Бета

***

— Вы в порядке? — тихо спрашивает Сынмин Джисона, растерянно сидящего над миской с овощами, которые надо было помыть и почистить. — Ага, да, — Джисон поджимает губы, склоняет голову и продолжает гипнотизировать взглядом предметы, которые ему выдал Хенджин. — Джисон, — Сынмин касается, его привлекая внимание, — я серьезно. Я стараюсь поговорить со всеми, узнать. И вы с Хенджином для меня самая большая проблема сейчас. — Если не считать Минхо, — Джисон вскидывает на него взгляд и смотрит с прищуром, — полагаю, что конкретно сейчас мы вообще не проблема. Феликс остался с течным омегой, но Хенджин оборачивается вокруг меня словно полоз кольцами, ластится, лезет с поцелуями и, в целом, выглядит вполне сносно. Чего переживать? — Не отталкивай его, пожалуйста, — просит Сынмин, чувствуя, что, если сейчас Джисон ответит ему что-то резкое, то он не будет знать, какие аргументы тут привести, — хотя бы сейчас. — Я и не отталкиваю. С чего бы? Думаешь, я за него не переживал? Думаешь, моя забота была наигранной? Сынмин вспоминает, как Джисон накрыл Хенджина собой, загораживая от Чанбина. Как взял в руки его лицо, как спрашивал, в порядке ли он. Нет, Джисон был искренен в своих поступках. Он всегда говорил, что чувствовал, и поступал так, как велело ему сердце. И последние дни его сердце велело ему не отходить от Хенджина. — Я рад, что у вас… получается. — А как иначе? — фыркнул Джисон, — нам обоим бы завернуться в Феликса, выдохнуть и провести в мире и спокойствии еще пару недель, но он занят. Минхо очень глупо поступил. Я, уж поверь мне, знаю о чем говорю. — Что чувствуют омеги в течку? — вдруг спросил Сынмин, усаживаясь на траву и глядя на Джисона снизу вверх, — что ты чувствуешь с Феликсом? — Я… не знаю, как это описать, — Джисон вздохнул и отвернулся, а Сынмин наклонился и проследил, куда может быть направлен его взгляд. И совершенно не удивился, когда понял — на Хенджина. — Мне было бы интересно узнать. Сам знаешь почему. — Да… — Джисон вздрогнул и вдруг выронил из рук миску и грузно осел рядом с Сынмином и сгреб его в объятиях, — прости меня, пожалуйста. Все сваливают это на Чана, ругают Минхо, но ведь… если бы я заткнулся, не полез и просто держал язык за зубами… к тому моменту, как они узнали бы, было бы уже поздно. Никто бы тебя у Чанбина не забрал. И ничего бы этого не было. Я знаю, что это моя вина. — Ох, Джисон, — Сынмин прижал его к себе, а потом уткнулся в шею и слегка прикусил смуглую нежную кожу. Джисон рвано выдохнул и прижался сильнее, слегка ерзая. Сынмин знал, что в этом нет его вины. Глобально — совершенно никакой. Даже если бы Джисон никому не сказал, даже если бы они провели с Чанбином гон вместе, или скорее даже если бы они провели вместе какое-то время, до того, как Чан, Феликс или Минхо обнаружили бы их, потом все равно бы был скандал. С упреками, обвинениями и предъявлениями претензий. Минхо не хочет, чтобы они были сильно привязаны друг к другу. Он сказал бы это вслух в любом случае. — Я знаю это чувство, — тихо проговорил Джисон, — когда забирают самое ценное. Когда вырывают прямо из рук, то, что, казалось бы, по праву принадлежит только тебе. Когда человека, который вроде бы хочет быть с тобой, любит тебя, забирают, и он уходит, сдается, позволяет себя забрать. Сынмин вздрагивает, понимая о ком он говорит. — Почему ты остался с ними? — А как я мог уйти? — Это из-за метки? — Это из-за того, что я люблю Феликса. Так сильно, что это кажется почти невозможным. Мы знакомы с юности, я не знал других альф до него. Я его любил, позволил себя пометить. Это не была случайность, это произошло не в порыве страсти, не стало результатом животного безумия во время