Бета

***

— Это просто нечестно! — орет Сынмин, бросая карты рубашками вверх, и тяжело потирает виски. Он прекрасно слышит, как хихикают Минхо с Чонином, видит, как Феликс с Джисоном, даже не скрываясь, дают друг другу пять, как ухмыляется Чан, показывая свои карты и глядя на него таким взглядом, что у Сынмина внутри все переворачивается. Он быстро смотрит на Хенджина, понимая, что тот его последняя надежда не проиграть. Надежда, впрочем, угасает, когда Джисон кладет Хенджину голову на плечо и заглядывает в карты. А потом на его лице появляется такая самодовольная ухмылка, что Сынмин просто не видит необходимости продолжать дальше. — Вы жульничали! Все вы! Вы переговаривались, а эти двое менялись картами, я же видел! — он тыкает пальцем в Минхо и Чонина, и те переглядываются и хохочут в голос, а Сынмин обиженно надувается и пытается подняться с места, но Феликс резко дергает его назад. — Эй, ты же проиграл, — томно гудит он, и Сынмина аж выгибает от его тона, — а значит, с тебя выполнение наказания. — Ну я же не говорю, что не буду его выполнять, — Сынмин хмурится, не понимая, чего это Феликс так к нему ластится, и переводит взгляд на сидящих рядом Чана и Чанбина. Те смотрят одинаково голодно и синхронно облизываются. — Тогда куда ты так спешишь? — Феликс почти мурлычет, а Джисон и Чонин вдруг выпускают феромоны, отчего Сынмин слегка теряется, ощущая непривычную клубнику в шоколаде, но не может не признать, что это сочетание весьма ему нравится. — Ну вы же будете его придумывать, верно? — Сынмин теряется, видя, как остальные подползают ближе. — О, милый, все давно придумано, — Минхо единственный, кто остается на месте и смотрит на него со снисхождением, — в нашей стае тот, кто проиграл в карточных играх, обязан обласкать всех остальных. — Мы тебя трахнем, — голодно порыкивает Джисон и лезет первым. — Эй, отойди от меня, — Сынмин упирается ладонью ему прямо в лицо и взвизгивает, чувствуя чужой влажный язык, касающийся пальцев, — нет, серьезно, подождите, что, все разом? — Ага, побудешь для нас нижним, — Чонин ухмыляется, а у Сынмина дергается глаз — Чонин сказал ему перед началом партии, что не проигрывал еще ни разу. — А если бы проиграл альфа? Приходится отползать, потому что Джисон валит его на пол и пытается накрыть собой. — У всех альф этой стаи есть рот, Сынмин-а, если вдруг ты был невнимателен и не заметил. Даже вот у Чана есть. Феликс хихикает с комментария Минхо, и Сынмину становится натурально плохо. Он не спал с ними всеми разом. Никогда. И тут еще и Чан. Он кидает на него быстрый взгляд, и Чан поднимает руки вверх. — Если бы проиграл кто угодно другой, я бы остался, конечно, и насладился бы призом, но… я не буду лезть, Сынмин. Как и обещал. — Эй, это же нечестно! — Чонин тут же подскакивает, переживая за своего альфу видимо больше, чем за других, — а для чего тогда мы все играли, если по итогу удовольствие получат не все? Так же вот реально нечестно. — Кто бы говорил о честности! — пытается взвиться Сынмин, но Джисон окончательно придавливает его собой и жадно целует. Их запахи смешиваются и дурманят голову. А еще заставляют послать приличия нахрен и начать скидывать одежду. Сынмин точно знает, что никаких оргий здесь не устраивают и вся стая полным составом все-таки между собой не трахается, но, видимо, вот такие посиделки с играми — единственная возможность всем побыть вместе. Хоть и по очереди всего с одним членом стаи. Он понимает, почему все жульничали, чтобы он проиграл. Они хотели посвятить его в это, позволить почувствовать всех. Сынмин отрывается от Джисона и снова поворачивается к Чану. Им лучше не спать друг с другом наедине, но если вся стая