Бета

***

Сынмин просыпается рано, выползает из-под Чанбина и пришедшего к ним ночью Чонина и направляется на кухню. Он чувствует сладковатый запах ванили, крутит головой по сторонам, не замечает Минхо поблизости и тяжело вздыхает. Сидящий за столом и молча пьющий чай Феликс кивает ему и поджимает губы. — Думаю, есть еще пара часов и тогда он войдет в самую активную фазу. Уже построил гнездо и не вылезает из него. Пока еще может говорить, но огрызается. — Что ты будешь делать? — А что я могу? Чанбин пятнами пошел, когда встал вопрос, кто будет рядом с Минхо в эту течку, и так активно мотал головой, что я думал, у него шея переломится. Он вообще теперь ни к кому не подходит, а Чан улетел. Естественно, сейчас течный омега — моя ответственность. — Другие омеги? — слабо надеясь на это, спрашивает Сынмин. — Мои не хотят, и я их тоже прекрасно понимаю. Они, конечно, не такие замученные, как Чанбин, но тоже пыл свой поумерили. Впервые за несколько лет мы просто спим втроем, и никто никому руки в трусы не засовывает. Очень необычное ощущение. Феликс невесело фыркает и прихлебывает чай, смотря куда-то вдаль. — Можно попросить Чонина. Хотя бы попробовать. Пообещать, что ты будешь рядом, но не присоединишься, тогда, полагаю, он может согласиться. — Напомни мне, где Чонин провел эту ночь? — Феликс смотрит на него остро, а Сынмин вздыхает. — Он просто спал с нами. Просто спал. — Он прячется за тебя, не отходит далеко, а как только Чан с Минхо начали ругаться по поводу течки, и вовсе закрыл уши и сбежал тут же. Мне пришлось быть рядом с Чаном, чтобы быть в курсе ситуации, и хочу сказать, что Чонин абсолютно точно в это не полезет. Минхо — моя проблема. — Я… — Сынмин замирает и тяжело сглатывает, решаясь, — я могу помочь. — А ты хочешь? — Нет. Слова вырываются быстрее, чем Сынмин может их остановить, и он жалеет о них, а потом гордо вскидывает голову и смотрит Феликсу прямо в глаза. Он, в конце концов, не альфа. Он не обязан ублажать Минхо, когда в доме есть другие альфы. Но он мог бы просто не уходить далеко и попытаться успокоить. — Бета-феромоны ведь слабо эффективны для течных омег, верно? — будто подслушав его мысли, спрашивает Феликс. — Верно. Собственные феромоны омег в этот период такие сильные, что они просто не заметят бета-феромоны. Я могу попытаться скорректировать его поведение, но не уверен, что хоть немного получится что-то сделать. — Тогда вам нет смысла оставаться дома. Сынмин удивленно поднимает взгляд на Феликса, но видит в нем лишь спокойствие и уверенность. — Что ты имеешь в виду? — Вы не услышите ничего хорошего, все, что вас ждет — чужой тяжелый запах, болезненные стоны и плач. Я не знаю, сколько Минхо продержится, прежде чем сдастся и позволит мне помочь. Я не вижу никакого смысла в том, чтобы пять человек, не желающих при этом присутствовать — при этом присутствовали. Феликс кивает на кухонные шкафчики и просит Сынмина помочь ему отнести в комнату Минхо все необходимое. Они собирают снеки и фрукты, берут целую упаковку воды, салфетки, по дороге забирают из сушилки стопку чистых полотенец и идут к Минхо. В его комнате стоит почти удушающий запах, на кровати небрежно разбросаны мягкие теплые вещи и скомканные одеяла, а сам Минхо, полностью одетый, лежит калачиком на краю кровати, отвернувшись от дверного проема. Сынмин принюхивается и понимает, что Минхо не использовал ничью одежду, кроме своей. Не взял вещи Чана или других альф. Побрезговал одеждой омег. Когда они входят, он поворачивает на них воспаленные красные глаза, принюхивается и снова отворачивается. Сынмин с удивлением разглядывает его небрежное гнездо и хмурится, глядя на Феликса. — Он не заболел? — спрашивает Сынмин, когда они покидают чужую комнату, — обычно он такой педантичный, он же любит перекладывать подушки, всегда мурчит, когда касается мягких пледов. Сейчас это выглядит так, будто… — Он