук, в котором ровным счётом ничего интересного? Гермиона посмотрела на него и широко, по-настоящему искренне улыбнулась: — Какой ты злопамятный… — шутливо пожурила она. — Расскажешь мне ещё про то, как пугаешь волшебников? Если убийства волшебников вызывают у неё такую улыбку, Том был готов лично задушить каждого из них голыми руками. Безо всяких шифров и заигрываний с газетами. Но, конечно же, Гермиона оценила его нетривиальный подход.

***

Том ненавидел это место. Он ненавидел запах воска от сотен свечей, незнакомых ему трав и чего-то неопределённо-кислого, что всегда витало в воздухе, — возможно, это была вонь гниения несбывшихся надежд. Он ненавидел обшарпанные стулья, которые таскали из кладовки без магии, чтобы не ущемлять бедных инвалидов. Он ненавидел натянутые жалостливые улыбки добровольцев в Центре Общества общества поддержки сквибов. Но больше всего он ненавидел то, что ему приходилось сюда приходить. Центр располагался в ветхом здании на задворках Косого переулка, возле лавки подержанных котлов. Если у посетителя не было порт-ключа, то заходить было велено с заднего входа, чтобы «не смущать уважаемых волшебников». Лишь от одной этой фразы ему хотелось сравнять весь волшебный мир с землёй. Сегодня он пришёл сюда с единственной, чёткой целью. План родился в его голове на Пасху, когда он отвозил Гермиону домой, передав ей с собой остатки старого зелья Забывчивости, чтобы она подмешала их в вечерний виски отца, и тот бы как можно скорее забыл все шероховатости смотрин и праздничного обеда. Мельком проскочившая в голове мысль сначала показалась опасной глупостью, даже в некоторой степени пугающей, вскоре — дерзкой идеей, но постепенно она обрастала деталями, и работали над ним сразу две — светлейших — головы. Он не мог просто так привести Гермиону в их мир. Это было чревато тюрьмой и стёртой памятью. Но что, если она не магл? Что, если она такая же, как он? Что, если Гермиона Грейнджер тоже окажется сквибом? Сегодня Том решил, что ему хватит тошноты и без магических перемещений, и зашёл в Волшебный Лондон, что называется, с улицы. Он толкнул тяжёлую дверь. Вместо зала собраний, где обычно проходили субботние сборища, эту вечеринку решили устроить в одной из мастерских второго этажа. В просторной комнате с окнами в пол уже собралось около дюжины человек. К нему тут же подбежала Урсула в шёлковой розово-персиковой мантии, напоминавшей щербет. — Мистер Риддл! Как я рада, что Вы всё же пришли! — широко улыбнулась простодушная ведьма. — Я переживала, когда Вы не появились на прошлом собрании. Том выдавил одну из своих самых обаятельных улыбок: — Что Вы, мисс Сникет, я же сказал, что не пропущу этот вечер ни за что на свете. Мне просто нужно доделать кое-какие дела перед новым триместром, — и этими делами была поездка в Йоркшир за гостинцами. — Ох уж этот ваш уливерситет! — хихикнула мисс Сникет. — Проходите-проходите, мы как раз подобрались к самой весёлой части вечера! Том внутренне содрогнулся. После небольшого исследования (заключавшегося в коротком разговоре с мистером Хиггсом) он выяснил, что «вечер дегустации» был эвфемизмом для утилизации неудавшихся или просроченных зелий, которые жертвовали студенты Хогвартса и сочувствующие аптекари. На длинном, застеленном белой скатертью столе стоял разнобой склянок, колб и бутылочек. На многих из них отсутствовали этикетки, а если надписи всё же имелись, то нацарапаны они были неразборчивым почерком и, по правилам вечера, часто вводили в заблуждение. Вечер должен был проходить под девизом: «Каждый глоток — загадка!» — о чём присутствующим напоминала кустарного вида растяжка на одной из стен. — Правила простые! — провозгласила мисс Сникет, постукивая ложкой по одному из флаконов, который отзывался тонким звоном. — Вы выбираете пузырёк, отпиваете, а потом мы все вместе угадываем, что это должно было быть! Никаких опасных ядов, клянусь! Всё проверено! Ну, в основном… Раздался неуверенный смех. — Кто первый? Мистер Блэк? Высокий