здесь, то, наверное, можно сделать исключение. Он не уверен в этом, но прогонять Чана совершенно не хочется. — Ты можешь трахнуть меня в рот, — краснея и прокашливаясь, говорит Сынмин, обращаясь к Чану, — я не уверен, что нам стоит делать это как-то иначе, но… не хочу, чтобы ты уходил ни с чем. Стая гудит и свистит, и Сынмина окончательно затапливает краска. — Чану достанется рот, как и омегам. Миленько, — скалится Минхо, — уступим вожаку? — Нет-нет, — тут же очаровательно улыбается Чан, — наши прекрасные омеги должны быть первыми. Не хочу заставлять вас ждать и изнывать от желания. — Значит, я хочу быть первым, — тут же чеканит Джисон, поднимается с Сынмина и начинает снимать вещи, — но я трахну его потрясающую задницу, если вы не против. — Ты омега, Сон-и, имей совесть! — тут же начинает шипеть Минхо, но Чан жестом останавливает его. — Он всем хвастался, что трахал Сынмина как альфа, — тут же встревает Чонин. — И Хенджин тоже. Я хочу посмотреть на это. — Давай со мной, — томно мурчит Хенджину Джисон, — он такой жадный бета, ему понравится, если нас будет сразу двое. У Сынмина трясутся руки, когда он окончательно раздевается. Он слышит восхищенные вздохи, краем глаза отмечает, как закусывает губу Чанбин, впиваясь в него взглядом. Они все видели его, все, кроме Чана. Он должен был привыкнуть к ним всем, но спать с ними по отдельности или даже по двое — ни в какое сравнение не идет с тем, чтобы обнажаться перед ними всеми прямо сейчас. На Сынмине успели подзажить все укусы, так что сейчас он ничем особо не пахнет, и эта мысль в который раз начинает терзать его, пока Джисон не усаживается перед ним на колени и не заводит руку назад, очевидно, проникая в себя. Сынмин все еще стоит посреди гостиной, держа в руках трусы, пока все сидят на полу в окружении мягких подушек и смотрят на него. И на Джисона, возвращающего руку, испачканную в смазке, вперед. — Это угощение для тебя, Сынмин-и, попробуй. Ты должен знать, какова на вкус смазка, по которой я тебя трахну. Сынмину кажется, что какие-то шестеренки в его мозгу ломаются окончательно. Он гулко падает на мягкий, выстланный пледами и одеялами пол, и тянется к пальцам Джисона, на коленях подползая ближе. Вся стая восторженно ахает, Сынмин слышит, что кто-то начинает раздеваться, хлюпает смазка, обозначая, что кто-то касается себя, глядя на них с Джисоном. Смазка Джисона на вкус как изысканный дорогой шоколад, и Сынмин, урча, слизывает ее, проходясь языком по пальцам и между ними. Он увлекается и начинает их сосать, а Джисон смеется, поощрительно гудя. — Хенджин-а, чего ты там застрял? Наш Сынмин очень хочет, чтобы что-то наконец заполнило его рот. Моих пальцев явно недостаточно. Сынмин отчаянно кивает и вертится, поворачиваясь лицом к Хенджину. Он думает, что тот останется стоять, но Хенджин ложится, грациозно раздвигая ноги, и Сынмину приходится наклониться к нему, выпячивая задницу всем напоказ. Стая сидит кругом, так что сейчас кому-то видно, как он насаживается на член Хенджина, а кто-то сидит в первом ряду на зрелище, как Джисон приближается сзади, растягивает его скользкими пальцами и мягко толкается внутрь. Сынмин урчит и активно сосет, позволяя Джисону трахать себя, как тому хочется. Сынмину нравится мысль, что он так часто спит с Чанбином, что он всегда достаточно мягок, чтобы любой член стаи мог взять его, долго не мучаясь с подготовкой. Он чувствует еще большее возбуждение от этого и тянется к себе, но Джисон бьет его по руке. — Нет, милый, ты терпишь, пока все не получат немного тебя. Ты ведь собираешься быть послушным, правда? Мы ведь всего лишь омеги, а тебе придется дождаться своих альф. Ты вытерпишь? Сынмин отчаянно