хочет, чтобы гнездо было непривлекательным для альфы, — вздыхает Феликс, — он сделал это специально, чтобы оттолкнуть меня и Чанбина. — И для тебя это так важно? То, как разложены все эти вещи? — Джисон не гнездуется. Хенджин да, а вот Джисон нет, раньше, когда мы жили вдвоем, он никогда этого не делал, так что его течки обычно проходили весьма бурно, — Феликс мягко улыбается, явно предаваясь воспоминаниям, — он был не против и в душе, и на кухонном столе, и ночью на балконе. Его интересовало только то, чтобы я был рядом, а где мы при этом будем находиться, его не заботило. Так что нет, для меня это совершенно неважно. — Они такие разные, — не удерживается Сынмин от комментария, — Джисон и Хенджин. — Это не так плохо, как кажется. Хенджин делает гнездо для Джисона, и тот забавно возмущается, потому что этот плохо развитый в нем инстинкт все же пробуждается, и он становится потерянным, уязвимым и мягким. Хенджин тоже этим пользуется, так что если Джисону не удается его заранее прогнать, то Хенджин из него веревки в течку вьет. Мне нравится за этим наблюдать. — Джисон пытается прогнать Хенджина в свою течку? А Хенджин делает то же самое в свою? Феликс качает головой, а потом на его лицо ложится тень. — Вам лучше уехать, побыть всем вместе, насладиться жизнью. Просто поверьте, что так лучше, даже если кажется, что вы веселитесь, когда кто-то страдает. Это все равно лучше, чем если страдать будут все. Возьми мою машину, Сынмин-и, позови с собой моих омег, Чанбина и Чонина и отвези их куда-нибудь. На пикник, к примеру. Посидите у реки Хана, вкусно покушайте, поговорите о чем-нибудь приятном. Нечего вам здесь делать. — Но Чан не одобрит такой наш уезд, — Сынмин хмурится и не понимает, почему Феликс решил, что так будут лучше. — Я знаю, о чем говорю, Сынмин. В первую течку Джисона после того, как Хенджин стал жить с нами, он меня к себе не подпустил. Я впервые столкнулся с таким — вот мой омега, помеченный мной омега, плачущий и стонущий от боли, говорит, что не пускает меня в свое гнездо, и я просто не могу преодолеть себя. Не могу в него войти. Я метался рядом как раненый зверь, рычал, умолял и угрожал. Но он не сдался, а я не смог преодолеть его запрет. — Говорят, этот инстинкт пережиток прошлого, и сейчас вместо него включается просто хорошее воспитание, — задумчиво тянет Сынмин, — говорят, что сейчас, на самом деле, никто не сможет запретить альфе взять омегу в гнезде, даже если тот хоть тысячу раз скажет «нет». — Поверь мне, я хотел. Хотя бы просто подойти, коснуться, полежать рядом. Но нет, я не смог перешагнуть этот барьер из подушек, впервые на моей памяти построенного Джисоном гнезда. И тогда я ушел. Хенджин увел меня. Мы не покинули квартиру, остались дома, но все это время Хенджин развлекал меня, как мог, продолжал говорить, продолжать отвлекать и душераздирающих стонов из спальни. Я не знаю, что бы со мной было, если бы не он. Не знаю, как бы я это пережил. Но он был рядом, отвлекал, занимал меня домашними делами, вовлекал в какие-то обсуждения и мне было легче. На самом деле, было легче. Для Минхо сейчас ничего не изменится, будете ли вы рядом, слышать его стенания или будете где-то далеко кушать дымящуюся лапшу на природе. Он все равно не узнает и не поймет. Если он не пустит меня к себе, агония сожрет его мозг, и ему будет плевать, кто, где и как. А если пустит — что ж тогда у него тем более не будет времени и возможности размышлять об остальных. — Да, но… что будет с тобой? Сынмин подходит ближе и касается лица Феликса пальцами, заводя светлую прядь за ухо. Альф редко кто жалеет. Доминантных альф вообще очень часто принимают за неспособных на глубокие чувства и эмоции животных. Сынмин не сомневается в силе Феликса, но прожив рядом с ним достаточное количество времени, он узнал, каким мягким, веселым и жизнерадостным может быть доминантный альфа. Каким он может