Бета

***

Перед глазами вереница мониторов, большое кресло и фотография в рамке, стоящая на столе, — они с Чанбином вместе улыбаются и делают сердечко из пальцев. Сынмин дышит открытым ртом и бездумно смотрит вперед, разглядывая все это. Он не смел надеяться, что все будет так, но сейчас он лежит голый на диване в студии Чанбина, а тот лежит позади него, обнимая и покусывая за загривок. Он даже почти не двигается, просто замер внутри и ранит кожу раз за разом, слизывая кровь и тихо урча. Сынмин не знает, сколько времени прошло с момента, как они сюда пришли. Сколько часов. Они утонули друг в друге и никак не могут остановиться. Они оба устали, даже альфа Чанбин уже тоже устал, но его инстинкты вопят и требуют большего, поэтому он сжимает Сынмина в объятиях и прижимает к своей обнаженной груди так сильно, что Сынмину кажется, что он слышит, как бьется чужое обезумевшее сердце. Может, они и правда утонули друг в друге так сильно, что не выплывут? — Бин, — тихо шепчет Сынмин, понимая, что, сколько бы он ни сдерживался, сколько бы ни пытался замолчать, слова рвутся наружу, чувства, которые вроде и так очевидны, разъедают его изнутри и требуют вербализации, — я люблю тебя. Чанбин замирает, а потом делает несколько толчков и кончает, вцепляясь клыками в кожу, кусая так сильно, что Сынмин сначала стонет, а потом кричит. На нем живого места нет, а значит, в ближайшее время Феликс даже и не посмотрит в его сторону. Сынмин знает, что Чанбин делает это специально, метит его так, как альфа бы метил своего омегу, оставляя россыпи укусов на шее, спине, ключицах. Раньше он думал, что дело только в этом — помешать другому альфе, заявить права, но сейчас… Сынмину все чаще кажется, что Чанбину просто нравится это делать. Не из жадности или собственничества, а из любви. — Ты столько следов оставил, — хрипло смеется Сынмин, — не знаю, как показаться остальным теперь. — Мы можем отдохнуть от них. Только вдвоем. — Это ведь… нехорошо, да? — Сынмин сомневается и не знает, что они творят. Правильно ли это, здорово ли. — Иногда я думаю, что мне с тобой так хорошо, как никогда не было ни с кем, — так же говорит Чанбин, и в его голосе печаль и серьезность, будто он сожалеет о своих чувствах. — Это ведь… — Я знаю, что слишком жаден, — быстро говорит Чанбин и поднимается, но обернувшийся Сынмин все же успевает заметить, как тот трет глаза, — прости, я не должен такое говорить. Ты ведь имел в виду совершенно другое, да? И я тоже тебя люблю, конечно же, люблю. Мы все, наша стая… мы все любим друг друга, это правильно, и я счастлив, что это так. Сынмин смотрит на него улыбаясь и не спешит спорить. То, что проросло в нем и вырвалось наружу, очевидно, растет и в Чанбине, и ему просто нужно время, чтобы это осознать. Им обоим нужно время, чтобы разобраться в себе. Возможно, Сынмин ошибается и все дело в феромонах и в том виде близости, который между ними случился. А может, дело в чем-то большем. Но он не собирается торопиться сам и уж точно не собирается торопить Чанбина. — Может, ты хочешь прогуляться? — спрашивает Чанбин, неловко дергая плечами. — Ну, знаешь, мы все время здесь оказываемся и все время голые. Я не в смысле, что я против, но, может быть, ты хочешь сходить куда-нибудь? — Свидание? — мягко улыбается Сынмин, воздействует на него, стараясь его успокоить. — Ага, — Чанбин краснеет, качает головой и тоже улыбается. Сынмин ощущает странное чувство, ворочающееся внутри, когда они идут с Чанбином, держась за руки, по улице. Чанбин что-то рассказывает, жестикулирует, показывает по сторонам, будто экскурсию проводит. Сынмин улыбается, но не может вслушаться, потому прямо сейчас он хочет верещать от того, что происходит. Он гуляет со своим альфой по городу, просто идет по улице, заходит в магазины и праздно болтает. Он со своим альфой. Чанбин его альфа. И Чанбин не прячется, не отстраняется, не