стонет, потому что он вообще не уверен, что вытерпит. Ему хочется кончить прямо сейчас, под этими восхитительными омегами, заполняющими его так хорошо, так правильно, что мысль о том, что ему придется сдерживаться еще несколько раз, сводит его с ума. — Он выдержит, — уверенно говорит Чан, — правда ведь, Сынмин-а? Кто Сынмин такой, чтобы спорить с вожаком? Он мурчит и выгибается для Джисона, слышит мат и шипение, а сам касается пальцами живота Хенджина, поводит ногтями с легким нажимом, спускается ниже и касается яичек, мягко их перекатывая. Эти двое омег даже кончают вместе, и Сынмин с удовольствием глотает сладкую на вкус сперму Хенджина и уже хочет подняться, как Феликс окликает Джисона и приказывает тому остаться на месте. Сынмин не понимает, что происходит, но покорно стоит в той же позе, пока Джисон наконец не выходит, а на место его члена кто-то не толкает в него пробку. Сынмин дергается — пробка большая и входит туго, но чьи-то пальцы настойчиво ее вдавливают, и она распирает его намного сильнее, чем член омеги. — Тебе ведь надо будет сделать приятно альфам, — мягко поясняет Чонин, появляясь у него из-за спины, — хен тебя так не тронет, но Чанбин с Феликсом ведь да? Ты должен быть готов. Сынмин с трудом дышит, сжимая мышцами пробку, и трясет головой, чувствуя слезы. Он этого не выдержит, пробка слишком большая, она давит на простату, а член подрагивает и истекает, и Сынмин просто не в состоянии вытерпеть еще пятерых. Он абсолютно точно кончит раньше, чем они все. — Терпи, Сынмин-а, — низко и ласково просит его Чанбин, и Сынмин всхлипывает. У него руки от возбуждения трясутся, и он не омега, которым альфы часто приказывают не кончать, а те просто не могут ослушаться. Как он это выдержит? — Чтобы тебе было легче, мы будем вдвоем, — хихикает Минхо, подходя ближе и лишь приспуская спортивные штаны вниз. Рядом с Минхо становится абсолютно голый Чонин, и Сынмин ласкает его тело взглядом, неодобрительно косясь на Минхо. — Ты такой жадный, хен. Мог бы и порадовать меня. — Ты же только что стенал, что не вынесешь этого. Вот и обойдешься, меньше идеальных тел, меньше поводов кончить раньше времени. Феликс с Джисоном ржут, и Сынмин, тут же повернувшийся к ним, видит, как пальцы Феликса исчезают в дырочке привалившегося к нему Джисона. А тот томно вздыхает и тычется носом Феликсу в ключицу. — Вы собираетесь устроить оргию, пока кто-то трахает меня? — обиженно тянет Сынмин, не понимая собственной внезапной жадности. — Сейчас мы тебя займем, — фыркает Минхо и, придерживая свой член, проводит головкой Сынмину по щеке, а потом приказывает, — оближи. И Сынмин лижет. Сначала головку Минхо, а потом и подошедшего к ним вплотную Чонина. Сынмин целует их поочередно, а потом хочет взять глубже, но Минхо отталкивает его, ухмыляясь. — Нет, Сынмин-а, целовать и облизывать. Сосать ты будешь у Чана, ясно? Сынмин бессильно, слабо рычит под одобрительный гул остальных. Прямо перед его глазами чуть позади Минхо и Чонина — Чан с Чанбином, и последний неловко изворачивается и утыкается Чану в шею, а потом ползет с поцелуями выше — до линии челюсти — и тихо мурчит, выпрашивая ласку. Сынмин перестает на них смотреть и сосредотачивается на членах омег, когда видит, что Чан наклоняется к выпрашивающему ласку Чанбину и целует его. Ему хочется обругать Минхо, но со временем он понимает, что градус напряжения падает, когда ему приходится активно работать языком, чтобы они с Чонином получили удовольствие. Степень сконцентрированности на ласках превосходит степень возбуждения, и Сынмин расслабляется, перестав так сильно сжимать пробку внутри себя и тем самым доводить себя до отчаяния. Он начинает тихо