Бета

***

— Итак, — начинает Сынмин, стараясь мягко улыбаться и действовать на Чонина незаметно. — Итак, — соглашается тот и опускает голову. Он знает, что об этом разговоре попросил Чан, и знает, что не имеет права послать Сынмина и сбежать в очередной раз. Знает, но легче ему от этого знания явно не становится. — Ты все еще не делил периоды с другими членами стаи, кроме Чана, верно? — Но ведь ты тоже! — взвивается Чонин, но Сынмин вздыхает и машет на него рукой, успокаивая. — Нет, но я совершенно иной случай. С гоном альфы я могу не справиться, а с омегой… — Сынмин остро смотрит на Чонина, — ты, например, пригласишь меня к себе в такой момент? Чонин тушуется, краснеет и прячет глаза. — Йен-а, ты не ребенок. Уже давно нет. Чем дальше ты будешь замалчивать причины этого, тем будет хуже. Я бы еще понял, если бы ты вообще ни с кем не хотел спать, кроме Чана, и игнорировал всю стаю не только в течку, но нет же. В любое время, кроме периодов, ты вполне открыт к близости. — Знаю, — вздыхает Чонин и все еще не смотрит в глаза. Сынмин чувствует на себе тяжесть ответственности. А еще тяжесть требований вожака. Сынмин вообще предпочел бы в это не лезть, полагая, что Чонин имеет право спать с кем, когда и как хочет, руководствуясь при этом любыми мотивами. Но Чан так не считает. И его мнение и слово в данном вопросе — единственное, что имеет значение. Сынмин подавляет возникающее раздражение — Чонин уходит в себя и с ним становится сложно. Сложно решить проблему, если с тобой не хотят разговаривать. — Но Чан ведь не может проводить все свои гоны с тобой, понимаешь? Только с тобой. Чонин сжимается и кривит губы. — Хенджин выгнал меня взашей неделю назад. Просто вышвырнул, когда я попытался сказать, что хочу побыть с Чаном вдвоем. — Чан пригласил Хенджина провести гон вместе, а ты просил Хенджина уйти под предлогом, что хочешь остаться сам? Единственным омегой? Чонин смотрит беспомощно, но все же кивает. — Он так разозлился отчего-то. Гаркнул, чтобы я либо заходил в комнату, либо проваливал, потому что он не собирается играть в эту игру с главной наложницей. Я не понял, что он имел в виду, но… — Почему не остался? — Это так странно. Я… на самом деле не было причин не оставаться, но… я просто… Чонин вдруг плачет, а Сынмин чувствует к нему жалость, но немного смазанную. Он воздействует на него феромонами, все еще стараясь быть незаметным. Он знает, что им предстоит долгий разговор, а значит, нельзя поддаваться чужому несчастному виду. Чан просил разобраться, и тянуть с этим стало уже некрасиво. — Просто понимаешь, — Чонин вдруг всхлипывает, вскакивает с кресла и усаживается у Сынмина в ногах, преданно на него глядя, — я так боюсь, что забеременею. Не от Чана. Сынмин подвисает. — Я… Моя семья… Я родился в стае, и мой папа был любимым омегой вожака. А потом вожак узнал, что я вовсе не от него, и… Я просто знаю, что мои родители покинули стаю из-за этого, а потом мой папа-омега бросил нас, потому что ему казалось, что из-за меня его жизнь сложилась так неудачно. И я тоже этого боюсь, боюсь, что случится так, что я забеременею от кого-то, и тогда Чан… просто выкинет меня, потому что я буду испорчен. — Чонин, — Сынмин теряет дар речи и хватает ртом воздух, пытаясь собраться с мыслями, — но ты ведь пьешь противозачаточные, все мы пьем. С чего бы тебе бояться этого? — Знаю, и в обычные дни я спокоен, я знаю, что я защищен. Но гон или течка — особый период, игра гормонов и инстинктов. Таблетки, что мы пьем, ведь тоже гормональные, так что я просто боюсь, что в мой или чужой период гормоны возьмут верх и случится, казалось бы, невозможное. Я все время об этом думаю, поэтому просто не подхожу к другим и не подпускаю их к себе. — Но ведь Чан, он… никогда бы так не поступил. Он ведь самый хороший и справедливый альфа, он бы никогда не прогнал своего омегу, будь он