засовывает руку в карман — их пальцы переплетены открыто, и Чанбин то и дело задирает их наверх, когда размахивает руками, так что получается, будто он демонстрирует всем прохожим, что они вместе. Они не в первый раз куда-то выбираются вдвоем, но впервые Сынмин чувствует себя так, будто бы они сбежали от остальных. Они никому не сказали, где они, не предупредили, когда вернутся. И телефон Сынмина стоит на беззвучном режиме с момента, как он вошел в студию Чанбина, так что он не знает, звонил ли ему кто-нибудь. Они только вдвоем, гуляют, смеются, строят планы на будущее. В их разговоре все время мелькают упоминания стаи и ее членов, но… Сынмин сжимает руку Чанбина, когда тот говорит о Чане, и тянет к себе — а тот восхищенно хихикает и слегка привстает на цыпочки, чтобы оставить на губах легкий поцелуй. Сынмин не ревнует к Чану. Совершенно точно нет. Он очень спокойно относится к другому альфе, к которому Чанбин чувствует привязанность. Определенно. Именно поэтому Сынмин тянет Чанбина к себе снова и кусает за губу, а потом выразительно смотрит в глаза. «Забудь обо всех, когда я рядом», — ревет в голове мысль, и Сынмин чувствует, как использует бета-влияние вопреки своему желанию. Чанбин расслабляется и мягко улыбается, а потом шепчет хриплым, совершенно потерянным голосом: — Сынмин-а, я уже жалею, что мы на улицу вышли. Ты такой красивый. Не могу ни о чем думать, кроме как о тебе. Сынмин хочет улыбнуться, но вдруг чувствует головную боль и тяжесть внутри. Словно все силы разом покинули его, и он вдруг понимает, что дальнейшая прогулка прямо сейчас кажется ему невозможной. Он не в силах идти дальше, ему срочно надо сесть и выдохнуть. Сынмин хмурится, не понимая, что с ним, но все же тихо просит Чанбина: — Зайдем в кафе? Хочу посидеть, выпить холодный кофе. Может, сделать селфи с тобой. Они заходят в кафе, там так много народа, и Сынмин отправляет Чанбина сделать заказ, а сам оглядывается в поисках свободного места. Его взгляд цепляется за девчонку, совсем еще юную, лет тринадцати, но она смотрит на него, ошарашенно открыв рот. Сынмин неловко оборачивается, видит Чанбина и то, что он наблюдает за ним издалека, а потом машет рукой и улыбается. Девчонка продолжает смотреть на это с такой крайней степенью удивления, что Сынмин подвисает, а потом до него доходит. Он делает шаг в ее сторону, и она принюхивается и трясет головой. — Но ты бета, — пораженно шепчет она, словно впервые видит, как красивый, статный, потрясающе пахнущий альфа проводит время с обычным бетой. Сынмин понимает ее чувства, потому что знает, что и она тоже бета. Он присаживается перед ней на корточки и тянет вбок ворот толстовки, обнажая и шею, и ключицы, и россыпь свежих укусов-меток на них. — Однажды и ты найдешь себе самого лучшего и завидного альфу, — тихо говорит он, будто чувствуя ее боль, она резонирует с его собственной, поутихшей в последнее время. — Но я же не… мы ведь не такие… мы… — она запинается, и ее потерянность и отчаяние затапливают Сынмина с головой. Она такая маленькая, а уже понимает, что ее жизнь будет полна трудностей, она уже чувствует свое одиночество и не может поверить в то, что кто-то такой же, как она, достоин счастья. — Ты можешь намного больше, — с уверенностью говорит Сынмин, вспоминая рассказы Чанбина о бетах-близнецах, вспоминая собственные попытки воздействия, понимая вдруг, что буквально пять минут назад он, хоть и неосознанно, но сделал что-то с Чанбином. В них есть эта сила. Может, глубоко внутри, неразвитая, непонятная, трудноконтролируемая и мало изученная. Но она есть. Сынмин очень хочет верить, что у таких, как он и эта девчонка, есть хоть какие-то козыри в рукаве. — Альфы и омеги будут очень сильно тебя любить. Если и ты будешь любить себя. Тот альфа, видишь его? — спрашивает Сынмин, кивая назад, и девчонка моргает, подтверждая, — он мой. Веришь? И