урчать, получая наслаждение, целуя и посасывая раскрасневшиеся головки, и хитро поглядывать наверх, где Чонин стонет, уже даже не скрываясь, пытаясь при этом толкнуться глубже, а Минхо стоит с красными шеей и лицом, прикрыв глаза и закусив губу, и пытаясь терпеть. — Хен, у тебя морщина между бровей залегла, это не очень хорошо, — рассмеялся Сынмин, отрываясь от Чонина и легонько дуя на член Минхо. — Вот зараза, — прохрипел Минхо, сжимая кулаки. Сынмин трепетно поцеловал его, слегка проводя кончиком языка по щели, а потом толкаясь в нее. Минхо заскулил под смех альф. — Кажется, Сынмин-и в этой борьбе уделывает гордого и неприступного омегу, — фыркнул Чанбин, а потом гортанно застонал. Сынмин на секунду оторвался от своего занятия, позволяя Минхо взять передышку, и уставился на то, как Чан сжал пальцы на промежности Чанбина. Сынмин решительно притянул к себе обоих омег, взял в руки их члены и направил себе в рот сразу два. С альфами такой фокус не получился бы, но вот Минхо и Чонин почти помещались у него во рту сразу вдвоем. Сынмин ласкал их языком, дразня головки, позволял слюне течь изо рта вниз, по подбородку и шее. Он не решился трогать Минхо, зато завел руку Чонину на задницу и крепко сжал, оттягивая одну ягодицу в сторону. Чонин задрожал и снова попытался толкнуться глубже. Сынмин не мешал ему, а просто полез пальцами между ягодиц, собирая смазку и заталкивая ее обратно под скулеж и ругательства. — Разве это честно? — спросил кто-то. — Если Чонину так хорошо, то определенно — да. Сынмин прикрыл глаза и так же второй рукой притянул к себе и Минхо, заставляя и его попытаться толкнуться глубже. Их члены растягивали его рот, было неудобно, но Сынмин все равно приложил все усилия, сжимая их внутри себя и проходясь языком. Клубника смешалась с ванилью, оседая сладостью на языке, и Минхо тут же отошел от него, а вот Чонин, пользуясь наконец тем, что ему никто не мешает и никто не ограничивает его, толкнулся в рот Сынмина на всю длину и так и замер. Возбуждение снова накатывало удушливой волной, поэтому Сынмин, не отдавая себе отчета, протолкнул в Чонина несколько пальцев и стал быстро двигаться. К тому моменту, когда к нему подошел Чан, Сынмин уже завалил Чонина на пол и раздвигал его ноги в стороны под его же одобрительное мурчание. — Сынмин-а, давай, отпусти его, о нем позаботятся остальные. Чан был тоже одет, и Сынмин, с трудом приходя в себя, скривился. — Я просто не хочу давить на тебя, Сынмин-а, — тут же мягко рассмеялся Чан, но Сынмин отвернулся от него, тяжело хватая ртом воздух. Он устал, хотел кончить, а еще хотел, чтобы альфы его трахнули. Вид одетого Чана, несмотря на все договоренности, оскорблял его. — Ладно, — Чан сверкнул на него красными глазами и тихо позвал, — Чанбин-и, раздень меня. Сынмин на полном серьезе подумал, что умрет прямо здесь. Он видел, как Чанбин стек с подушек, поднялся и направился к ним. Сынмин видел, как его возбужденный крепкий член подрагивает, прижимаясь к животу, выдавая в нем сильнейшее возбуждение. Сынмин не знал, кто именно был его источником, он сам или Чан, но с сожалением склонялся ко второму варианту. Чанбин подошел сзади к Чану и, глядя Сынмину в глаза, подцепил на нем толстовку и потянул вверх. Сынмин почти задохнулся, рассматривая идеальное тело их вожака. Чан действительно был слишком красив. Об этом можно было забыть, пока он расхаживал в костюмах по работе или гонял по дому в толстовке и шортах. Сынмин редко видел его обнаженным, потому что они никогда не делили постель, ни вдвоем, ни с кем-то еще. Сынмин часто замечал, как направлявшийся в чью-то спальню Чан, разворачивался и уходил, завидя там его. Сам Сынмин поступал точно