периода. Нет, нет, нет. Я хотел этого, Сынмин, и мы обсудили этот момент, я дал согласие на метку, будучи в сознании. И после мы были счастливы. А потом… Джисон горько вздохнул, оторвался и посмотрел на Сынмина уставшими печальными глазами. — Я не мог не принять выбор своего альфы, не мог по-настоящему перечить. Я мог бы попытаться сопротивляться, но… Я не смог. А Хенджин, он… Джисон снова посмотрел на Хенджина, и тот заметил его взгляд, повернулся к ним и радостно замахал рукой. Хенджин улыбался глазами-полумесяцами, и в его позе, взгляде, в каждой его клеточке сквозила нежность. — Я знаю, что Хенджин меня любит, — тихо проговорил Джисон, — и что они с Феликсом любят друг друга. Я, как сломанная деталь идеального механизма, — мешаю им. Но и без меня они не могут существовать правильно. — Что ты чувствуешь к Хенджину? Ты ревнуешь Феликса? Джисон нервно мотнул головой и пожал плечами. — Я не знаю. Мне до сих пор дурно, когда я обо всем этом начинаю думать всерьез. — Когда надо было вытащить Хенджина из лап Чанбина, ты вообще не думал, — мягко улыбнулся Сынмин, касаясь его лица, лаская, — сразу бросился спасать. — А как иначе? Он бы сделал ради меня то же самое. И Ликс. — Тебе стало легче? Когда вы присоединились к стае Чана? Джисон кивнул и шумно сглотнул, вновь глядя на Хенджина. — Да, мне стало лучше. Прикасаясь к другим, я будто слабее чувствовал свою боль, но мне кажется, что Джин… мы будто поменялись местами. Когда мы были втроем, он был всем доволен, даже счастлив, а я сидел, забившись в угол и таращился на них затравленным зверем. А потом стало наоборот. Я нашел общий язык с Чанбином и Минхо, мне было легко с Чонином, а Феликс стал еще более страстным со мной, но Хенджин… Первое время вообще не подходил к другим омегам, да и сейчас он касается других, только если пришел со мной. За мной. А когда появился Чанбин — он прямо спросил у Феликса разрешения с ним не спать. А еще упорно лез к Чану, стоило тому только один взгляд на меня кинуть. — Тебе не кажется, будто он… — Я знаю, что он делает, Сынмин, — жестко ответил Джисон, — я не идиот и не слепой. Я знаю, что и зачем делает Хенджин, и знаю, что Феликс это одобряет. И мне это не нравится. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы он страдал. И я сам не хочу страдать. Мы искали идеальный баланс, и для Хенджина он был в нашей маленькой стае, а для меня он нашелся здесь, но как будто, как только один из нас обретает спокойствие и умиротворение — сразу начинает страдать второй. Я не знаю, как это исправить. — Если бы Феликс бросил его, как думаешь, тебе бы стало легче? — осторожно спросил Сынмин, а Джисона всего передернуло, он вздрогнул, ощетинился и посмотрел на Сынмина с яростью. — Как ты смеешь! — зашипел он, а потом осекся. Джисон смотрел на него потерянно, будто сам испугался собственной реакции. Его запах стал невыносимо горьким, тяжелым, и Сынмин, не удержавшись, закрыл нос рукой, старясь дышать реже. — Извини, — пробормотал Джисон, — извини, пожалуйста, но ты тоже такую глупость спросил. Феликс никогда его не бросит. Он его любит. Больше, чем меня. Я почти уверен — он любит Хенджина так, как никогда не любил меня, их чувства такие сильные и такие необъяснимые. Феликс никогда в жизни не обратил бы внимание на меня, если бы мы встретились с ним позже. Мне просто повезло. Иначе для меня не было бы места рядом с ними. — Я понимаю, о чем ты говоришь, Джисон, но… я спросил совсем другое. Если бы так произошло, неважно, как так случилось, неважно, возможно, это в реальности или нет, меня интересует только одно — тебе бы стало легче, если бы Хенджин исчез? Горечь вскружила голову, вызвала тошноту. Стоящий вдалеке Хенджин