Сквиб-Которого-Нельзя-Называть

Все волшебные способы перемещения, как один, были отвратительными, и аппарация не была исключением. Это было насилие над самим естеством: целую вселенную сжимало в одну точку, пропускало сквозь игольное ушко, а затем выворачивало наизнанку. Лишённому магической защиты Тому это казалось изощрённой садистской пыткой. Возможно, у волшебников, конечно, никакой защиты и не было, раз многие и сами избегали аппарации. Однако он был уверен, что если хоть один из них прошёл через именно те ощущения, что и он, они бы придумали нечто более приятное. По крайней мере, после аппарации не нужно было отряхивать золу. Когда мир вновь обрёл очертания, а под ногами можно было почувствовать жёсткую землю — тщательно отполированный паркет, — Том непроизвольно согнулся пополам. Желудок ощущался где-то в горле, и лишь его железная воля да путы на запястьях, за которые его тянул Крауч, удержали его от унизительного падения на колени. Том сглотнул кислую желчь, сделал глубокий вдох и медленно выпрямился. Атриум Министерства Магии. Однажды он уже здесь бывал — чуть больше трёх лет назад. Тогда он был свидетелем по слушанию, заботливым сыном, оберегающим свою горюющую мать, скорбящим сиротой, который пришёл дать показания против своего безумного дяди. Он шёл по тёмному, почти чёрному паркету с высоко поднятой головой и расширившимися от удивления глазами, впитывая каждую деталь неизвестного, скрытого от него магического мира. Том предстал перед ним юным героем на страже магического порядка. Теперь он стал добычей. Об охоте Тому было известно всё. Он знал, как загонять кролика и как поймать лису. Он умел рассчитать траекторию полёта фазана и попасть в ту самую точку, чтобы сбить оленя одним выстрелом. Ему были знакомы и погоня, и выслеживание — и он был способен и на то, и на другое с равным мастерством. Охота на хищника не идёт ни в какое сравнение с охотой на травоядных. Подстреленная косуля пускается в бегство, даже если это опасно, и очевидно, что её часы сочтены. Подстреленный волк обязательно нападёт в ответ. Охота на хищника — это дуэль умов, а не просто ожидание нужного момента: оба борются за контроль территории, оба умеют просчитывать ходы и ориентироваться на местности, и оба крайне, крайне опасны. В охоте на хищника Тому не было равных. Крауч провёл его мимо гигантского золотого фонтана, поражающего своей неуместной пошлостью. Огромные фигуры сверкали в свете зачарованного потолка с движущимися на нём небесными светилами. Волшебник и ведьма и заглядывающие им в рот отбросы магического общества: кентавр, гоблин, эльф. Они называли его «Фонтан братства». Ложь, отлитая в золоте. Памятник единения, которого не существовало. Прикрывающийся благими намерениями фашизм. В Атриуме царила будничная суета. Из зелёного пламени каминов тут и там вываливались волшебники, на ходу смахивая пепел с плеч, угрюмые работники спешили к лифтам на противоположной стороне зала, прижимая к груди свитки пергамента, по воздуху летали дюжины бумажных самолётиков. При виде представителя волшебной полиции с добычей на зачарованном поводке толпа расступалась. По залу пробегали шёпотки: «А это кто?», «Посмотрите на его лицо…», «Это он?..» Чуткие уши Тома слышали каждое удивлённое слово. Цепкие глаза Тома видели каждую тень презрения и сочувствия к какому-то незнакомцу. На лице некоторых волшебников проскальзывал страх — должно быть, не каждого приводят в Атриум на верёвочке. А может, их сыщики столь плохи, что сюда обычно никого и не приводят. Он поднял подбородок выше и расправил плечи, насколько позволяли путы. Пусть смотрят. Пусть хорошенько запомнят лицо того, кто превратил их сытые спокойные жизни в ночной кошмар. Том не чувствовал себя преступником, да он им и не был — его вину ещё предстояло доказать. Сейчас он был королём, которого привела на эшафот завистливая чернь. Они подошли к золотым воротам. Слева от них за столом с табличкой «Охрана» развалился пухлый волшебник с сальными волосами. Он лениво