Бета

***

— Ликс? Сынмин почувствовал головную боль, приближаясь к комнате Минхо. Запах был таким сильным, что из будоражащего и призывного он превратился в разъедающий рецепторы. Сынмину не нужно было спрашивать, чтобы понять — Минхо Феликса к себе не подпустил. Сынмин сказал остальным остаться на первом этаже и занять комнаты альф, а сам поднялся наверх. В комнате Минхо даже нельзя было уже различить ваниль — просто тяжелые удушающие феромоны, такие, от которых скручивались внутренности. Феликс обнаружился на диване в углу, а Минхо —сжавшимся в комочек на дальнем конце кровати. — Ликс? — Лучше, как видишь, не стало, — прохрипел тот и поднялся с места, — пойдем, мне надо хоть немного проветриться. — Оставлять его одного не лучшая идея, — Сынмин с сомнением смотрел на чужое застывшее тело. На месте Феликса он боялся бы отходить хоть бы на шаг, потому что мало ли что могло взбрести в голову измученному омеге. — Он без сознания, Сынмин. Я понимаю твою тревогу, но поверь, как только он очнется — мы услышим. Феликс нетвердой походкой направился в спальню Джисона, открыл балкон и вышел на свежий воздух, тяжело вздыхая и запрокидывая голову вверх. — Что с этим всем делать, Ликс? — Ничего, — голос Феликса был таким низким и уставшим, что Сынмину захотелось подойти к нему, обнять и утешить. Сам не зная, почему, он удержал себя на месте, — с этим ничего нельзя сделать, это то, что случается, когда люди не могут найти общий язык и прибегают к манипуляциям. Как я уже и говорил, Джисон один раз поступил точно так же, а когда спустя несколько дней все же пришел в себя, был в ужасе. Больше он так не делал никогда. — Почему это происходит, Феликс? Омеги ведь бывают одинокими, как они переживают свои периоды? — Легко? — Феликс пожал плечами и потом изогнулся и хрустнул спиной, — это как будто твой организм знает, что у тебя нет альфы и щадит тебя. Да, тебе плохо, жар и боль приносят дискомфорт, но самые обычные обезболивающие сводят все симптомы на нет. Если стайная омега, находясь в одном доме с членами стаи, сознательно уходит в гнездо и никого туда не пускает, но при этом продолжает ощущать присутствие остальных — ее организм сходит с ума. Поэтому я и попросил вас уехать. Чтобы Минхо не стало еще хуже. — Почему мы тогда не оставили с ним омегу? Почему ты не позволил мне с ним остаться? Он же ведь не почувствовал моего запаха и феромонов, и, возможно, его организм решил бы, что он остался один, и тогда боли было бы меньше. — Потому что где-то глубоко внутри я надеялся, что он все же меня пустит. Течной омеге нужен альфа, Сынмин. Я остался, чтобы провести с ним его течку как положено, если он согласится. — Сколько это еще продлится? — Пару суток? Я не знаю на самом деле. Это издевательство над своим организмом и как именно отреагирует на свою же глупость тело Минхо я предсказать не могу. Нас ждут тяжелые дни впереди. Они услышали плач, и Феликс быстрым шагом направился обратно в комнату Минхо. Сынмин помедлил, но последовал туда же. Минхо рыдал и бился на постели, влажной, пропитанной потом, слезами и смазкой. Его крутило от боли, а глаза были безумными, и Сынмину показалось, что он вовсе их не узнает. — Ты можешь позвать его? Использовать голос? Убедить, что ему нужно позволить себе помочь? Феликс покачал головой. — Физически я могу