молодой мужчина с чёрными кудрявыми волосами, одетый в богато расшитую, но весьма потёртую мантию, вежливо улыбнулся: — О, я не смею… хотя… — подмигнул он мисс Сникет, — вот это, розовое, выглядит интригующе! Насколько Том знал по рассказам сплетниц Центра, Мариус Блэк был всего лет на десять лет его старше и происходил из какой-то очень древней, очень знатной волшебной семьи. Кажется, она даже входила в волшебную книгу пэров. Однако деньги и статус не помешали им изгнать своего родственника — без малейшего порицания магической общественности — просто за то, что у кого-то из этих вырожденцев случилась, как выразилась Гермиона, медицинская аномалия. Оставалось лишь гадать, зачем вполне самодостаточному, отнюдь не бедствующему мужчине в расцвете сил понадобилось обтираться с остальными неудачниками благотворительного Общества. Мариус взял небольшой пузырёк, откупорил его и с опаской сделал глоток. Пожевал воздух во рту, а затем причмокнул: — Хм. На вкус… как вишня и… старые носки? — принялся описывать он свои ощущения. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но вместо слов из его горла вырвался чистый, звонкий щебет: — Чик-чирик-чик! Комната на секунду замерла, а потом взорвалась хохотом. Мистер Блэк побагровел и снова попытался что-то сказать, но смог издать лишь возмущённое «Кр-ра!» — О, Мерлин! — всплеснула руками одна из работниц Центра, смеясь до слёз. — Это же прошлогодний бракованный модулятор голоса! Где вы его нашли? Говорили же, он даёт только птичьи трели! Вечеринка началась. Ободрённые сквибы, жаждущие хоть какого-то развлечения, ринулись к столу: «Мне синее! А я попробую вот это! Ой, густое, как смола!» Через пять минут Тома перенесло прямиком в Бедлам. Какой-то молодой человек, который ему раньше не встречался, весело отхлебнул из бутылочки с этикеткой «Эликсир для роста волос (Экспериментальный)». Он тут же схватился за голову жидких русых волосёнок, но вместо шевелюры у него с молниеносной скоростью выросли густые, кустистые брови, которые сошлись на переносице и поползли на лоб, как две мохнатых чёрных гусеницы. Он издал приглушённый вопль. — Ой, кажется, это Удобрение для бровей! — пискнула старушка Элоиза Пимпл. — Ничего, милок, через часик отвалится! Да? — обратилась она к кивнувшему добровольцу Центра. Том стоял в стороне, стараясь раствориться с белой стеной в своей чёрной мантии. Он уже сто раз пожалел, что согласился сюда прийти, и что выбрал именно этот день для ответов на свои вопросы. Зрелище было отвратительным. Обделённые магией люди с такой радостью цеплялись за её самые жалкие, просроченные крохи, что теряли человеческий облик. Он чувствовал себя прямо в центре «Сада земных наслаждений» Босха и молился, чтобы никто ненароком не воткнул ему цветок в задницу. — Что же Вы, мистер Риддл? — подскочила к нему Урсула с двумя пузырьками. — Не бойтесь, это весело! — протянула она ему пузатый флакон с чем-то фиолетовым и пузырящимся. — Вот, это должно быть Увеселяющее зелье, но оно, кажется, выдохлось. В худшем случае, у Вас просто покраснеют уши. Чтобы снискать её расположения, Том покорно взял флакон. Он поднес горлышко к губам, быстро прикинул, смог бы вылить его незаметно через плечо, но в итоге задержал дыхание и сделал крошечный глоток. На вкус зелье напоминало сладкую пыль. Он почувствовал лёгкое покалывание в мочках ушей, но не более. — Кажется… ничего, — сказал Том, прикрыв облегчение дежурной вежливостью. — Ой, какая жалость! — расстроилась Урсула. — Совсем испортилось. Шум стихал, вскоре к мистеру Блэку вернулась речь, а у малышки Арабеллы Фигг — невесть как допущенной к этой вакханалии, ей явно не было даже пятнадцати, — прошла икота, от которой изо рта валила бирюзовая пена. Работники Центра принесли подносы с травяным чаем, которым можно было нейтрализовать оставшиеся эффекты зелий. Все весело болтали и делились впечатлениями. Том воспользовался шансом расспросить Урсулу, которая теперь раздавала проголодавшимся сквибам