беременным от другого стайного альфы. Он ни за что не допустил бы потери члена стаи! Сынмин говорит все это с запалом, но сам понимает, что кривит душой. На самом деле он понятия не имеет, как поступит в такой ситуации Чан. До этого самого момента Сынмин даже не задумывался о такой возможности. — Тебе совершенно нечего бояться, — врет он, глядя Чонину в глаза. — Но ты ведь не понимаешь, — вымученно говорит тот, — не обижайся, пожалуйста, но твой организм, он ведь как у альфы, да? Ты не можешь забеременеть. Поэтому ты не можешь это прочувствовать — страх, что с тобой случится что-то, что навсегда отвернет от тебя твоего альфу. Сынмин дергает плечами, старясь удержать лицо. Он прекрасно знаком с чувством — липким чувством страха, которое возникает каждый чертов раз, когда он думает о том, что что-то случится и его альфа отвернется от него. Они с Чонином думают о разных альфах. И о разных событиях — Чонин о беременности, а Сынмин о метках. Но ему надо взять себя в руки и продолжить разговор, хотя слова Чонина повергают его мысли в хаос. — Но почему ты тогда был против Хенджина? Ты ведь не можешь забеременеть от него, верно? — Но за ним всегда приходит Феликс, — вздыхает Чонин, — он всегда приходит за ним, даже если тот с другим альфой в гоне. Я не хотел… в этом участвовать. — Ты говорил об этом хоть с кем-то еще? — спрашивает Сынмин, понимая, к чему все идет. Чонин качает головой и утирает глаза. — Нет, даже с Минхо. Я боюсь ему об этом говорить, потому что, ну… ты ведь его знаешь, он меня обругает, притащит к Чану, соберет всю стаю, заставит всех обсуждать этот вопрос. Я не хочу этого, Сынмин, правда не хочу. И Минхо заведет разговор про метки. Злость затапливает Сынмина, именно сейчас, когда он смотрит в заплаканные глаза Чонина, он чувствует бессильную ярость из-за всей сложившейся ситуации. Он не в силах им всем помочь. И он тоже член этой стаи, уже довольно давно, и он тоже имеет право хотеть быть счастливым. Но он не может. Он не может быть счастливым из-за меток. Минхо и, вероятно, Чонин не смогут быть счастливыми без них. У Джисона и Хенджина уже есть метки, и от этого проблем еще больше, чем от всего остального. Прочность этой стаи, этого союза, несомненно привязанных друг к другу людей, столько лет живущих под одной крышей, трещит по швам прямо здесь и сейчас. Сынмин не видит способа, не знает, как их спасти. А разговор с Чонином только добавил ему уверенности в том, что все так плохо, что хуже просто не придумаешь. И он не знает, как поступить. Чью сторону выбрать. Какую мысль транслировать оставшимся. Минхо, Чонина и Чанбина можно убеждать. Они свободны в своем выборе, кем-то из них движет желание, а кем-то страх, но они всегда могут изменить свою точку зрения. А вот Джисон не может — для него это игра со смертельным исходом. И Феликс, если он хороший альфа и действительно любит Джисона, — тоже не может. Даже Хенджин не может — кто сейчас сможет поручиться за то, что он переживет перебитие метки Джисона? Как тот ее вообще там оставил? Работает ли она как метка от альфы, если Хенджин реагирует на Джисона, как на альфу? Сынмин чувствует отчаяние и головную боль, чувствует слабость, беспомощность и потерянность. Что он может, если здесь задействованы явления, которые он не в силах себе объяснить? И все же, это не отменяет необходимости решить вопрос с Чонином — успокоить его, заставить его поверить, что все в порядке и у него есть время самому принять это сложное решение. Что у него в принципе есть время. — Но я обещал Чану разобраться, — Сынмин смотрит на Чонина, напрягается, глубоко дышит и старается транслировать мысль, которая должна стать по мнению Чонина спасительной для него, — что же мне ему сказать, чтобы успокоить хотя бы на какое-то время? Чонин моргает и закусывает губу. — Соври ему, ты ведь можешь. — Он поймет, а если нет, я