жевал булку с какой-то рыжей начинкой и листал утренний «Пророк». Том уже прочёл этот выпуск и знал, что в нём нет ничего интересного. Охранник оторвался от своего чтива, узнал Крауча и поперхнулся. — Мистер Крауч! Что у нас сегодня? — Особо опасный, — буркнул «ударник» и слегка подтолкнул сдерживающего ухмылку Тома вперёд. Охранник вытащил какой-то длинный золотой прут и поводил им по его телу спереди и сзади сверху донизу. Том ничего не почувствовал, но ему было неприятно, что кто-то его ощупывает, пусть и железкой. Волшебник отложил свою «антенну» и вытащил из-под стола латунную чашечку, напоминавшую половинку весов. — Пожалуйста, предъявите Вашу палочку, сэр, — сказал он, протягивая руку вперёд. Том смотрел на раскрытую ладонь. Грязный ободок под ногтями, сдобные крошки на рукаве. Даже у такого ничтожества была магия, где-то в кармане замызганной мантии лежала его волшебная ветка. Он мог достать её и сотворить какое-то чудо, если бы только захотел. — У меня нет палочки, — ровным голосом произнёс Том, тщательно скрывая своё раздражение. Легавый мог бы это и сообщить. Волшебник моргнул: — Простите? — Вы оглохли? — наклонился Том ближе, буравя отщепенца взглядом. — У меня. Нет. Палочки, — чётко произнёс он, как для умственно отсталого. — Я сквиб. Так и запишите в своей амбарной книге: «Том Марволо Риддл. Оружие — интеллект». Проходивший мимо чиновник сдавленно хихикнул. Крауч дёрнул конец верёвки, за которую водил его по Атриуму. Очевидно, без своего старшего напарника он позволял себе больше, чем следовало. Безнаказанная, вкусившая власть тварь. — Давай без спектаклей, Риддл, — прорычал «ударник». — Не паясничай. — Что Вы себе позволяете, мистер Крауч? — как ни в чём не бывало держал лицо Том. Он по опыту знал, как теряются распоясавшиеся забияки, если отвечать на их хамство холодной вежливостью. — Придерживайтесь протокола, будьте любезны. Полицейский закатил глаза, но быстро вернул своему искажённому презрением лицу спокойное выражение, вспомнив о профессионализме. — Мистер Тайди, у мистера Риддла действительно нет волшебной палочки. — Что ж, меньше бумажной волокиты, — со слабой улыбкой кивнул охранник, бросив на Тома знакомый ему удушающий сочувствующий взгляд. — Проходите. За золотыми воротами их ждали уже знакомые Тому волшебные лифты, которым не нужны были операторы. С грохотом железных цепей душная коробка опустилась ниже, голос в динамиках объявил: «Уровень второй. Отдел магического правопорядка», — и двери распахнулись с громким скрежетом. Свежий прохладный воздух Атриума сменился затхлым запахом подземелий, холодного камня и страха. За тяжёлой дубовой дверью с железным наличником их встретила простецкая комната без окон. Светильники вдоль стен горели тусклым, каким-то безжизненным светом. Они перемежались высокими стеллажами, достававшими до самого потолка. На полках стояли коробки всех форм и размеров. За длинным деревянным столом сидел юный волшебник в чёрной мантии. Его лицо до сих пор украшали юношеские прыщи, которых никогда не знали щёки Тома. — Оформление заключённого № 350125, — не до конца сломавшимся голосом возвестил юнец. — Изъятие личных вещей. Взмахом палочки Крауч избавил запястья Тома от пут: — Выкладывай всё, Риддл. Потом переоденешься в робу. Том медленно, с чувством, даже в некотором роде издевательски — чтобы потянуть время — потёр запястья, на которых остались красные следы. Его привели в новый круг ада: на раздевание, чтобы лишить его последних остатков брони. Он представлял, как это может быть унизительно, но, к несчастью для них, подобными трюками, рассчитанными на слабовольных лохов, его не сломить. Он начал выкладывать предметы на стол: пустой серебряный портсигар, сигареты для которого не успели прийти почтой, старую ветрозащищённую зажигалку, в которой закончилось топливо, чистый носовой платок. Он медленно снял с запястья новенькие часы и нарочито вытащил ремень из петель одним театральным взмахом. Прыщавый полицай методично записывал каждый предмет