пряное печенье в виде полумесяцев. — Мисс Сникет, — начал он беззаботным тоном, — могу я задать вам… деликатный вопрос? — Конечно, мистер Риддл! — круглое лицо озарила извечная широкая улыбка. — А как люди вообще узнаю́т, что они сквибы? — О, ну самый верный знак — если не пришло письмо из Хогвартса. Конечно, можно начать подозревать, что у ребёнка нет случайных выбросов магии, но иногда этого не происходит. А вот письмо — совсем другое дело, — протянула она печенье двум болтливым женщинам средних лет. — Разумеется, я могу говорить только про Волшебную Британию. — А если, допустим, я бы так и не узнал, что моя мать была ведьмой, до её смерти? Мисс Сникет бросила на него встревоженный взгляд. Затем опустила глаза и сделала вид, что очень увлечена раскладыванием печенья. Наконец, она вздохнула: — Думаю, Вы бы просто так и не узнали бы о существовании волшебного мира. Если говорить начистоту, возможно, это было бы лучшим исходом… Том не стал с ней спорить. — А если бы я, допустим, перебирал бы её вещи, а там, ну не знаю, порт-ключ? За меня в Общество писали письмо. А если бы я просто оказался посреди Косого переулка средь бела дня? — Сложно сказать, мистер Риддл, — задумчиво нахмурилась мисс Сникет. — Если человек без магических способностей окажется в волшебном мире, то ему нужно подтвердить родство с кем-то из волшебников, чтобы доказать, что он не просто магл. У Обливиаторов есть для этого чёткий протокол, им и без того хватает заботы с вечно потерянными магическими предметами и плохо замаскированными порт-ключами. — Понятно… — кивнул Том. — А как это доказать, у вас есть метрики? Паспорта? — Что? Вы о чём? Всё проще простого, — хихикнула мисс Сникет. — Нужно просто послать сову в Хогвартс, чтобы директор проверил записи в Книге доступа. — Точно, — улыбнулся Том, сделав вид, что всё понял, чтобы не нервировать простодушную Урсулу сложными вопросами. В коровьих, наивных прозрачно-голубых глазах мелькнула несвойственная им проницательность: — А почему Вы так интересуетесь? — спросила Урсула. — Даже не знаю, — пожал плечами Том, быстро просчитывая правильный ответ. — Скоро будет год, как я… Как меня радушно приняли в Общество. Пожалуй, я стал задумываться, на что была бы похожа моя жизнь, если бы я вас не нашёл? Смог бы я ещё где-то почувствовать себя настолько… на своём месте?.. Вы, наверное, считаете меня излишне сентиментальным? — скромно опустил он голову. Ведьма потёрла глаз, будто смахивая подступающую слезу: — Что Вы, что Вы, мистер Риддл, — ободряюще, но с лёгкой грустью улыбнулась она. — Для этого и существует наше Общество. — Моя благодарность не знает границ, мисс Сникет. Особенно лично к Вам, — добавил он низким голосом и потянулся к руке Урсулы. — И за печенье тоже спасибо, — ухмыльнулся он, вытащил полумесяц из рук у ошарашенной, покрывшейся смущённым румянцем ведьмы. Он побродил по комнате ещё десять минут, вежливо кивая и даже один раз фальшиво чирикнув, когда мистер Блэк снова отхлебнул розового зелья из бутылочки. Затем, сославшись на подготовку к учёбе — о чём не солгал, всё же триместр начинался уже в понедельник, — он откланялся. Том вышел на залитую золотистым закатным солнцем брусчатку Косого переулка. Этот план провалился. Дело было не в том, что это сложно. Это было невозможно. По крайней мере, в том виде, в котором им это было нужно. Он не мог просто «найти» Гермионе магических родственников. Точнее, он мог бы заново пересмотреть все книги родословных, которые ему попадались в поиске загадочных Певереллов, но он не мог себе этого позволить. На это уйдут многие дни, и неизвестно, каким будет результат. А если смиренный и благодарный сквиб примелькается тем, что суёт свой нос куда ни попадя… В какой-то мере Том даже радовался, что ему так и не пришло письма от букиниста. Возможно, тот забыл. Что хорошо. Чем меньше волшебников запоминали его, тем лучше. Лорд Волдеморт должен быть избирательным в том, как привлекает внимание к своей скромной персоне.