так же. Они соблюдали договор, и Сынмин не жалел о своем выборе, но красота и стать Чана все же привлекали его. Он был доминантным альфой. Феликс тоже, и Сынмину никогда не удавалось уйти от него не оттраханным до потери сознания. Их феромоны были сильнее, их влияние было сильнее, они были злее и требовательнее, они вгрызались в партнера и не желали им делиться. Они могли подавить, сделав из омеги живую послушную куклу, а бету полностью лишив сознания. Сынмин не боялся Феликса, потому что точно знал, что тот никогда не сойдет с ума достаточно, чтобы что-то с ним сделать. За спиной Феликса всегда стояли Джисон и Хенджин, и Феликс, каким бы страстным и пылким ни был, всегда себя с Сынмином контролировал. Вся его жажда всегда принадлежала его омегам, с кем бы в момент близости Феликс ни находился. Но Сынмин не был уверен насчет Чана. А сейчас он разглядывал, как пальцы Чанбина ползут по талии Чана, гладят идеальный пресс, поднимаются к соскам, коротко их царапают, вырывая из Чана низкий гул, а потом спускаются вниз, цепляют резинку домашних штанов и тянут их вниз. Сынмин дрожит, разглядывая мокрое темное пятно на белом белье, прослеживает очертание крупного члена, изогнутого вбок, а потом поднимает глаза на Чанбина. Тот смотрит неотрывно, ввинчивается взглядом в Сынмина, и в его красных глазах горят пожары. — Ты хочешь его попробовать, Сынмин-а? — почти угрожающе спрашивает Чанбин, и Сынмин теряется, склоняет голову и пытается отползти назад. — Не дави на него, — тут же отчитывает Чанбина Чан, — давай, иди сюда. Помоги Чанбину меня раздеть. Сынмин сталкивается пальцами с пальцами Чанбина, когда они вместе тянут белье Чана вниз, и в его нос ударяет тяжелый влажный аромат хвойного леса. Чан до последнего сдерживал собственный запах, но сейчас, когда Сынмин буквально в сантиметре от его возбуждения, ничто не может его остановить. Он давит на Сынмина и запахом, и рукой, которую кладет на голову; и властно тянет к себе. Сынмин прикрывает глаза, тяжело сглатывает скопившуюся слюну и позволяет Чану толкнуться в свой рот. Он намного больше, чем Минхо или Чонин, больше даже, чем Феликс или Чанбин, и Сынмин мычит, понимая, что вряд ли сможет справиться. — Осторожнее, — долетает до его сознания голос пришедшего в себя Чанбина, — пожалуйста, Чан, осторожнее с ним. Чан глухо рычит, но напор сбавляет. — Нам нужна смазка, — отрывисто приказывает Чан омегам, и кто-то тут же, скуля, ползет в их сторону. Сынмин, трясясь, отстраняется от Чана и с трудом дышит, смотря на того, кто к ним приближается. Это снова Чонин, он улыбается, но как-то смущено, и тут же краснеет, когда Чан приказывает ему встать на колени и повернуться к ним задом. — Собери, — Чан как будто плохо контролирует себя, и ему, чтобы дойти до такого состояния, хватило пары минут и одних спущенных штанов. Сынмин снова слышит мягкий чарующий шепот Чанбина, пытающегося успокоить их вожака. Жаль, что Сынмин не способен этим насладиться, потому что он тут же выполняет приказ Чана, наклоняясь к Чонину и начиная широкими мазками собирать вязкие капли смазки с промежности и бедер. Спелая сладкая клубника вызывает у Сынмина повышенное слюноотделение, он давится и причмокивает, вылизывая Чонина, уже почти успев забыть и про Чана, и про то, зачем ему вообще это приказали сделать. Когда его за волосы тянут назад, он скулит и не понимает, почему его оторвали от этого вкусного омеги, а потом слепо таращится на Чана и потерянно открывает рот, позволяя наполнить себя чужой плотью. Сознание плывет, хвоя забивает нос, вытесняя сладкую клубнику, и Сынмин потерянно пытается вертеть головой, но хватка на волосах становится такой сильной, что Сынмин