в длинный свиток. Бормоча под нос, Крауч водил вдоль его тела палочкой: — Это не всё, что у тебя в кармане, — приказным тоном скорее заявил, чем спросил он, ткнув палочкой в спину Тому. Блядь. Гневно прищурившись, он опустил руку в карман и нащупал маленький, холодный металлический кругляшок. Ни в одном волшебном артефакте он никогда не чувствовал столько магии, сколько в своём талисмане. Его счастливый шиллинг из настоящего серебра, а не дешёвка из купроникеля, о замене на которую поговаривали лейбористы. Том собирался незаметно пронести его, когда будет переодеваться в казённую робу. Он уже прикинул, как, например, зажмёт его между ягодиц. Он нашёл его на тротуаре в последний учебный день начальной школы, когда получил грамоту и подарочную ручку как лучший выпускник округа. Монета лежала у кромки лужи и казалась вызывающе чистой, словно грязь не смела её даже коснуться. Том никогда не полагался на случай и не считал себя суеверным — да что там, он не верил даже в Бога, лишь в себя и свои силы. Однако этому шиллингу, отчеканенному в год его рождения, он позволил стать единственным исключением. Он был доказательством, что хаос этого мира обязан платить ему дань. Том сжал монету в кулаке, но это движение не укрылось от легавого. — Выкладывай, — повторил Крауч. — Нет, — огрызнулся он. Молодой «ударник» обошёл его из-за спины и встал напротив: — Что ты сказал? — Это шиллинг, — процедил Том сквозь зубы. — Обычная магловская монета. Она ничего не стоит, и в ней нет никакой магии. Оставьте её мне. — Все личные вещи подлежат изъятию, — прогундел прыщавый. — Таков протокол. — К чёрту ваш протокол! — рявкнул Том. Это было глупо, неправильно, он знал, что должен был хотя бы постараться изобразить из себя чинного и благородного оклеветанного бедолагу-сквиба. Но одна мысль, что его могут лишить последней крупицы его удачи, была невыносима. Всю его рациональность смыло волной холодной паники, оставив на берегу лишь безумие. — Он мой! Вы уже забрали мою свободу, имя и достоинство — привели сюда, как козла на верёвочке. Оставьте мне мой чёртов шиллинг! — Он что-то скрывает в монете, — мгновенно отреагировал прыщавый. — Портключ? Тёмный артефакт? Надо проверить! — Не трогайте! — рыкнул Том, когда Крауч схватил его за руку. Он дёрнул рукой, стараясь превзойти волшебника хотя бы физически. Возможно, он мог бы выбить у него из руки палочку. Том сопротивлялся с яростью загнанного хищника, но тщетно. В следующую секунду Крауч произнёс короткое: «Импедимента!» — и взмахнул своей палкой. Движения Тома стали такими медленными и вязкими, словно его опустили в банку с застывшей на холодной кухне патокой. Легавый спокойно разжал его пальцы и нагло взял монету. — Ревелио! — жёстко призвал он, тыча палочкой в шиллинг на своей ладони. — Специалис Ревелио! Ничего. Шиллинг тускло поблескивал в свете ламп. Для них это был просто кусок серебра. Заклинание на Томе постепенно ослабевало, возвращая контроль над телом, но ничуть не избавляя от унижения. «Дзинь», — Крауч бросил его монету в коробку с остальными вещами. — Чисто, — буркнул легавый. — Псих ненормальный. Устроил сцену из-за магловской мелочи. Юный полицейский закончил опись, с помощью магии опечатал коробку и отправил её по воздуху к полке. Затем призвал: «Акцио, роба», — и с другого стеллажа вылетел ворох серого рубища. — Это одержимость, — тем временем вещал Крауч, осматривая Тома с ног до головы прищуренным взглядом. — Характерно для тёмных натур. Они привязываются к вещам, потому что не могут привязаться к людям. Том поправил воротник рубашки и затянул галстук, несмотря на то, что понимал, что сейчас ему предстоит переодевание. Он крепко стиснул зубы, прожигая взглядом зарвавшегося легавого. — Вы заплатите за это, — еле слышно прошептал он себе под нос. Серые тряпки опустились на стол. — Снимайте всё, — сказал второй полицейский. — И наденьте это. Том взял рубище и осмотрел мерзкую ткань. Одежда была чистой и даже без дыр, но от неё всё равно мерзко воняло