***

Две фигуры в длинных чёрных мантиях вышли из небольшого проулка. Они зашли в шумный паб, где ранним субботним утром уже собиралась разношёрстная компания выпивох, домохозяек и шумных компаний приятелей. Трактирщик налил им две кружки сливочного пива, которое из-за новых порядков нормирования больше не раздражало своей сладостью, и принялись ждать. Наконец распахнулась дверь из внутреннего двора, и в зал ввалилась семья с двумя маленькими детьми. Это был знак. Две недопитые кружки остались на столе. Том провёл Гермиону в Косой переулок. Он стал брать её с собой по субботам перед своими собраниями, и они проводили утро за рассматриванием витрин диковинных товаров, перелистыванием загадочных книг, а иногда за простым чаепитием с самоналивающим чайником. Это стало их ритуалом, маленьким, безобидным бунтом. Ему сказали, что маглам здесь не место, что это опасно, противозаконно. Но Гермиона не была маглом — только не для него. Он взглянул на неё из-под своего капюшона. Она была восхитительна. В ней была та же жажда, та же неудовлетворённость, которая была его верной спутницей, сколько он себя помнил. Он видел в её взгляде разрушительную ярость, грозившую однажды вырваться наружу и оставить после себя лишь выжженную землю. Ей не хватало лишь его холодного расчёта, чтобы превратиться из стихийного бедствия в оружие, способное выжечь мир дотла, в напалм, который нельзя потушить. В первый раз Гермиона была ошеломлена. Во второй — напугана. Но сейчас… сейчас она была голодна. Она не просто смотрела на витрины. Она пожирала их. Она глазела на мётлы, прищурившись, словно пыталась разгадать аэродинамику. Она придирчиво рассматривала мантии, разглядывала швы, пытаясь понять, были ли они сшиты вручную или… «сволшеблены». Проходившие мимо волшебники принимали этот мир как данность. Они были ленивы и тупы. Знали, что заклинание работает, и им было этого достаточно. Гермиона хотела разобраться, почему. Её рука вцепилась в его предплечье: — Том, смотри, — указала она пальцем на витрину аптеки. В тусклом свете можно было рассмотреть странные штуки: сморщенный корень, похожий на уродливого младенца, банки со слизью всех цветов радуги, пучки пульсирующих светом трав. — Это лунный камень, — прошептала она, указывая на пыльные белые кристаллы. — Я читала о нём. Но зачем он здесь в таком количестве? Он же… — Усилитель зелий, — тихо ответил Том, наклонившись к её уху. Его губы почти коснулись её волос, и он вдохнул её запах. — Его ещё называют «камень желаний». Он услышал, как у неё перехватило дыхание, и почувствовал, как она вздрогнула от его близости. Он ощущал тепло ее тела сквозь две мантии, и это было одновременно и мучением, и единственным, что имело смысл. Каждый вдох приносил её запах, и ему требовалась вся его воля, чтобы не сократить ничтожное расстояние между ними. Ему отчаянно хотелось взять её за руку. Не просто схватить за локоть, а переплести пальцы. Ему хотелось остановить её посреди улицы, притянуть к себе и поцеловать до потери сознания. Но он не мог. Публичные проявления чувств привлекали ненужное внимание, а им было что скрывать. Любой косой взгляд, любой шёпот за спиной мог стать проблемой. Он был Лордом Волдемортом под маской жалкого сквиба — жалкие, безопасные сквибы не ходят в обнимку с красивыми девушками. Она была маглом на запретной территории. В эти субботние минуты их близость была их самым главным и самым опасным секретом, который мог всё разрушить. Ему пришлось довольствоваться этим мучительным, сводящим с ума притяжением. Тому лишь оставалось напоминать себе, что всё это временно. Что через несколько часов, в уединении его «Бентли», под ласкающий слух рёв мотора, он сможет наконец прикоснуться к ней по-настоящему. Он представил, как проведёт рукой по её ноге, от ямки за коленом вверх по бедру, ощущая под пальцами гладкий, прохладный нейлон её чулок. Лишь к самому краю юбки — под юбку лезут к шлюхам из Сохо, к деревенщинам из Итон-Уика, к шалашовкам на сборищах Буллингдонского клуба, но никак не к Гермионе. Оставалось лишь дотерпеть. — Нет, ну что это такое? — тянула она его к «Флориш и Блоттс», своему любимому магазину. В витрине высилась стопка книг «Теории трансубстанциональной трансфигурации». — Том, это же… это всё нарушает. — Что именно? — насмешливо поинтересовался он. — Законы физики! — она повернулась к нему с горящим взглядом. — Элементарные! Закон сохранения массы! В прошлый раз я читала «Руководство по трансфигурации для начинающих», и там рассказывали, как превратить мышь в табакерку. Это же невозможно! Куда денется разница в массе? Просто исчезнет? Превратится в энергию? Но тогда произойдёт взрыв! Они остановились у входа в магазин. Гермиона так увлеклась, что сбросила капюшон, и её буйные волосы засияли в ярком майском солнце. — Ты задаешь правильные вопросы, — тихо, почти загадочно сказал Том. — Но, знаешь, едва ли большинство понимает, что они делают. Им