это сделать и, вероятно, он меня послушается, но я… не могу, Сынмин. Омега не пустила меня в свое гнездо. Как я и говорил, я не могу преодолеть этот запрет. Никак не могу. Никакая сила в мире не заставит меня сейчас ему приказать. — Но так же ведь нельзя… Сынмин беспокойно закрутился на месте. Он с ужасом представил, как Феликс провел здесь, в такой атмосфере, весь день, пока они развлекались на природе, пока жарили мясо и праздно болтали. Пока они с Чонином трахались в кустах, а с Джисоном потом думали, как бы заставить Минхо замолчать. Все это время Феликс провел здесь, не в силах ни отойти в сторону, ни подойти и помочь, вынужденный слушать чужой плач и вопли, сходить с ума от боли течной омеги, как от своей. Чанбин когда-то сказал ему, что это невыносимо — слышать, как омега рыдает от одиночества в свою течку в полном доме народа. Феликсу пришлось это пережить, и это только начало. — Давай я побуду с тобой. Или побуду здесь один. Спустись вниз, поспи хоть немного, Ликс. Чанбин не сможет тебя сменить, ты уж его прости, но я ведь могу сделать хоть что-то. И в конце концов… я могу преодолеть чертову границу гнезда. Феликс бросил на него темный гневный взгляд. Сынмин устало вздохнул. — Не смотри так. Я ведь не альфа. Ни один инстинкт не говорит мне сейчас держаться подальше от него, наоборот, для меня как нельзя правильнее и логичнее будет подойти к нему и помочь. И я могу это сделать. Феликс продолжал сверлить его взглядом, будто обдумывая сказанное, долго не моргал и ничего не говорил, а потом тяжело вздохнул и отвернулся. — Мне жаль, Сынмин, но… то, что ты не альфа, не только не создает тебе препятствий в том, чтобы к нему подойти, но и лишает всякого смысла твое нахождение рядом с ним. Знакомый укол горечи пронзил Сынмина в этот раз не так остро. — Он приглашал меня провести с ним течку. До всего этого, — тихо ответил Сынмин, — может быть, хотя бы немного он был бы доволен, что я здесь. — В своем обычном состоянии — да, он, несомненно, был бы доволен. Но сейчас ему нужен альфа. Феромоны, узел, подавление. Ты можешь его трахнуть, конечно же, можешь, но… Он почувствует твой член в своей заднице, но его боль это не уменьшит. А если его сознание хоть немного прояснится — добавится разочарование, что его посмели тронуть без его согласия. Так нельзя, это неправильно. — Я вообще больше не знаю, что правильно, но он не в себе, он сходит с ума от боли. С этим надо что-то делать. — Мы не обсуждали этот момент с Чаном, потому что никто и предположить не мог, что до этого дойдет, но… я запрещаю тебе нарушать границы гнезда Минхо в эту течку. Сынмин вздрогнул всем телом и кивнул. Он вообще не хотел спать с Минхо, но то, что он предлагал, скорее было актом милосердия для измученного омеги. Но если Феликс полагает, что это лишь усугубит ситуацию, то он не станет спорить. — Остаться с тобой? — все же спросил он, поднимая на Феликса взгляд. Тот покачал головой и упал все в то же кресло и прикрыл лицо руками, а потом бесцветно выдохнул: — Иди к остальным, проверь, чтобы они были в порядке. Позаботься о том, чтобы никто не рвался сюда. Мы ничего не можем с этим сделать, Сынмин. Знаю, ты считаешь, что оставлять все как есть и быть безмолвным стражем — это жестоко, но, на самом деле, это единственный вариант. Нам остается только ждать.