чужим отчаянием. Его губы растянулись в язвительной ухмылке. Если они думали его этим унизить, то крупно ошиблись — Тому не впервой носить обноски с чужого плеча. Сейчас он лишь временно расставался со своим привычным костюмом джентльмена-денди, нарочито тщательно, даже в некотором роде по-армейски, свернув рубашку, брюки, галстук и исподнее. Вскоре его, одетого в колючую мешковатую робу, босого, лишённого даже имени (теперь он был № 350125) с новыми путами на запястьях, втолкнули в другую комнату. Маленькую каморку, в которой был лишь весело трещавший камин. Такого большого Тому не доводилось видеть даже в роскошных старинных особняках своих родовитых приятелей. Туда можно было бы поместить всю их команду по гребле. Крауч бросил горсть порошка в огонь. Пламя тут же стало зелёным. Он подтолкнул в него Тома: — Вперёд, — коротко бросил он и зашёл следом. — Азкабан, — чётко произнёс строгий голос. После привычного вихря сажи и тошноты их выбросило по ту сторону. Том едва не упал на холодный, влажный камень, обточенный до идеальной гладкости толпами преступных ног. Следом за ощущением скользкой поверхности под ногами пришёл ударивший в нос запах. Соль и гниющие водоросли. И что-то ещё… Что-то гнилостное, ужасающее. Запах Смерти, которую зовут, но этих несчастных игнорирует даже она. По коридорам вдали проплывали фигуры в драных чёрных плащах с капюшонами. Одна из них отделилась от своих друзей и двинулась в сторону камина, но Крауч взмахнул палочкой со словами: «Экспекто Патронум!» — и защитник, которого он ждал, не преминул появиться. Из палочки выплыл ворон и устремился к отбившейся от стада фигуре. Какая-то крошечная часть сознания Тома оценила использование волшебниками латыни, но он быстро от этого отмахнулся: они не заслуживали никакого его уважения. — Совсем эти дементоры распоясались, — пробормотал себе под нос Крауч. Затем сказал уже обычным тоном: — Пошли. Тома протащили по бесконечным каменным коридорам, мимо камер, откуда доносились стоны, крики и безумный смех. «Я этого не делал!..» «Прошу, прекратите!..» «Мама…» Ржавая дверь камеры распахнулась со скрежетом, но без использования рук. Тома швырнули внутрь. Он упал, ободрав ладони о шершавый пол. Решётка захлопнулась с громким лязгом. Том остался один наедине со своими мыслями и отдалёнными криками. Камера была больше похожа на могилу, чем на комнату. Она была пропитана сыростью и безнадёжностью. В ней не было окон, и единственным светом было лишь тусклое пламя факелов в главном коридоре. В дальнем углу стояло пустое эмалированное ведро, а у стены гнила связанная в тюк солома. Том сел на это подобие койки, обхватив колени руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Тонкая тюремная роба не грела, пропуская могильный холод к костям. Но физические неудобства меркли перед тем, что творилось у него внутри. Это место было создано для того, чтобы сломить саму личность. В другой день он бы оценил по достоинству и даже с уважением подобное волшебное изобретение. Азкабан был не просто тюрьмой, изолирующей преступников от общества. Нет. Это место оставляло наедине с самым страшным врагом и самым ненадёжным союзником — собственным разумом, предварительно погасив в нём свет и выпустив наружу всех притаившихся в душе демонов. Том не собирался доставлять им подобного удовольствия. Отмахнувшись от проникающего до самого сердца уныния, он достал свою привычную, проверенную временем и многочисленными испытаниями броню — своё высокомерие. «Они ошиблись, — сказал он себе. — Они ещё заплатят. Это просто досадное неудобство». Он встал и начал мерить шагами камеру. Раз, два, три, четыре. Поворот. Раз, два, три, четыре. Поворот. Его успокаивали цифры. Руки чесались, жаждали достать из кармана счастливый шиллинг, загадать желание и просто подбросить его добрую тысячу раз. Шиллинг никогда его не подводил. Но пришлось довольствоваться малым. Четыре шага, квадрат шестнадцати. Раз, два, три, четыре. Поворот… Том обдумывал свою стратегию, просчитывая все