кажется, что магия в словах и взмахе палочкой. Гермиона посмотрела на него, прикусив губу: — Они… они такие… — Ленивые? — закончил он. — Не совсем… Нелюбопытные, — улыбнулась она. — У них в руках могущественная сила, но они даже не пытаются понять её природу. Совершенно бездумно. Ну, как если бы Ньютон просто пожал плечами и сказал: «Яблоко упало, ну и ладно». А можно было бы вот так, — щёлкнула она пальцами, — перестроить мир. — Иди сюда, — резко схватил он её за руку и затащил с главной улицы в тёмный, узкий тупик. Там было пусто. В закоулке пахло сыростью и чем-то затхло-травяным. Между ними едва помещалась ладонь, но этого было слишком много. Том прижал Гермиону к холодной кирпичной стене. — Том! — выдохнула она полушёпотом. — Что ты делаешь? Нас увидят! — всё её сопротивление было лишь на словах. — Пусть смотрят, — солгал он. Он поставил руки на стену по обе стороны от её головы: — Я уже спрашивал тебя однажды, — прошептал он и наклонился чуть ниже. Его лицо было в нескольких дюймах от её. — И ты сказала «нет». — Том… Мы договорились. — Нет, — отрезал он. — Ты договорилась. А я ждал. Ждал, пока ты увидишь это, — кивнул он в сторону шумной, светлой улицы. — Пока ты поймёшь, что твой мир с твоими родителями и «нормальной» жизнью тебе не подходит. Он слишком тесен для тебя. Даже если ты станешь первой швеёй-дипломаткой. У Гермионы вырвался смешок, но он быстро смолк, стоило ей понять, что Том совершенно серьёзен. Он смотрел ей прямо в глаза: — Ты только что за пять минут нашла фундаментальный изъян в основе всей их магии. Хочешь потратить остаток жизни, доказывая что-то идиотам вроде твоего отца, или предпочтёшь помочь мне сжечь этот погрязший в собственном невежестве мир дотла? — Это… это снова предложение? — прошептала она, её грудь тяжело вздымалась, проскальзывая по его мантии. — Это констатация факта, — сказал он. — Ты нужна мне, а я — тебе. Всё остальное — ничтожные детали. Выходи за меня, Гермиона. Секунда была вязкой, липкой, она тянулась, истончалась и не заканчивалась, как струйка настоящего мёда. Том наклонился ещё ближе: — Скажи «да», — дразнящим тоном прошептал он, — и тебе больше не придётся прятаться под капюшоном. Как моя жена, ты получишь полное право здесь находиться и покупать любые книги, — он усмехнулся. — Я даже покажу тебе Лютный переулок, о котором ты так спрашивала. Он увидел, как в её глазах промелькнула борьба. Страх. Сомнение. А затем — азарт. Гермиона знала, что он чудовище. Но она была таким же чудовищем. И она подходила к нему. — Ты невыносим, — выдохнула она. — Ты действительно думаешь, что меня можно купить походом в книжный? — И в Лютный переулок, — напомнил он. Её губы дрогнули в улыбке, но Гермиона покачала головой: — Отец не даст мне разрешения. Просто из вредности. Но, по крайней мере, он забыл, что хотел сдать тебя полиции. — Да какая разница, — закатил глаза Том. — Накинем тебе лишний год, делов-то. Она прикусила губу: — Нет, так нельзя… А если проверят? — Пока сообразят, тебе уже исполнятся твои двадцать один по-настоящему, и им даже нечего будет вменить. — Ой, не скажи, — мотнула она головой. — Если я не вернусь домой на летние каникулы, отец тут же спустит всех собак и придёт за мной. — Хорошо, — пришла Тому в голову новая идея, — получим лицензию через оглашение. В Йоркшире! Как ему узнать про йоркширские газеты? Гермиона слегка прищурила глаза. Её несокрушимая даже после миллиона трещин всех форм и размеров стена наконец-то поддалась. Один разболтанный камень медленно выскользнул из своего места и упал на землю. — А ещё лучше, уедем в Гретна-Грин! — продолжал наседать Том. — Разве сейчас не надо сначала прожить три недели в Шотландии? — Я что-нибудь придумаю, — отмахнулся он, всё больше загоравшийся новой идеей. — Вообще плевать, проживу. — Как? Он не обратил внимания: — Если надо, найду и священника, и кузнеца, и свидетеля, и консуммируем брак на главной площади. Гермиона прыснула, но её смешливость быстро уступила место серьёзному, даже несколько испуганному выражению лица: — Хорошо, — сказала она с еле заметной улыбкой. Том замер. Он ожидал продолжения спора, ожидал условий, ожидал чего угодно, но не этого. Не вот так сразу. Он ещё не успел перечислить все свои идеи. Стена крошилась и рушилась, обращаясь в кирпичную пыль, у него на глазах. Он и подумать не мог, что ему снова доведётся увидеть «Блиц». — Что? — Я сказала «хорошо». Я согласна, — её улыбка стала шире, в глазах появился озорной, опасный блеск. — Но учти. Я делаю это исключительно ради Лютного переулка. И, возможно, ради той книги по Трансфигурации. — Конечно, — прошептал он. — Только ради книги. И он поцеловал её. В этом поцелуе не было ни капли нежности. Он был голодным, требовательным и полным той всепоглощающей, запретной ярости, что кипела в них обоих. Он был Лордом Волдемортом, а она — Ангелом Смерти, и они прятались в грязном переулке, как два нашкодивших подростка.