вздрогнул, обернулся к ним и, несмотря на протесты Чанбина, кинулся к ним чуть ли не бегом. — В чем дело? Ты в порядке? Хенджин присел рядом с ними на корточки, а потом встал на колени и заглянул в глаза Джисона, подцепляя его подбородок. Они вновь смотрели друг на друга так, что Сынмину показалось, что они ведут диалог. Прямо сейчас, не взирая на остальных, не смущаясь, что он сам сидит совсем рядом с ними. — Джисон? — Я… я не знаю. Хенджин потянулся к нему, и Сынмину показалось, что он сейчас поцелует Джисона, но в последний момент Хенджин несмело отвернул голову и уткнул Джисона себе в шею. Джисон судорожно вдохнул, вцепился в Хенджина руками так, что побелели костяшки пальцев, а потом провел носом по шее, открыл рот, сверкнув длинными клыками, и впился Хенджину прямо в запаховую железу. Сынмин дернулся, не зная, что делать, но Хенджин вдруг тихо протяжно застонал, обхватил Джисона за затылок и прижал к себе крепче. — Все в порядке, чаги-я, я-то уж точно в порядке. Мне очень нравится, что ты делаешь это так часто в последнее время, но может, мы поговорим? Чанбин ведь меня не тронул, незачем пытаться заявлять свои права так активно. Хенджин тихо мелодично хихикнул, а когда Джисон наконец отпустил его, обхватил его лицо руками и ласково поцеловал в уголок губ, а потом отстранился и посмотрел внимательно, слегка склоняя голову набок. — Я в порядке, Джисон, в порядке. А ты? Что тебя расстроило? Сынмин смотрел на шею Хенджина, истерзанную чужими укусами. Они все заживали, кроме того самого, однажды оставленного Джисоном, маленького и совсем незаметного. Но сейчас было видно, что Джисон кусал Хенджина несколько раз за последнее время. Будто боялся, что что-то изменилось. Будто боялся, что Чанбин и правда что-то сделал, хотя он никого из них ни разу не укусил. Будто бы Джисон внезапно стал бояться, что связь между ними разрушилась, и стал кусать Хенджина так часто, что ранки не успевали затягиваться, кровили и выглядели воспаленными. Будто бы на самом деле Джисон боялся, что Хенджин исчезнет. Хенджин ушел, на прощание погладив Джисона по голове, а тот поднял на Сынмина взгляд и тут же отвел его, расстроенно вздыхая. — Я сам не знаю, что творю, Сынмин-а. Я не знаю, что чувствую, и не знаю, что мне нужно, чтобы стало легче. — Джисон, — надавил на него Сынмин, беря за руку и сжимая чужие пальцы в своих, — тебе станет легче, если Хенджин исчезнет? Ответь. — Нет. Джисон вырвал руку и сжал ее в кулак, а потом рвано выдохнул, будто собираясь с силами, чтобы сказать следующую фразу. — Раньше, я думал, что всем будет легче, если исчезну я. Но я как бы я ни убеждал себя, как бы ни хотел искать и находить знаки чужого пренебрежения, я прекрасно знаю, всегда знал — легче никому не станет. — Ты любишь Хенджина, Джисон? Сынмин знает, что он не ответит. Знает, что прямо сейчас у Джисона нет ответа. А еще знает, что ни Джисон сам себе, ни Феликс с Хенджином ему, этого вопроса никогда не задавали. Джисон жил словно в пузыре, отгораживаясь от эмоций и чувств Хенджина и не позволяя себе переживать свои собственные. Но прошло уже слишком много времени. Чем бы все ни закончилось, кем бы они ни были и куда ни пришли, однажды Джисон должен ответить на этот вопрос. Сынмину, Хенджину или самому себе. Однажды он должен это сделать, и сейчас Сынмин закладывает первый кирпичик этого осознанного открытого будущего. Джисон должен обдумать этот вопрос и найти на него ответ. Иначе никто по-настоящему счастлив не будет. — В чем ваша проблема с Минхо? — вдруг хрипло спрашивает Джисон и смотрит прямо, будто давая понять, что предыдущий разговор окончен. — Разве ты не знаешь? — Сложно догадаться. Я варюсь в собственном котле из