ходы особенно тщательно. Теория игр никогда его не подводила. Он мастерски применял её до того, как даже про неё узнал — она была частью его самого, как магия у волшебников. Ему не нужен был фон Нейман, чтобы научить его просчитывать самый выигрышный ход в конфликте. Если — когда — он отсюда выберется, он напишет собственный труд об этом. Игроки были известны. Теперь предстояло подумать о вводных данных. Ему предъявили обвинения в попытке теракта — это может быть только поезд, — убийствах и нарушении Статута. Также ему сказали, что есть какие-то свидетели о нём в костюме на «Кингс-кроссе». Но что именно им может быть известно, кроме случайных домыслов? Его могли узнать члены Общества сквибов или те, кто там работал. Ни у кого из добровольцев не было детей, Урсула была незамужем, и никто не изъявлял желание проводить своих братьев, сестёр и племянников. В этом году первое сентября выпало на воскресенье, и вряд ли кто-то станет тратить свой выходной на ранний подъём, чтобы притащиться на магловский вокзал. Кто-то из сквибов? Они все смотрели ему в рот. Может, кто-то и мог бы сказать, что видел Тома, но никто не сочтёт это подозрительным: он сам организовал собрание для вопросов про Хогвартс. Все знали, что у него молодая жена, а вдруг — о радость — у него родится магический ребёнок? Нет, никто не станет его сдавать и не свяжет концы. Мысли начали путаться. В голове шумело, как помехи радиоприёмника. С каждой минутой всё громче. Странный, тягучий холод начал просачиваться сквозь щели в камнях, сквозь его кожу, прямо в мозг, прямо в душу. Из мира словно высасывали все краски — даже те немногие, что были в Азкабане. Оставалась только серая, липкая, тошнотворная грязь. Том пытался вспомнить детали, пытался просчитать ходы. Вместо «Кингс-Кросса» он видел тесную тёмную студию в Лондоне. Чуял запах дешёвого джина, угольной пыли и какого-то беспросветного отчаяния, которое всегда присутствовало в его детстве, но которое он никогда прежде не замечал. «Ты особ’нный, Томми, м’й мальчик. Ты так н’ него п’хож…» Вечно этот дрожащий, извиняющийся голос. — Заткнись, — прошептал он, тряхнув головой. — Тебя нет. Ты мертва. Ты бросила меня, зачем ты пришла сейчас? Но голос стал громче. Он сменился другими звуками. Гулом свистка, стуком рельсов, плачем испуганных сотен детей. Поезд увёз их из Лондона, но привёз их не в безопасное место, а в Литтл-Хэнглтон. К губительной, убийственной, отвратительной правде. Он привёз Тома к сумасшедшему с веткой. К скрипу пружин. К старикам с палкой в жопе. К полным презрения зелёным глазам на его собственном постаревшем лице: «Какого чёрта он тут делает?!» Том сел на пол, прислонившись спиной к ледяной стене. Его начало трясти, но отнюдь не от холода — от ярости. От бессильной злобы, которая дремала в нём много лет. Старые раны, которые никогда не заживали до конца, а лишь подёргивались тоненькой плёнкой, вскрылись одновременно, и из них хлынула горячая, кипящая от гнева кровь и зеленоватый гной обид. Гул мальчишеских голосов в коридорах Итона. Смех обласканных жизнью оппиданов в чёрных «жопоморозках» с накрахмаленными «стойками», который преследовал его в первый год, пока Том не научился быть жёстче них, умнее, опаснее. Розги Майнейра и говно капитана на своём лице. Рёв сирен и грохот истребителей. Взрывы и обломки «верхней» школы. «Если бы моя мать была… ну, такой, я бы тоже молчал». Свист весла. Мать. Этот образ пришёл последним, и он был самым страшным, самым гадким, холодными узловатыми пальцами он медленно выкручивал сердце из его груди. Мать не умерла в родах, как в дешёвых романах, — возможно, так было бы лучше. Нет, она бросила его позже. У неё была магия, и она могла бы ему всё. Но после всего, что он сделал для неё, для её защиты и сытого будущего, она выбрала петлю. «Ты недостаточно хорош, Томми, — шептал на змеином языке её призрак из тёмного угла камеры. Её раскосые чёрные глаза были мёртвыми, стеклянными. — Даже ты не можешь заменить его. Без него этот мир мне