быть заботливым и нежным. Как он умеет защищать. И как он может испытывать страх за тех, кого любит и кому не может помочь. Сынмин хочет сбежать из этого дома, ничего не видеть и ничего не слышать, но он отчаянно не хочет оставлять Феликса одного. Пока они будут вместе развлекаться и пытаться делать вид, что все в порядке, Феликс останется один на один с течным отвергающим его омегой, и он так же, как и омега, будет страдать от невозможности помочь. — Спасибо, что ты об этом думаешь и спрашиваешь, Сынмин, — тихо и низко гудит Феликс, на секунду прикрывая глаза и наслаждаясь лаской, — но я чувствую только Джисона и Хенджина, и остальные, даже течные омеги… я почти не чувствую чужих запахов. — Феликс, ты знаешь, почему так? Феликс качает головой и спокойно смотрит прямо в глаза. — Я знаю, на какой стадии находится Минхо по другим внешним признакам, а еще по усилившемуся давлению его феромонов. Но я ощущаю их, как бы сказать, человеческой частью мозга, не инстинктами. Со мной это давно, и я от этого не страдаю. — Но неужели ты не хотел бы выяснить, почему это происходит? Не Джисон, а ты лишился обоняния. Почему? Феликс дергает головой, и они оба вздрагивают, слыша высокий отчаянный стон, а потом ругательства. — Бери ключи, Сынмин, и увози всех отсюда, — рычит Феликс и хмурится, отворачиваясь и глядя в ту сторону, где расположена комната Минхо, — поднимай всех и пинками гони отсюда. Вам здесь делать нечего.

***

— Напомни мне еще раз, Феликс так и сказал — «вам там нечего делать»? — Чанбин удивленно таращится на него сбоку, а Сынмин старается смотреть на дорогу и только кивает ему. — Запах Минхо просто убийственный, и звуки, что он издавал… нам и правда лучше при этом не присутствовать, — Хенджин сидит сзади в обнимку с Чонином и Джисоном, и его тон печальный и очень уверенный. Сынмин смотрит на него в зеркало заднего вида и вспоминает утренний рассказ Феликса о том, как они провели первую течку Джисона в их совместной жизни. — Мы все равно вернемся к вечеру. Может быть… станет получше, — Сынмин слабо в это верит, но старается ободряюще улыбнуться и воздействует феромонами сразу на всех, надеясь, что его спутники хоть немного расслабятся. По приезде он оставляет Чанбина с Джисоном и Хенджином устанавливать огромную палатку на случай дождя, а также мангал, а сам уводит Чонина в сторону, предлагая прогуляться. Сынмин чувствует смятение, но все равно собирается использовать эту передышку с пользой и выяснить, как себя чувствуют остальные. И предложить помощь хотя бы им. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Сынмин и удивленно получает небрежное пожатие плечам от Чонина. — Я в полном порядке. — Я заметил, что ты пытаешься будто спрятаться за мной. — Скорее, я пытаюсь просто быть поближе к тебе и к Чанбин-хену. — Почему? — любопытствует Сынмин, вздрагивая, когда Чонин берет его за руку и переплетает пальцы. Они прогуливаются по пешеходной дорожке, разглядывая густые цветущие кустарники, и Сынмин вдруг чувствует себя намного лучше рядом с Чонином и его чистым ягодным ароматом. Чонин и правда кажется спокойным. — Я чувствую себя под защитой рядом с тобой. — Ты чувствуешь опасность рядом с другими? — Нет. Рядом с тобой я чувствую, что защищен от тебя. Звучит, наверное, не очень, но я не знаю, как объяснить лучше. — Я кажусь тебе безопасным, — кивает Сынмин, вспоминая слова Хенджина. — Да, вроде того. Ты красивый, сексуальный и мне правда нравится проводить с тобой время, не только играя в приставку или праздно болтая, но ты вроде как… все эти драмы и скандалы с гоном и течками с тобой не связны. У тебя не бывает периодов, а значит, ты не можешь быть источником таких проблем. И ты всегда в сознании и всегда думаешь трезво. Знаешь, с учетом того, что происходит в последние недели в нашей стае, мне очень хочется быть рядом с человеком, который внезапно не начнет