у тебя тоже однажды будет такой. Не сомневайся в себе, а то, что ты бета, это не конец мира и вовсе не так уж и плохо. — Сынмин-а, ты чего тут застрял? — тянет Чанбин, подходя к ним с подносом, на котором стоят кофе и пирожные, и его запах тут же меняется, выдавая обеспокоенность, когда он обращается к девчонке, — что-то случилось? Тебе нужна помощь, тебя кто-то обидел? — Нет-нет, я просто… — лепечет та, глядя на Чанбина во все глаза. Сынмин встает на ноги и тоже смотрит на Чанбина, горделиво улыбаясь. Да, он самый красивый и заметный альфа среди всех вокруг. На них все обращают внимание, и Сынмин знает, что все омеги в округе завидуют ему. Как и беты. — Точно? Если тебе нужна помощь, мы можем вызвать полицию или скорую, если нужны деньги — тоже не проблема. Просто скажи, мы поможем. — Все в порядке, Бин, — улыбается Сынмин и кладет руку ему на талию, подходя ближе и прижимаясь, отчего Чанбин начинает мурчать и краснеть, а девчонка изгибает обе брови в удивлении, — теперь с ней точно все будет в порядке. Они отходят, садясь за свободный столик, и Чанбин все хмурится в непонимании. — Так что произошло? Она выглядела такой удивленной. Вы знакомы? — Нет, просто она бета, а такие, как мы, всегда найдут повод для грустных разговоров. — О чем ты? — Она увидела тебя со мной и была поражена этим. Самый красивый альфа в округе и с кем? С бетой! Она просто в шоке, что такое возможно. — Самый красивый в округе здесь ты, — мурчит Чанбин и тянется, чтобы коснуться его коротких светлых волос, — тебе так идет эта прическа. Выглядишь невероятно. Сынмин перехватывает его руку и подносит к губам, чтобы оставить мелкие поцелуи. Чанбин смотрит на него с такой нежностью в глазах, что становится отчего-то больно. Будто бы чужое сомнение проросло в нем и теперь он сам сомневается, а реально ли все это? — О, Чанбин! Вот это встреча, мы так давно не виделись! Они оба вздрагивают от громких воплей, и Чанбин подскакивает, чтобы обнять подошедшего к ним парня, а Сынмин холодеет. Видимо, мало ему сегодня было потрясений, судьба решила добить его окончательно. Парень плюхается рядом с Чанбином, и весело щебечет, не останавливаясь, а потом говорит: — Познакомишь меня со своей пассией, я слышал, ты теперь стайный альфа, да? Сынмин вздыхает. Теперь ему понятно, почему Уен так легко ведет себя с альфой — они стайные омега и альфа, каждый принадлежит к разным группам людей. Им незачем смущаться друг друга и пытаться держать дистанцию. Особенно если они давно знакомы. Вероятно, они не испытывают друг к другу никаких эмоций, даже будучи разнополыми, находясь в сантиметрах друг от друга и чувствуя запах и давление феромонов. Стайные альфы и омеги редко изменяют своим с омегами и альфами из других стай, чаще всего выбирая себе именно одиночек. Поэтому Чанбин так беспечно общается со стайным омегой. Но как так могло получиться, что Чанбин знаком с одним из омег его бывшей стаи? — Это… Уен удивленно вскрикивает, перебивая Чанбина и привлекая внимание людей вокруг. — Сынмин! О боже мой, я ведь не узнал тебя, это ведь ты! Чанбин хмурится, и его запах тут же тяжелеет, выдавая его ревность, а Уен таращится на него, не понимая, откуда этой ревности браться. Сынмин под шумок пытается натянуть толстовку повыше, пряча укусы, но от этого Уен смотрит только внимательнее и открывает рот в изумлении. — Вы знакомы? — рычит Чанбин, слабо контролируя себя. В любой другой ситуации Сынмин был бы доволен, но эта встреча с бывшим омегой… Ему хочется исчезнуть, испариться и никогда не попадать в эту ситуацию. — Он был бетой в нашей стае. Несколько лет, — отвечает за него Уен, все еще откровенно разглядывая Сынмина. Сынмин прикрывает глаза, сдаваясь. Нелюбовь, невнимательность, отстраненность — все сваливается на него снова, и он сжимается в комочек, с трудом выдерживая эти почти забытые ощущения. — Сынмин-а, ты в