не нужен. И ты мне не нужен». — Ты была слабой! — прорычал он в пустоту. Эхо отражалось от каменных стен, как резиновый мячик. — У тебя была сила, а ты выбрала смерть! Ты предала меня! Он ненавидел её, ненавидел её всем сердцем. Ненавидел за то, что она любила мёртвое уёбище больше, чем собственного живого сына. Ненавидел за то, что она была ведьмой, но жила как жалкая нищенка. Ненавидел за то, что пожелала сделать его инвалидом, потому что сама не умела пользоваться магией. Том никогда не прощал предательства. Возроди её тогда камень из кольца, он бы задушил её собственными руками. В решётке открылось маленькое окошко. От резкого лязга металла Том подпрыгнул с бешено стучавшим сердцем. На пол приземлилась миска с какими-то серыми комками. Рядом звякнула жестяная кружка. — Жри, — буркнул грубый мужской голос. Том медленно опустил взгляд на пол и посмотрел в миску. Бурда была похожа на помои, которыми жители Литтл-Хэнглтона кормили свиней. В нос ударил запах прогорклого жира, от которого к горлу тут же поступила тошнота. Он даже не подумал сдвинуться с места. — Я сказал, жри, — повторил надзиратель. В окошке появилось его лицо: красное, одутловатое, со свисающими, как у бульдога, щеками и маленькими злобными глазками. — Или ты думаешь, тебе здесь ресторан? — Я не буду это есть, — спокойно произнёс Том со звенящей в голосе сталью. Смятение и мимолётное — или бесконечное? В этом месте не существовало времени — помешательство пока не отступили до конца, но ему хватило самообладания не дать им проявиться. — Унесите. — О, у нас тут принц, — загоготал охранник. — Принц Сквиб. Не по вкусу тюремная баланда? — Я требую нормальной еды. И воды. Чистой воды. — Ты тут ничего требовать не будешь, — жёстко отрезал охранник. — Будешь жрать, что дают. Или… — он вытащил палочку и постучал ею по прутьям решётки. — Или будет по-плохому. Если надо, я заставлю тебя сожрать это с пола, как собаку. А потом ещё и вылизать миску. Ещё не хватало, чтобы тут откинулся от истощения до суда. Пока что, — язвительно протянул надсмотрщик, — ты невиновен. Том перевёл взгляд на кончик направленной на него палочки. Леденящий душу холод уступил место обжигающему унижению. Он представил себя на четвереньках, лакающим бурду под хохот этого животного, и его передёрнуло. С этого уёбка не убудет. Нет. Ни за что. — Есть я не буду, но буду пить, — попытался Том найти компромисс со своим чувством достоинства. — Моё слушание завтра. Никто ещё не умирал от голода за сутки. Налей мне воды, — приказал он. Охранник хмыкнул: — Воду? Пожалуйста. Он взмахнул палочкой. Агуаменти. В слегка мятую жестяную кружку ударила струя с кончика, и после пары секунд журчания вода переполнила её и расплескалась по полу. — Пей, — скомандовал надзиратель. Том подвинулся ближе к решётке и посмотрел на воду. Она была прозрачной и казалась безобидной, но он знал, откуда она. Из воздуха. Из магии. Он понятия не имел, мог ли надсмотрщик туда что-то подмешать. Эта вода была создана силой, которая теперь удерживала его здесь, и лучше он выпьет из лужи. — Нет, — сказал Том, отшатнувшись. — Эту воду я пить не буду. Только настоящую. Из бутылки, из-под крана, из колодца — неважно. Только не наколдованную. — Ты совсем свихнулся, парень? — надсмотрщик уставился на него как на умалишенного. — Это просто вода, какая, к чёрту, разница? — Я не буду пить магию! — воскликнул Том срывающимся голосом. В его крике прорезались какие-то истерические нотки. — У нас тут нет водопровода, идиот! — хмыкнул охранник. — Мы на скале посреди моря, вся вода здесь наколдована, — объяснил он ему. Надсмотрщик нахмурился, теряя терпение. Он направил палочку в лицо Тома: — Слушай сюда. У тебя три секунды. Либо ты пьёшь эту грёбаную воду, либо я вливаю её в тебя насильно, заклинанием Аква Эрукто, прямо в глотку. Ты захлебнёшься, но напьёшься. Выбирай. Раз… Том замер. Он посмотрел в безумные глазёнки охранника, и было совершенно очевидно, что это не просто угроза. Надзирателю явно попадались буйные