расшвыриваться призывающими или подавляющими феромонами и не потеряет контроль. Я чувствую себя в безопасности рядом с тобой, потому что ты никогда не сделаешь со мной ничего, не спросив, чего хочу я и как я себя чувствую. Я ничего тебе не должен, и ты никогда не потребуешь с меня этот долг, понимаешь? Сынмин кивает, задумчиво разглядывая окружающую природу. В их стае было слишком много встрясок за короткий период, и Чонин, и раньше переживающий по поводу своих и чужих периодов, сейчас, наверное, был в смятении и его желание спрятаться за единственного члена стаи, не подверженного внезапной гормональной буре, действительно казалось вполне логичным. — А Чанбин-хен… я чувствую себя виноватым перед ним, ведь я не мог помочь ему в его гон. При всем желании, прекрасно понимая, как были вымотаны остальные, я просто не мог этого сделать. Он совершенно потерял контроль. До всего этого, размышляя, с кем я мог бы остаться помимо Чана, я, несомненно, склонялся к Чанбину. Он не доминантный, он спокойный, по рассказам Минхо, он всегда был сдержанным и ласковым, всегда прислушивался к словам, никогда не терял контроль, спрашивал, можно ли кусать или вязать. Я никак не мог решиться на этот шаг, провести гон с другим альфой стаи, но я почти убедил сам себя, что с Чанбином я буду в безопасности, что ничего не случится, таблетки подействуют и все такое. А потом случилось это, и я сказал Чану, что не подойду к Чанбину, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Чонин вздрагивает, зажимается и пытается выдернуть руку из руки Сынмина, но тот не дает, останавливается и разворачивает Чонина к себе лицом. Они скрыты от чужих глаз, забрели в укромный уголок, и Сынмин разглядывает чужое лицо, искаженное виной. — Ты не обязан жертвовать собой ради других, Чонин. — Как ты можешь так говорить, ты ведь любишь его. — Люблю. Но это не значит, что все должны сломаться, ради того, чтобы он был в порядке. — Разве это правильно? — Я не знаю, что правильно, — вздыхает Сынмин, притягивая Чонина к себе, обнимая его и утыкаясь носом в волосы, — я больше не знаю, что правильно. Но я прекрасно понимаю, о чем ты говоришь. Ты имеешь право бояться за себя. Так же, как и Феликс имел право бояться за Джисона и Хенджина. Так же, как и Чан имел право бояться за меня. — Разве смысл стаи не в том, чтобы жертвовать своими интересами ради друг друга? Сынмин замирает, пораженно глядя перед собой. Он никогда не думал об этом так. Он никогда не считал, что стая — это жертва. — Мы ведь говорили однажды об этом. И для меня ничего не изменилось. Каждый найдет для себя свой ответ на это вопрос, но для меня стая — это люди, рядом с которыми ты можешь быть счастливым. Они дополняют тебя, помогают тебе быть лучше, сильнее, интереснее, но они ничего не отнимают, только дают. Я не знаю, что чувствуют омеги в стае, что чувствуешь ты, находясь рядом с Чаном, позволяя себя целовать и брать раз за разом. Я не могу понять и осознать, что чувствуют другие, отдавая себя, свое тело и разум вожаку, но я… будучи бетой, знаю лишь одно — в стае то, в чем я ограничен и слаб, перестает иметь значение. Все мои недостатки, связанные с полом, нивелируются и перестают быть видимыми и значимыми. Стая дарит мне любовь и уверенность и ничего не отнимает. Не должна ничего отнимать. — И именно это ты чувствовал, когда Чан прогнал тебя от Чанбина? Что стая ничего не отнимает у тебя? Сынмин вздыхает, понимая правильность и глубину чужого вопроса, но молчит. — Сынмин, что ты чувствуешь сейчас? — Чонин заглядывает ему в глаза, придвигается ближе, слегка касаясь губами губ, — только честно, ты в порядке? Странно, что никто его об этом не спрашивал. Сынмин жмурится и хочет уйти от прикосновения, но Чонин удерживает его силой и целует крепче. Он удивительно сильный, жилистый, и Сынмин сдается под его напором, кладя руки на талию и сжимая Чонина в своих