***

Провести три недели в Шотландии, будучи студентом Оксфорда, невероятно просто. Разумеется, если у вас есть подспорье в виде волшебных приблуд. У Тома, например, имелся ржавый гнутый гвоздь, который переносил его в приёмную Центра Общества помощи сквибам, а потом возвращал его прямиком в комнату, которую он снимал у улыбчивой миссис Мак-Фи, трещавшей с таким сильным шотландским акцентом, что понимал её Том с большим трудом даже после многолетних тренировок северным выговором. В постоялом дворе проживало сразу несколько мужчин, что ничуть не удивляло. А вот поразительным, к большому неудовольствию Тома, стало то, что все они были значительно старше него, парочка и вовсе годилась ему в отцы, и это означало лишь то, что они собирались прибрать к рукам малолетних дурочек. Не ему, конечно, судить о чужих предпочтениях, но всё же подобное Том решительно осуждал. К ранним подъёмам от стучащей в окно совы добавились новые сложности: сытный завтрак, чтобы поторговать лицом и примелькаться у местных, тошнотворный перенос в приёмную Центра, пробежка до «Дырявого котла». Там на Чаринг-Кросс-Роуд его ждал припаркованный с вечера мотор, на котором он мог быстро домчать до Оксфорда к восьми. И всё то же самое, но в обратном порядке, вечером, после того как он проводит Гермиону до Леди-Маргарет-Холла. — Здравствуйте, мистер Риддл, — с неожиданным для неё озабоченным видом поприветствовала его Урсула. — Добрый вечер, мисс Сникет, — кивнул Том и потянулся в карман за гвоздём-портключом. — Стойте! — выбежала она из-за стойки, размахивая руками. — Стойте, к Вам пришли? — Ко мне? — подозрительно прищурил он глаза. — Да… Из аврората. Прищур никуда не делся, зато сердце подскочило куда-то к горлу. Том моргнул. Ещё раз. — По — гм, — прочистил он горло, — какому вопросу? — Не знаю, но Вас ждут в кабинете, пойдёмте, я Вас провожу. Том шёл за мисс Сникет как в тумане. Уши заложило ватой, в которую из последних глухо билось сердце, качавшее по венам лёд. Рука судорожно старалась нащупать счастливый шиллинг, и каждое бесплодное движение посылало крошечный приступ паники вниз по позвоночнику, по ногам, в подошвы. У самой двери Том вспомнил, что положил монетку во внутренний карман, и вытащил её так поспешно, что серебристый металл чуть не выскользнул между вспотевших пальцев. В уединённой комнате, уставленной шкафами с папками, на потёртом вельветовом диване сидели два мужчины в длинных кожаных плащах. Том мотнул головой, стараясь отогнать вставшее перед глазами сходство с формой СС. Два волшебных фюрера мерно переговаривались, но их беседа тут же смолкла. — Здравствуйте, мистер Том Марволо Риддл? — спросил тот, что постарше, — высокий мужчина средних лет с тяжёлой челюстью и ещё более тяжёлым взглядом серых глаз. — Да? — Здравствуйте, мистер Риддл, — поднялся щуплый юноша, возможно, вчерашний школьник. Его каштановые волосы торчали в разные стороны. — Меня зовут аврор О’Райли, а это аврор Кеоган. Старший аврор кивнул и слегка нахмурился, окинув Тома усталым, раздражённым взглядом. В стальных глазах так и читалось: «На что я только трачу время…» Спокойно. Ты Том Риддл. Бедолага-сквиб. Ты ничего не знаешь. Ты жертва обстоятельств. Ты — это не ты. Том сделал глубокий вдох и скользнул пальцем по ребру монеты. — Джентльмены, вам что-нибудь нужно? — с приветливой улыбкой поинтересовалась мисс Сникет. — Нет, спасибо. — Тогда оставляю вас, — нараспев произнесла она, закрывая за собой дверь. — И помните, здесь не используют палочки. — Разумеется, мисс Сникет, — напоследок кивнул О’Райли. Дверь тихо затворилась. — Итак, мистер Риддл, — повернулся он к Тому. — Присаживайтесь. Не волнуйтесь, это не займёт много