скулит и сжимается. Пробка давит на простату, и это почти больно, чужой член растягивает рот так сильно, что Сынмин всхлипывает, но боится открыть глаза, боится отползти и сопротивляться. Запах перестает ощущаться вкусом, теперь он оседает тяжестью и на языке, и в горле, и в голове. Сынмин чувствует, что его трахают, но будто отдаленно, затуманено, будто смотрит на себя со стороны. Все его тело напрягается до предела, каждая клеточка пульсирует от чужого давления, тело реагирует так, как требует Чан, а сам Чан буквально выбивает из него подчинение, заставляя расслабить горло и принять сильно больше, чем Сынмин способен. Ленивая мысль о том, что Чан, впервые прикасаясь к члену своей стаи, которого раньше никогда не трогал, предсказуемо сойдет с ума и перестанет слушать остальных, задавив феромонами и Сынмина, и омег, и даже альф, плавает в черепной коробке, будто слегка стукаясь о стенки и вызывая мигрень. Даже в их сеансы подавления Чан не то чтобы не трогал его, он даже рядом не сидел, оставаясь, как правило, за рабочим столом, а Сынмин в это время валялся на диванчике у него в кабинете. Они избегали друг друга осознанно, потому что знали, чем это может закончиться, потому что Чан понимал, что и как он сделает, если ему позволят приблизиться. Сынмин понимает, что им не следовало друг друга касаться, особенно в такой обстановке, но ничего уже поделать с этим не может. Он приоткрывает глаза и сквозь пелену видит, как размашисто Чан двигается в нем, как его бритый лобок и идеально накачанный живот мерно то приближаются, то отдаляются. Сквозь шум крови в ушах Сынмин слышит низкий гул, который Чан издает, а еще низкое мурлыканье, очевидно принадлежащее Чанбину. Сынмин поднимает взгляд вверх и смотрит, как Чанбин вылизывает шею Чана, как тыкается в него носом и мурчит. Собственное болезненное возбуждение накатывает сначала плавными, а потом удушливыми волнами. Сынмин смотрит, как недоминантный альфа ластится к доминантному, словно он омега, и чувствует возбуждения иного характера. Оно стыдное, запретное, почти запредельное, но Сынмин скулит больше не от страха и растерянности, а от острого желания, пронзающего все его тело — он хочет быть на месте Чана, он хочет, чтобы Чанбин скулил и тыкался ему в шею, сходя с ума от его сильного властного запаха. Он завидует Чану, потому что тот может в любой момент развернуться и поставить Чанбина на колени, и Чанбин с радостью это сделает. Чан может взять Чанбина, обладать им, пометить… Сынмин стонет сжимая себя, чувствуя, что если не отпустит себя прямо сейчас, то, вероятно, потеряет сознание уже не от феромонов, а от перевозбуждения. И вдруг Чанбин отрывается от Чана и смотрит вниз, прямо Сынмину в глаза. Сынмин видит, как сознание Чанбина возвращается, как он осмысленно моргает, как вздрагивает и тяжело сглатывает. Сынмин еще успевает заметить беспокойство в глазах Чанбина, но к этому моменту его самого трясет так, что он больше не может смотреть. Он снова чувствует хвою, тяжесть чужого члена на языке, крепкую плоть, распирающую горло, и огромную пробку, растягивающую его для альф, которые будут следующими. Сынмин чувствует, как слезы катятся по щекам, когда он сжимает себя до боли, намеренно не давая себе кончить. Его тело горит огнем, и он натурально начинает терять связь с реальностью, слыша под конец голос Чанбина: — Хен, ты что с ним творишь? Посмотри на него, его же трясет, он плачет. Остановись, для него это слишком, он же вообще, наверное, не понимает, где он и что с ним. Остановись, Чан! Удивленный, приглушенный и какой-то болезненный рык — последнее, что слышит Сынмин, окончательно закрывая глаза и проваливаясь в темноту.

***