объятиях. — Я не хочу быть жертвой, — задыхаясь, говорит он, — не хочу себя жертвовать. Я хочу дарить себя людям, которые будут принимать мой дар с благодарностью и отдавать свою любовь в ответ, преумножая ее. Это как торт на день рождения. Мы разрезаем его и каждому даем по кусочку, чтобы все насладились вкусом праздника. Мы ведь не отбираем у каждого кусок, чтобы собрать целый торт и не тронутым спрятать его в холодильник, чтобы он просто так стоял? Стая должна преумножать любовь и отдавать ее. И каждый ее член должен быть значим, не из-за стайной роли, а просто так. Мои чувства значимы. И твои чувства значимы, Чонин, даже если они идут вразрез с тем, что ты якобы должен делать. — Ты правда так думаешь? — Чонин трется об него, задыхается сам и кружит своими феромонами голову Сынмина. — Как омега стаи, ты обязан был пойти и лечь под Чанбина без возражений и жалоб. Но как человек, ты просто не готов к этому шагу, и ты боишься, и плоха та стая, которая бы силой заставила тебя это сделать. Ты не виноват в том, что не готов. Однажды твое время настанет, а если нет — ты не станешь от этого менее значимым. — Чанбин сказал мне то же самое. — Тогда почему ты переживаешь? — Потому что хотел услышать это от тебя. От человека, который его любит так сильно, что готов был пожертвовать своим здоровьем, а возможно, и жизнью только ради того, чтобы он пришел в себя. — Ты понимаешь, почему так, да? Чонин роняет его прямо на землю, в густую зеленую траву, и Сынмин стонет, пытаясь прийти в себя, но у него не выходит и нет сил попросить Чонина остановиться. — Мы не должны быть просто игрушками в руках вожака. Безмолвными и послушными. — Да. Каждый в стае должен делать то, что может и то, что хочет. Идти спасать Чанбина должен был я, потому что я хотел этого, а не ты только потому, что ты омега. — Мне нравится, как это звучит, — мурчит Чонин, — это мне нравится больше, чем безысходность и слепое подчинение. Я готов ради Чана на многое, возможно, даже на все, и я люблю его безмерно, без оглядки, он первый альфа, которому я позволил к себе притронуться, но я… не хочу жить вынужденную жизнь. Я хочу подарить ему себя, но не один раз, став игрушкой, которую можно класть в шкаф и доставать по необходимости, больше не заботясь о ее чувствах. Я хочу дарить ему себя каждый день и каждый день видеть счастье в его глазах, но и благодарность тоже. Минхо говорит, что я слишком жадный, но разве это неправильно? — Я тоже жадный, — признается Сынмин и стонет, когда пальцы Чонина с силой отводят его собственные в сторону и все-таки растягивает его ремень, — я люблю Чанбина. Больше других. И мне жаль и не жаль одновременно. — Это нормально, — Чонин скалится и кусает его за плечи, по очереди, а когда переходит от одного к другому, сладко целует Сынмина окровавленными губами, — я ведь Чана тоже больше остальных люблю. Никто ведь не видит в этом проблемы, верно? Ну кроме Чана. Но ему придется смириться. — Ты знаешь, — Сынмин хрипит, а потом охает, когда Чонин выигрывает борьбу с его джинсами и спускает их, доставая его твердый член, а сам, красноречиво выгнув бровь, теперь пытается приспустить собственные треники, — тебя я вот тоже очень люблю. Мы трахаемся в общественном месте, Йена. На траве на набережной. И обсуждаем, что любим других. Мы с ума сошли, да? — Не-а, Хенджин никого так не любит, как Феликса и Джисона. Кому какое дело? По ним это было видно с первого дня. Меня лично все устраивает. Особенно, когда Хенджин с Джисоном меня вылизывают, очень красноречиво переглядываясь. Он придвигается ближе, направляет член Сынмина в себя, и медленно садится на него, томно вздыхая. — Чанбин-хен все еще увиливает от прикосновений, поэтому я представлю, что он сейчас рядом, и таким образом через тебя попрошу прощения, ладушки? Тем более, ты им вкусно пахнешь. Чонин двигается сам, а Сынмин лениво поддерживает его