переживаний и сомнений, так что как-то упустил из-за чего бета и омега в стае могут так сильно закуситься и не отступать. Чем тебе Минхо не угодил? Почему он так реагирует на вас с Чанбином? Что происходит, Сынмин? — Метки. — Метки? — Да. Разве ты не знаешь? Минхо хочет, чтобы Чан пометил остальных. И с остальными он вел вполне предметные разговоры. Ты был отрезан от этого, как и Феликс, потому что, сам понимаешь — вам обоим про метки было говорить чревато. — Оу, если Минхо хотел, чтобы Феликс начал паковать чемоданы, то завести с ним разговор про метки — самый верный способ. Я не знал, что для него это так важно. Он упоминал однажды, что в его родительской стае так и было, но вот это вот — реально же пережиток прошлого. Он буквально пару дней назад орал на меня и говорил, что мои разговоры про связь альфы в гоне и выбранного им партнера — это всего лишь сказки, а сам полагает, что нам нужно сбиться в древне-общинный комок бесправных людей? Чтобы мы все слепо поклонялись Чану? Чтобы у Феликса и Чанбина не было детей никогда? Раньше в этом был хоть какой-то смысл — одинокие альфы, особенно, если они недоминантные, платили этой частью себя за возможность жить в семье. Иметь крышу над головой, еду и омег, что будут греть постель каждую ночь. Да, они воспитывали и защищали детей вожака, не своих, но зато они не боялись умереть в одиночестве или быть убитыми сворой других альф. Сейчас смысл меток для всех членов стаи какой? Ну хочет Минхо, чтобы его укусили — пусть попросит Чана сделать это только с ним. Причем тут остальные? — Феликс не станет это обсуждать? — осторожно спросил Сынмин. — Он не позволит пометить Хенджина. Никогда. Феликс ловко прикидывается лапочкой, но скорость, с которой он перестанет говорить «стайные омеги» и начнет говорить «мои», будет просто феноменальной. Чану про метки при нем лучше не заикаться. — Чан и не хочет. А вот Минхо… — Каждому омеге надо в какой-то момент понять, что сейчас пора бы замолчать, — фыркнул Джисон, — так мне мой дед говорил. Я его уроки усвоил плохо и сам же частенько от этого страдаю, но если цель Минхо в том, чтобы мы действительно оставались все вместе, то про метки ему бы лучше замолчать. Есть вопросы, в которых Феликс не пойдет на уступки ни при каких условиях. Со мной ясно и понятно, они это в первые пять минут обсудили, первым же делом, но Хенджин… Джисон нахмурился и выражение его лица стало жестким. — Как Минхо вообще может всерьез раздумывать об этом за нашими спинами! — вдруг громко раздраженно рявкнул Джисон, — это же не его жизнь в опасности, не его связь с любимым человеком может разрушиться! — Вряд ли он хочет вредить. Скорее, он просто считает, что вот так правильно. Так и никак иначе. И переубедить в чем-то Минхо — та еще задачка. — Так заставь его, — пожал плечами Джисон. — Чего? — моргнул Сынмин. — Заставь. — Что значит — заставить? — Ну или убеди. Ты ведь можешь, да? Помнишь, когда мы были в отпуске? Ты сказал, что мне надо пойти к Феликсу и Хенджину, хотя я не собирался этого делать. Но после твоих слов я просто пошел и вообще ни о чем не думал. Задумался сильно позже, когда лежал между ними затраханный — я понял, что это не мой стиль поведения. Я всегда сбегал, всегда хотел, но не находил сил возвращаться. А тогда все было по-другому, я пошел к ним, больше не сомневаясь, зная, что они точно ждут и хотят меня. И единственное отличие в том, что я делал раньше, и в том, что сделал тогда — ты. Ты сказал мне пойти, и я пошел. — Но я не заставлял тебя, — Сынмин потерянно моргнул. Он хотел убедить Джисона, что это правильно, но вот заставить… У него не было такой власти. Или все же была? — Но ты ведь можешь попробовать? Ради общего