времени, чистая формальность. — Как узнали, что я буду здесь? — спросил Том, опускаясь на такое же потрёпанное, как и диван, вельветовое кресло напротив. Аврор тоже вернулся на своё место возле напарника. — Вы пользуетесь своим порт-ключом дважды в сутки уже больше недели, мы не слепые, — усмехнулся Кеоган. Не в интересах Тома было с ним спорить. — Кстати, зачем? — Я хочу… — чуть было не ляпнул он правду, но вовремя сообразил, что лучше всего, если Гермиона вообще не появится на сцене. — Я хочу пожить в Шотландии — там и воздух чище, и продукты сытнее, чем в Лондоне, — но мне приходится ходить на занятия в университет. И я подумал, раз уж у меня есть такая возможность, то почему бы ею не воспользоваться? Хоть поем вдоволь, пока не ввели карточки на хлеб. — Карточки на хлеб? — в замешательстве переспросил О’Райли. — Наше, м-м, магловское правительство сначала сократило размер батонов хлеба, а теперь подумывает начать нормирование в следующем месяце. Говорят, в этом году катастрофический неурожай. Хлеба на всех не хватит, а зерно пойдёт скоту, чтобы сохранить поголовье, — скрывая отвращение перед невежеством, объяснил Том. — О’Райли, мы сюда не магловские новости пришли обсуждать, — перебил их старший аврор. — Мистер Риддл… — Да, чем я могу помочь? Кеоган вытащил из внутреннего кармана какой-то свиток и развернул его. Тем временем заговорил О’Райли: — Мы тут проверяем один списочек. Видите ли, в ходе некоторого расследования… — он запнулся, явно подбирая слова, — …всплыла одна деталь. Так что мы проверяем различные торговые операции. Том сохранял стоическое спокойствие. По крайней мере внешне: — Что за деталь? — Конкретно, — вмешался Кеоган, нетерпеливо дёрнув плечом, — нас интересует змея. Пирронис. Согласно нашим данным, Вы приобрели одну такую особь в «Волшебном Зверинце» в декабре прошлого года. Том почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось так сильно, что, казалось, его слышно на весь кабинет. — Змея? — переспросил он еле ворочающимся языком, но в его голосе прозвучало искреннее удивление. Он не играл. Он действительно удивился, что дёрнули за эту ниточку. — Ах да! Да, покупал. — И где эта змея сейчас, мистер Риддл? — без особого интереса поинтересовался О’Райли. Мимолётная паника постепенно отступала, уступая место холодному расчёту. Это простая математика. Комбинаторика. В своей новой книге, — по которой с ума сходил их профессор по основам экономики, — фон Нейман называл это теорией игр. Мозг быстро просчитывал все исходы, отметая невыгодные. — Сбежала, — к нему вернулась спокойная сосредоточенность. — Сбежала? — тряхнул головой О’Райли. — Да, сэр, — голос Тома дрогнул от «горя». — Это случилось на зимних каникулах. Я поехал на рождественские каникулы в Литтл-Хэнглтон, и я думал… Я подумал, ей там понравится. Знаете, простор… Не то, что моя крошечная квартира в Лондоне. А однажды я плохо закрыл террариум, и она… исчезла. Том поднял на авроров выразительный, полный трагичности взгляд: — Я искал её три дня! Так и не нашёл. Она была такой маленькой… Я… — войдя в раж, он сжал кулаки. — Я так и не простил себя. Кеоган откровенно закатил глаза. О’Райли, однако, сочувственно вздохнул: — Сочувствую, мистер Риддл. Питомца всегда тяжело терять. Но… — Если не верите, вы можете поехать и посмотреть мою комнату, террариум всё ещё там, — с напускным отчаянием предложил Том. — Может, Вам удастся его найти с вашей магией? Я с ног сбился! О’Райли махнул рукой: — Нет-нет, что вы. Мы вам верим. Да и… — он неловко кашлянул, — …дело, которое мы расследуем… там… ну, скажем так, там замешана очень, очень тёмная и сложная магия. Далёкая от… — …далёкая от сквиба, — закончил за него