под бедра, впиваясь взглядом в искаженное от наслаждения лицо. Наверняка в этой суматохе никому до Чонина не было дела, и он оставался один, никем не залюбленный. Сынмин тянет к нему руку и ныряет под толстовку, проходясь пальцами по твердому рельефному прессу. — Жаль, что я не могу тебя сейчас раздеть, — выдыхает Сынмин, а Чонин фыркает и одним резким движением срывает с себя верхнюю часть одежды. — Эй, ты чего? — Сынмин привстает на локтях и таращится на него удивленно. — Я хочу нарушить все правила, которые есть, потому что мне не кажется, что я в порядке, а адреналин и опасность заставляют меня чувствовать себя живым. Не обламывай мне кайф, Сынмин. И Сынмин тянет его к себе за руку, прижимая, надеясь, что такая поза будет менее заметна, и этим все еще довольно ранним утром никто не станет свидетелем их внезапной близости. Они трахаются на траве, и Чонин все еще двигает тазом сам, постанывая и продолжая оставлять на плечах Сынмина мелкие поцелуи-укусы. Сынмин чувствует разливающуюся между ними влагу и понимает, что опасность ситуации действительно будоражит Чонина так сильно, что он течет намного активнее, чем обычно. И кончает он внезапно. Резко насаживаясь и выгибаясь в спине, отрываясь от Сынмина и демонстрируя свой идеальный пресс. Сперма течет по его члену, а Сынмин подцепляет ее пальцами и отправляет себе в рот, наслаждаясь сладким клубничным вкусом. Он раздумывает пару секунд, а потом все же с силой переворачивает их обоих, оказываясь сверху, зажимает рот Чонина рукой и трахает так сильно и быстро, как только может, пока не чувствует собственный оргазм, мысленно отмечая, что Чонин снова ритмично сжимается вокруг него. Они лежат молча какое-то время, пытаясь прийти в себя, и Сынмин впервые за последние дни чувствует легкость во всем теле. Жизнь, которая, казалось бы, замерла на месте, вдруг наконец двинулась вперед, и эта близость, внезапная близость с Чонином, стала для него исцеляющей. — Он не боялся за тебя. Чан за тебя не боялся, — гудит вдруг Чонин, — они с Чанбин-хеном при мне как-то обсуждали возможность того, чтобы ты провел с ним гон, и Чан был склонен согласиться при условии, если с вами присутствовал бы кто-то из омег. Чан вообще не выглядел обеспокоенным предложением Чанбина, он явно доверял ему и не сомневался, что он будет аккуратным. И то, что они так ворвались и устроили из этого целую драму… Сынмин молчит и бездумно гладит Чонина по волосам. Причина, по которой Чан резко передумал, сейчас наверняка скулит и плачет, не разрешая Феликсу о себе позаботиться. Минхо превращает их жизнь в драму, хотя причин для этом на самом деле совершенно никаких нет. С ними все бы было в порядке, если бы он перестал лезть, уступил и начал радоваться своей жизни в стае. Сынмин понимает, что, возможно, Минхо просто видит свою будущую жизнь по-другому, и тоже естественно имеет на это право, но пока эти взгляды расходятся с остальными, со всеми остальными, в их стае никогда не будет спокойно. — Нам надо возвращаться, — тихо говорит Сынмин, скатываясь с Чонина и сомнением рассматривая влажные следы от смазки и спермы на своих джинсах. — Что скажем остальным? — Чонин не выглядит обеспокоенным и довольно резво натягивает такие же грязные штаны. — Что повалялись в травке. И потрахались, — Сынмин вздыхает, встает на ноги и протягивает Чонину руку, — в конце концов, мы ведь имеем на это право, да? Перед полицией бы пришлось объясняться, а нашим… не думаю, что они будут задавать лишние вопросы. — О, вопросы задавать еще как будут, — фыркает Чонин и прижимается к Сынмину, беря его под локоть, — кто, кого, в какой позе, кто быстрее кончил. Типичные глупые вопросы Джисона. — Расскажем им в подробностях? — Сынмин чувствует себя намного лучше, понимая, что их разговор походит на легкий, но все равно приятный флирт. — Нет, с чего бы? Пусть мучаются неизвестностью и завидуют.

***