порядке? — Чанбин тянет к нему пальцы, и Сынмин чувствует это, даже не глядя, просто хватает его, словно это его спасательный круг, и глубоко, вымученно дышит. Сынмин не любит Уена. Больше нет. Никого из них. И эти разъедающие душу воспоминания не об утраченной любви, а о собственной ничтожности. Теперь он чувствует себя на месте этой маленькой девочки-беты, не понимающей, как жить в мире, в котором для нее нет места под солнцем. Он ощущал себя живым, счастливым, нормальным. А теперь Уен смотрит на Чанбина так, будто не понимает, что Сынмин рядом с ним забыл. Девчонка не могла поверить, что Сынмин урвал себе такого красавчика. Его бывший омега не может поверить, что Чанбин вообще обратил на него внимание. Девчонка смотрела на его метки, и в ее глазах расцветала надежда. Уен смотрит на его метки, и в нем сквозит тотальное непонимание того, что вообще происходит. — Он мой, — низко говорит Чанбин, — мой бета, часть моей стаи. Сынмин открывает глаза и смотрит на них болезненно, а Уен подпрыгивает на месте, испуганный давлением альфы, и быстро оправдывается: — Что? Нет-нет, я не это имел в виду! Я вовсе не претендую на него, успокойся, пожалуйста. «Ну еще бы ты на меня претендовал», — горько усмехается про себя Сынмин. Сейчас он не может вспомнить, каким был Уен в постели, потому что, закрывая глаза, он видит лишь Чанбина. А если напрячься и попытаться представить омегу, то сразу возникает образ Хенджина, соблазнительно выгибающегося на кровати. Джисона, прижимающего его к стене и оставляющего жадные поцелуи и укусы. Чонина, тараторящего без умолку и пытающегося что-то рассказать прямо в процессе близости. В конце концов, Минхо, с тяжелым, давящим запахом и внимательными кошачьими глазами, седлающего его бедра и говорящего, чтобы Сынмин побыл паинькой и не дергался. В его голове и сердце нет места для других, но почему-то ему некомфортно рядом с этим человеком. — Я просто удивлен, — продолжает Уен, — ты ушел так неожиданно. Вожак собрал нас всех и оповестил о твоем уходе, а ты даже не попрощался, просто сбежал, и я… мы… Ну то есть понятно, что были некоторые проблемы и недопонимания, но… Сынмин смотрит на него потерянно. Уен не был тем омегой, чьи слова окончательно заставили его решиться бросить свою старую стаю. Он вообще был не худшим из них. Омежья суть заставляла его быть покладистым и податливым, он никогда не отталкивал Сынмина, когда был вынужден делить с ним постель, но его растерянность сейчас вызывает недоумение. — И на тебе метки, — словно контрольный в голову, говорит Уен, — это так… странно? Я никогда не думал, что тебе это нужно. — Ему и не было, — резко говорит за Сынмина Чанбин, — с вами ему не хотелось этого, но сейчас все по-другому. Скажи ему, Сынмин, то, что сказал мне пару часов назад. Сынмин качает головой и пытается мягко выдернуть руку, но Чанбин давит на него феромонами. — Скажи, Сынмин, скажи это, чтобы у людей не было лишних вопросов. — Я люблю его, — сдается Сынмин, — люблю свою стаю, а они любят меня. Мы вместе иначе, чем я был с вами. Я был просто гостем в вашем доме. Просто снимающий комнату психолог, чтобы решать конфликты в большой семье. Сейчас же я часть семьи, и я… Сынмин все же отталкивает руку Чанбина, а потом тянет с себя толстовку, оставаясь в одной майке. Уен таращится на него во все глаза, видя многочисленные шрамы на коже. Старые и совсем новые, все еще кровящие, маленькие и большие, оставленные омегами и альфами. Их с два десятка — на руках, плечах, ключицах, шее. Его кусают так часто, что они не успевают заживать, оставаясь на нем вечной печатью принадлежности. Большинство из них, конечно, оставил Чанбин, но остальные хотя бы по одному стабильно раз в пару недель тоже оставляют, так что Сынмин не может жаловаться на отсутствие внимания. — Ты поэтому ушел? — спрашивает Уен, и в его голосе сквозит понимание и, внезапно, тоска.