Кеоган. Том покорно кивнул и, вместо того чтобы возмутиться, ухватился за это спасительное унижение: — Я понимаю, сэр. О’Райли откашлялся, явно чувствуя себя неловко из-за бестактности напарника: — Чисто из любопытства, мистер Риддл, почему Ваш выбор пал на пиррониса? Это не самое лёгкое существо в уходе. Второй акт. Том снова опустил глаза: — Это… глупо, наверное. — Мы не осудим, — мягко сказал О’Райли. — Моя… моя волшебная часть семьи… — с придыханием произнёс Том, — …они… они неровно дышали к змеям. И я искал теплокровную змею, которая не станет лежать зимой в спячке, чтобы почувствовать себя хоть немного ближе к ним. Понимаете, в праздники всегда особенно остро чувствуешь своё одиночество… В кабинете воцарилось тяжёлое молчание. Тишина оглушала, неловко покалывала на кончиках пальцев, заставляла ёрзать на стуле. Том рискнул поднять глаза. Авроры смущённо переглядывались. — Слушай, — вдруг обратился Кеоган к напарнику. — Погоди-ка. Волшебники, которые неровно дышали к змеям, — О’Райли медленно кивнул. — А разве это не его родственнички прибивали змей к двери? Точно! — Кеоган щёлкнул пальцами. — Мне Огден рассказывал! Когда он повязал Марволо Гонта и его сынка. — Мистер Риддл, — обратился к нему О’Райли. — Марволо Гонт, случайно, не ваш родственник? — Это мой дед, — тихо ответил Том. Следователь издал странный звук — то ли фыркнул, то ли охнул: — Мерлинова борода… Вот уж не повезло, — пробормотал он. — Думай, что говоришь, О’Райли! — шикнул старший аврор. — Забыл, что ты при исполнении? Простите, мистер Риддл, — обратился он к Тому. — Мой напарник… — Никаких обид, сэр, — тихо прервал его Том, пожимая плечами. О’Райли смотрел на него еще секунду, затем свернул пергамент: — Что ж. Спасибо за Ваше время, мистер Риддл. Вы нам очень помогли. Авроры принялись вставать, отряхивая приставшие пылинки к кожаным плащам. Младший аврор пробормотал себе под нос: — А если пирронис этот… сбежал… — тут он обратился к напарнику: — Может… ну… Сам-Знаешь-Кто его так и поймал? От резиденции мистера Риддла до Аппер-Фледжли, откуда была та ведьма, рукой подать. У Тома дрогнул уголок губ, но он сдержал довольную улыбку. Сам-Знаешь-Кто. Как же они все его боялись. Кеоган потёр переносицу: — Всё может быть, О’Райли. Всё может быть. Это уже не наша головная боль. Нам ещё надо обойти семнадцать покупателей и допросить сорок три аптекаря. Теории будем строить, когда пройдём по всем нынешним версиям, — затем строгий аврор повернулся к Тому, и его лицо слегка смягчилось: — Бывай, сынок. Авроры покинули кабинет, а Том продолжал сидеть в мягком кресле. Он слышал, как их шаги удаляются по коридору, как они прощаются с мисс Сникет, как скрипит тяжёлая входная дверь. Он сидел неподвижно ещё минуту. А потом он медленно, глубоко выдохнул. Воздух, который он держал в лёгких, казалось, целую вечность. Его руки дрожали так сильно, что он почти выронил свой счастливый шиллинг, который поднял на свет. Спина покрылась холодной испариной. За ним пришли. Они были здесь, в шаге от него. Они держали в руках ниточку — тонкую, но такую крепкую. И они её упустили. Они упустили её, потому что он был сквибом. Обделённым удачей бедолагой. Жалким отпрыском сумасшедших Гонтов, которому «не повезло». Их высокомерие, их предвзятость, их слепая вера в то, что магия — это всё, а тот, у кого ее нет, — ничто, только что спасла ему жизнь. Том медленно встал на ватные ноги, вставил сигарету в рот и, не зажигая её, сжал в руках ржавый гвоздь. Больше никаких посылок. Пусть ищут своим умом. С этого дня Лорд Волдеморт будет общаться только на трёх языках: запёкшейся крови, животного страха и хитроумных шифров, которые им не под силу разгадать.