могу признаться во время сеанса с ним. — Сынмин, прошу тебя! — Я могу сказать лишь часть правды, могу сказать, что ты просто переживаешь за свое место в стае. — Он не поверит. — Поверит, особенно с поправкой на остальных. Ты переживаешь, что менее интересен ему, чем остальные, поэтому хочешь эксклюзивности. Но мне все еще надо разобраться во всем этом, поэтому я скажу, что нам с тобой надо будет поговорить еще и что на тебя нельзя давить. — Да, да, — Чонин облизывается, подскакивает и мягко целует Сынмин в уголок губ, — спасибо! Это именно то, что нужно, Сынмин. Я просто не хочу спешить. Я просто хочу знать, что мое мнение хоть немного ценно и для Чана, и для остальных. — Я на это надеюсь, — вполне искренне отвечает ему Сынмин, проходясь пальцами по чужой талии и неосознанно сжимая в руках, — извини, я не хотел приставать, просто по привычке… — Я не против, — Чонин ухмыляется, стреляет в него глазами и взбирается на его бедра, притираясь и обнимая за шею, — знаешь, что меня больше всего возбуждает? Когда меня слышат. Раньше, когда мы с Чаном жили вдвоем, мы очень много говорили. Это было прекрасное время. — Все изменилось, когда Чан привел второго омегу? — Нет, — Чонин стаскивает с себя футболку и закусывает губу, гладя себя по груди, — нет. Было весело. Но время шло, и все менялось, и я на самом деле не знаю, что случилось. Чан хотел стаю. Но чем больше людей собираются в одном месте, тем больше шума, так ведь? У каждого есть право голоса и свое мнение, и каждый норовит его высказать, а у кого-то голос громче, у кого-то феромоны сильнее, а кто-то старше. Я омега, и я самый младший, и я проигрываю по всем фронтам. Сынмин фыркает. Уж ему-то чувство, когда он словно лишился голоса и стоит посреди круга людей, незамеченный и безмолвный, — вполне знакомо, хоть оно уже и немного успело позабыться. Его толстовка летит следом за футболкой Чонина. — Тебе надо больше говорить с Чаном. — Он как султан, честное слово, — вздыхает Чонин, — каждой наложнице надо уделить равное количество времени. Ой, я, кажется, только сейчас сравнение Хенджина понял. Но что-то я себя главным не считаю. — Так будь им, — Сынмин с силой ведет ногтями по чужой спине, намеренно царапая и заставляя Чонина выгнуться и громко застонать, — говори громче, требуй активнее, бери то, что тебе принадлежит по праву. Серьезно, Йена, если ты любишь Чана, то имеешь на него право. — Да, но… — Да забудь ты обо всех «но»! — несдержанно рявкает Сынмин и кусает Чонина за шею, немилосердно прихватывая кожу зубами. — Стая — это дар, а не проклятие. Так должно быть. Не загоняй себя в клетку, делай то, что ты хочешь, и то, что тебе приятно. Здесь нет правил, кроме одного: все должны быть счастливы и довольны. Если ты доволен только рядом с Чаном, что ж, зачем ты себя мучаешь и позволяешь мучать себя остальным? — Я вовсе не мучаюсь, — Чонин мурчит и ерзает, задирая шорты Сынмина вверх, и Сынмин чувствует, как его обнаженной кожи касается мокрая ткань штанов Чонина, — мне все нравится, просто есть время… когда я не готов. — Значит, ты и не должен быть готовым. — Обещай, что не расскажешь пока Чану, ладно? Обещай мне, Сынмин-а. — Обещаю. Чонин целует его, из его запаха пропадает горечь, он становится сладким, ярким, и Сынмину кажется, что он нырнул в банку с клубничным джемом. Движения Чонина становятся плавными, феромоны давят и побеждают желание Сынмина еще немного попереживать из-за ситуации. Он не знает, что нужно делать, он все еще не видит выхода, но близость Чонина, его тактильность, его ласки и огромные раскосые глаза, которыми он будто в душу заглядывает, желая и доставить удовольствие, и получить утешение, внезапно успокаивают Сынмина. В конце концов, у него есть время. А Чан не выглядит как человек, желающий устраивать переворот и вносить кардинальные изменения в собственную стаю.

***