***

— Он выглядел так, будто бы сожалеет обо всем. И ты, кстати, тоже, — говорит Чанбин, когда они идут уже по вечерней улице, крепко прижавшись друг к другу. — Это сложно, — вздыхает Сынмин, не зная, как объяснить Чанбину и свои, и чужие чувства, не спровоцировав скандал. Любовь и влечение — разные вещи, и Сынмин не может сказать, что его не любили. Не в том смысле, не так, неправильно, совершенно не так, как он хотел, но все же его любили. О нем заботились, как о члене семьи, как о взрослом ребенке, которому уже не надо вытирать сопли, но внимание и заботу все же дарить необходимо. И его внезапный для остальных уход, когда он поговорил только с вожаком, — сейчас, спустя время, остыв, он не может не признать, что это была его попытка причинить им боль. Ответить хоть чем-то, расплатиться за годы одиночества. Он знает, что его первое время по привычке звали, к нему обращались и по нему скучали. Он знает, потому что это совершенно нормально и естественно — тосковать по кому-то столь близкому и прожившему рядом так много времени. И сейчас, глядя на Уена, Сынмин видел — цена, которую они заплатили за свою невнимательность, и цена, которую надо было платить за то, чтобы он оставался с ними, сейчас показалась Уену несоизмеримой. Сынмин не знает достоверно и не может ручаться за всех остальных, но сейчас, когда его уход уже давно свершившееся событие, когда они пережили боль разрыва, когда они уже наверняка смирились, сейчас знание для стайного омеги, что ему нужно было быть чуть внимательнее и активнее и, возможно, пару раз выпустить клыки, — оказалось ударом. По Уену было видно, что сейчас он бы согласился на все что угодно, лишь бы вернуть все как было. Но теперь уже поздно, уже очень давно поздно. И дело не в стае Чана и даже не в неправильных собственнических чувствах Сынмина к Чанбину. Дело в том, что к моменту, когда он подслушал разговор Хонджуна с омегой, Сынмин уже не был готов на компромиссы. Он уже прошел ту стадию, когда мог собрать всех и поговорить. Попросить всех проявлять к нему внимание и заботу, попросить хотеть его. Сначала ему было стыдно, потом больно, потом он считал, что не имеет права на этот разговор. А в самом конце он перестал ему быть нужен. Сынмин больше не хотел выпрашивать любовь, он хотел, чтобы ему ее дарили безвозмездно, с чистым сердцем и радостью в душе, а не от страха, что иначе он уйдет. И Сынмин тоже чувствует тоску, но не ту же самую, что Уен. Он жалеет о том времени, что провел с ними в самом начале, что вел себя стеснительно и замкнуто, что не лез сам, не привлекал внимание, каждый раз опуская глаза и отходя в сторону. Этого уже не вернуть, этого исправить совершенно нельзя, и ему жаль этих лет. Чанбин прокашливается, возвращая его к реальности. — Сложно, согласен, но все-таки… я хочу знать, Сынмин. Стоит ли мне ожидать, что завтра ты соберешь вещи и уйдешь? Сынмин улыбается и переплетает их пальцы. Сегодня он сделал важный шаг, пересилил себя, не опустил голову и не отошел в сторону. Он предложил Чанбину то, что в самом начале казалось ему немыслимым, то, что он изначально планировал предложить Чанбину с Феликсом, внутренне боясь, что сам такого, конечно же, недостоин. Теперь все по-другому и он тоже другой. Он лучше, сильнее, настойчивее, чем был несколько лет назад. И он думает, что его чувства к Чанбину особенные. — Абсолютно нет, — мурчит Сынмин, потираясь о чужое плечо, — но мне интересно, что бы ты сделал, если бы это произошло? — Я бы тебя не отпустил, — тихо и совершенно серьезно говорит Чанбин. — Правда? Заставил бы силой? — Умолял бы. Использовал голос. Умолял бы Чана использовать голос. Я не отпущу тебя, Сынмин, я серьезно. Я не могу поставить тебе метку и привязать к себе, но я клянусь тебе, я бы наплевал на все правила и сделал бы это, если бы мог. Теперь я понимаю Феликса и больше не могу на него злиться. Альфой бы ты был или омегой — если бы у тебя была запаховая железа, я бы вонзил в нее клыки и сделал бы своим навсегда. Сынмин дышит с трудом и через раз, глотая ртом воздух. Эта мысль, совершенно потрясающая, незаконная, запрещенная, поселяется в его голове и резонирует, заставляя его оглушительно скулить, вызывая у Чанбина легкие смешки. — Ты мой щенок, Сынмин-а, — говорит он, останавливаясь и поворачивая Сынмина к себе лицом, — мой, и чихать я хотел на правила. Любые — и природы, и нашего вожака. Он целует Сынмина посреди улицы. Самый красивый и желанный альфа в округе — самого неприметного, серого бету, и внутри Сынмина сплетается тугой клубок из разрозненных мыслей, которые раньше просто скакали в его голове, вызывая боль, а теперь складываются во вполне понятную и невозможную мысль. Сынмин боится себя, боится того, что он может сделать, но… он улыбается, целуя Чанбина в ответ.

***