блага. Минхо считает, что всех надо заставить подчиниться Чану, а я считаю, что надо заставить Минхо забыть об этой идее. И при прочих равных, вреда от моей идеи явно меньше, чем от его. Сам посуди — если бы он не встал в позу, то сейчас сладко стонал бы под Феликсом и был вылизан с ног до головы мной или Хенджином. Или тобой. Может быть, Чанбин смог преодолеть свои новые страхи и прийти к нему. Он прямо сейчас мог быть заласкан всеми нами, но вместо этого рыдает от боли в подушку. — Ты не знаешь, возможно, он подпустил к себе Феликса. — О, поверь, я знаю. У тебя горячка, адские приступы боли, тебе плохо, обидно, одиноко и ты обижен на своего альфу так сильно, что ты просто не можешь его пустить. А хороший альфа никогда не преодолеет запрет подходить к гнезду. Феликс — потрясающий альфа, это я тебе гарантирую, он не посмеет лезть без прямого разрешения. Но дело в том, что сейчас Минхо думает вовсе не о Феликсе, а о Чане, но Чана-то рядом нет. Некому ему сдаваться. Некому разрешать. Минхо в горячке и агонии, и это продлится ровно столько, сколько длится его период. И когда он придет в себя — ты должен быть рядом, чтобы поковыряться в его мозгах и показать — такой сценарий, когда он требует от Чана невозможного, обижается и остается один — просто ужасен и так поступать не надо. — Это жестоко. По-настоящему жестоко, — прохрипел Сынмин, вдруг понимая, что эта ужасная в своей прямолинейности идея прорастает в нем, пускает корни и уже дает плоды надежд на спокойное будущее без склок. — Чанбин сколько суток пробыл в агонии? — Джисон смотрел на него черными глазами, и в них кроме тьмы Сынмин ничего разглядеть не мог, — сколько суток он трахал Хенджина, не выпуская, не позволяя пить и есть, рискуя сломать ему кости, разорвать внутренние органы, задушить? Что он чувствовал в этот момент? Это было жестоко? Сынмин отвернулся, не в силах выдержать его взгляд. Джисон забыл упомянуть, что с Чанбином был еще и он сам, и Минхо, и они сменяли друг друга, и никто Хенджина сутками в постели не держал. И Сынмин вдруг понял, что Джисон не сказал ни единого злого слова Чанбину, что он вел себя в целом ласково и, как мог, оказывал поддержку после случившегося, но, видимо, в глубине его души зрела и множилась злость, подпитываемая пережитым страхом и чувством собственного бессилия, и теперь она рисковала вырваться наружу и обрушиться хоть на кого-нибудь. Джисон не ответил Сынмину, любит ли он Хенджина, но Сынмину и не нужен был больше ответ. Он и так его прекрасно знал, видел собственными глазами. Джисон жаждал мести. И прямо сейчас он знал, что он делал. Плохо будет всем — Минхо, на которого попытается воздействовать Сынмин, Чану, омегу которого принудительно заставят забыть о своей жизненной позиции, самому Сынмину, которому придется жить с тем ужасным поступком, который ему предлагается совершить. Возможно, Чанбину, который будет в ужасе, когда узнает, что Сынмин сделал с Минхо. Просчитал ли все это Джисон или Сынмин сам выдумал его скрытые мотивы, было неизвестно, но Сынмин точно знал — Джисон был напуган тем, что произошло, и он очень переживал за Хенджина. И это заставляло его совершать плохие поступки. Сынмин сделал глубокий вдох, готовясь отчитать Джисона, сказать ему, что он сошел с ума и нельзя так поступать с членами стаи. Что они найдут другой, менее травмирующий способ, что они не станут поступать как дикари. Что, в конце концов, он не в силах никого и ничего заставить сделать. Сынмин говорил все это, глядя Джисону в глаза и чувствуя, как, тот испытывает стыд. Сынмин слышал его оправдания и не мог отделаться от едкого чувства — он отругает Джисона. Но сделает ровно так, как тот предложил.

***