преступники, и он привык к жёсткому обращению с заключёнными, пусть и временно. Том же не собирался опускаться до его животного уровня. Сделав глубокий вдох, он сел прямее и придал себе отрешённый, надменный вид. Словно он вовсе не в тюремной камере, а на чае в «Ритце». Какое всё же после войны стало отвратительное обслуживание. Слегка дрожащей рукой Том потянулся к кружке, и пальцы сомкнулись на холодной жестяной ручке. — Два, — медленно протянул надзиратель. Том сделал глоток. Вода была ледяной и безвкусной. Совершенно обычной, в ней не было ровным счётом ничего примечательного. Этого было достаточно, чтобы смочить пересохшее горло. Он поставил кружку на пол и попытался прислушаться к своим ощущениям. Не стали ли его мысли путаться сильнее? Не начал ли он что-то забывать? Не начали ли у него отниматься ноги? — Вот так, — усмехнулся охранник. — Хороший мальчик. Окошко захлопнулось с громким металлическим гулом. Тяжёлые шаги отдалялись, а затем и вовсе стихли. Стоило наступить полной тишине, Том швырнул пустую кружку в противоположную стену. Она резко звякнула и откатилась в угол. Он сполз на пол, закрыв лицо руками. Он позволил им накормить себя, как зверя. Стены камеры начали дышать. Камни сдвигались и раздвигались, словно лёгкие гигантского чудовища. Тени в углах превращались в силуэты. Он видел Гермиону. Она стояла посреди камеры, красивая и строгая, в том самом кремовом костюме. Её буйные волосы переливались в тусклом свете факелов вдалеке коридора. Но когда она повернулась, у неё не было лица. Вместо него была гладкая белая поверхность, как у яйца. — Ты обещал, — сказала безликая фигура голосом Гермионы. — Ты обещал, что вернёшься. Ты обещал, что мы уничтожим их мир. — Я не солгал! — закричал Том, пытаясь схватить её за руку, но его пальцы прошли сквозь воздух, и Гермиона рассыпалась пеплом. Затем пришел паровоз. Громкий, пронзительный гудок проревел прямо у него в голове. Ту-ту-у! Пол камеры затрясся. Он чувствовал запах гари и горячего металла. Том видел, как локомотив влетает в стену его камеры, словно красный дракон из стали и пара. Он видел, как колёса перемалывают детские тела и засыпают их останки горящими углями. Извращённое, больное удовольствие накрывало его с головой: — Да! — шептал он, ползая по полу и хохоча в голос. — Гори! Он смеялся, и смех переходил в рыдания, а затем обратно в хохот. Он был гением. Он был ничтожеством. Он был Богом. Он был сквибом. Том свернулся калачиком на соломе, дрожа всем телом. Его разум раскололся на тысячи осколков, каждый из которых отражал его искажённое лицо. Спина покрылась липкой испариной. Внезапно Том с ужасом осознал, что поддался безумию. Наверняка уёбище что-то подмешало в его воду! Он сжал руки в кулаки, выдирая из тюка колкую солому. Рыкнув, Том принялся размеренно дышать, пытаясь вернуть себя в реальность. Вдох — два, три, четыре, выдох — два, три, четыре. Он словно выплывал из тягучей трясины. Медленно, тяжко, отпихивая цепляющихся за него демонов. Болото пыталось засосать его обратно, залить его разум ядом. У Тома не было магии, никакого другого оружия, кроме собственного ума. Они вырвали у него всё остальное, и он не позволит этим падальщикам отобрать его разум. «Ты никто, — шептал голос в его голове. Это был его собственный страх, усиленный в тысячу раз. — Ты всегда был никем. Твоё величие — это всего лишь лживая маска. Посмотри на себя, дрожишь в грязи». Том резко вскочил на ноги и начал мерить шагами камеру. Раз, два, три, четыре. Поворот. Раз, два, три, четыре. Поворот. Четыре шага. Квадрат. Четыре в квадрате — шестнадцать. Шестнадцать — это два в четвёртой степени. Два — это пара. Он и Гермиона. Гермиона. Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Он умрёт здесь и умрёт нескоро. Эта мысль ворвалась в его сознание, затопляя весь его разум. Он сгниёт в этой клетке. Сойдёт с ума, как гондон Морфин. Станет станет пускающим слюни идиотом, забывшим собственное имя. Нет. Ни за что. Если и смерть, то быстрая. Мысль о самоубийстве была сладкой и соблазнительной. Она оставляла мяч на его стороне поля. Стала бы его последней местью. Его плевком в лицо чванливым волшебникам. «Вы не сломали меня». «Вы не поймали меня». «Я ушёл сам, оставив вас с носом». Он решал свою судьбу и управлял волшебниками. — Порой своей судьбою люди правят, — шептал он вслух, —       Не звёзды, милый Брут, а сами мы       Виновны в том, что сделались рабами. Его губы растянулись в широкой улыбке, стоило ему вспомнить, что он отдал Гермионе волшебное могущественное кольцо. Она придумает, как воскресить его. Она умница. Он обещал к ней вернуться, и у него было два пути: выболтать себя из этой передряги — проще простого, — или умереть, — в крайнем случае. Но он ни за что не останется в этом проклятом аду. Ни один ад не в силах его удержать — ведь он ей пообещал. Гермиона обязательно разберётся. Он снова засмеялся вслух, отчаянным, маниакальным хохотом. «Я люблю тебя», — сказала она. Гермиона — умница, и ради него она поменяет местами Рай с Адом. Когда люди любят, они готовы даже умереть сами, что уж говорить про какой-то волшебный камень. Он обещал вернуться. Ей нужно лишь быть умницей. — Она вытащит меня, — прошептал Том. — А потом я убью их всех. Крауча. Роули. Министра магии. Я сожгу этот мир дотла, и мне построят памятник из их костей. Эта мысль согрела его, и он больше не чувствовал могильного холода камеры. Ненависть была лучшим топливом, чем надежда. Надежда разбивалась на кончиках пальцев и оставляла на языке горький привкус предательства. Ненависть согревала кипучей яростью и никогда не подводила. Том принялся строить планы. В бреду, в полусне он представлял, как всем отомстит. Его месть была изощрённой, жестокой, она рядом не стояла с тем, что он уже сотворил в волшебном мире. Он представлял, как заживо сдирает прыщавую кожу с того, кто посмел запечатать в коробку его счастливый шиллинг. Он представлял, как заставляет Крауча сожрать наколдованную верёвку, а затем вытаскивает её у него через задницу — минуя систему пищеварения. А сколько вариантов использования булки с рыжей начинкой он мог подготовить для мистера Тайди… Его выбросило обратно в реальность с резким металлическим лязгом. С громким скрежетом отодвинулась ржавая решётка. Свет факелов стал ярче, и Том смог различить двух охранников на пороге. На них были форменные одинаковые тёмные мантии, и каждый держал наготове палочку. — Заключённый № 350125, — рявкнул один из них, пока второй наколдовывал ему на руки кандалы. — На выход. Том медленно встал, затёкшие ноги плохо слушались. Он покачнулся и удержал равновесие, схватившись за холодную стену. Мир слегка вращался, в глазах темнело, и он наклонил голову, чтобы побыстрее отделаться от головокружения. Пришло время суда. Его самая важная роль. Там будет сцена и будет публика. Они ничего не знают — не могли узнать. Все карты у него в руках. А если что-то пойдёт не так, Гермиона будет умницей. Его забросили в это проклятое место, чтобы он предстал перед ними жалким и сломленным. Плачущим о маме и лишённым рассудка. Они ждут слабого сквиба… Не дождутся. Он не преступник, которого ведут на бойню, не мученик на заклание. Он Том Риддл — их нераскрытая загадка, слишком сложная для их умишек, и их самый страшный кошмар. Том сделал глубокий, слегка судорожный вдох, загоняя безумие в дальний ящик сознания и захлопывая крышку. Расправил плечи и отдёрнул серую робу. Его руки не дрожали, а сердце билось спокойно и размеренно. Он слегка задрал подбородок и посмотрел на надсмотрщиков сверху вниз. «Ничего не бойся», — повторил он уже самому себе, а вслух сказал: — Я готов, — ровным, собранным голосом, в котором сквозила опасность для любого, кто посмеет ему помешать исполнить своё обещание. — Ведите, — приказал он охранникам. Повинуясь странной, неожиданной для них властной силе его голоса, они на секунду замешкались, но затем всё же подтолкнули его вперёд. Они не двинулись, и на мгновение Тому показалось, что это не они его ведут, а он их.