***

Сынмин обнаружил всех оставшихся членов стаи в комнате Чанбина. — Без Ликса спать в его кровати тоскливо, — извиняющимся тоном произнес Хенджин и подвинулся, освобождая место для Сынмина, — мне не хочется отходить далеко от вас. Может, сегодня поспим вместе? У хена как раз очень большая кровать. Сынмин кивнул, ушел в душ, а потом вернулся и молча повалился на постель, утыкаясь носом в Чанбина и глубоко вдыхая. Сзади его обнял Чонин и крепко сжал в своих руках, будто надеясь поддержать. — Что с нами будет? — спросил Чанбин, когда они пролежали без сна несколько десятков минут в тишине, нарушаемой только всхлипами и плачем, доносившимися сверху, — второй раз подряд… и ведь ничего нельзя сделать. — Чану не следовало уезжать, — пожал плечами Джисон, — это же очевидно. В такой момент любую работу можно было бросить. — Это Минхо не следовало отказывать Феликсу, — тут же ощетинился Чонин, привставая на руках, — Чан не виноват. Минхо ведь настаивает на том, чтобы мы все были ближе друг к другу и не имели любимчиков — так почему заартачился? Ему же всегда нравилось проводить время с Феликсом. Очень нравилось! — Я не спросил, кто виноват, — резковато рыкнул Чанбин, так что Сынмину пришлось успокаивающе погладить его по руке, — я спросил, что делать со всем этим дальше? Как мы будем жить вместе, если мы такое устроили? — Все наладится, — неуверенно протянул Чонин, — Чан вернется и… — Минхо хочет, чтобы Чан нас пометил, — от этой внезапной фразы Джисона Хенджин подскочил на месте и впился в него жадным взглядом, — что с этим будем делать? — Чан этого не сделает, ведь этого никто не хочет, — Чонин поморщился и махнул на него рукой, — я, например, этого не хочу. Мы с Сынмином это уже обсуждали. И Минхо я это тоже много раз говорил. Я не хочу, чтобы меня принуждали. — Никто не хочет, но что сделает вожак, когда члены стаи требуют прямо противоположных вещей? Кому сдастся Чан? — Нам, — Чонин уверенно сел и ткнул в Джисона пальцем, — пересчитай, сколько нас! А потом загляни в зеркало и разгляди там свою метку, пожалуйста. Чан этого не сделает. — Но это инстинкт. Присвоить, пометить, забрать себе навсегда. Вдруг Чан возжелает этого? — Он не желает этого, — тихо в никуда проговорил Сынмин, не собираясь напрямую вмешиваться. — Откуда тебе знать? — рявкнул Джисон, — сейчас он вернется, увидит, в каком состоянии Минхо и сойдет с ума от ужаса и страха за своего омегу. А тот в свою очередь нежно, слабым севшим голосом попросит — «дай мне метку, Чан-и. Мне и остальным». Да вы даже пошевелиться не сможете, когда Чан прикажет вам стоять на месте и ждать, когда его клыки вонзятся в кожу. — Как ты смеешь так о нем говорить?! — заорал Чонин и бросился на Джисона. Сынмин закрыл глаза и подумал о том, что хочет, чтобы они все уснули. Тихо и до самого утра. Желательно вместе со скулящим наверху Минхо. Это мысль растекалась в его голове, перекатывалась, и Сынмин, охваченный ею, не сразу понял, что его окружает тишина. Он распахнул глаза и уставился на Чонина, лежащего поперек него в той позе, в которой он кинулся на Джисона и не успел до него добраться. Спящего Чонина. Как и Джисона, и Хенджина. Один только Чанбин сонно моргнул и скользнул по нему нечитаемым взглядом, а потом тоже закрыл глаза. — Мне жаль, чаги-я, но… нам просто надо поспать. Споры, кто прав и кто виноват, и правда не помогут нам решить, что делать дальше. Мы все правы и не правы одновременно. Возможно, нам просто надо отдохнуть. Всем нам. Сынмин закрыл глаза, чувствуя, как его сознание плывет и ускользает от него.

***

Сынмин проснулся от какого-то шума и копошения. Он приоткрыл глаза и повернул голову к источнику шума и увидел, как Феликс аккуратно взобрался на их кровать и сейчас обнял Джисона поперек живота и уткнулся ему носом в шею. — Ликс, — тихо прошептал Сынмин, — почему ты здесь? Что с Минхо? — С ним все в порядке. Он с Чаном. — С Чаном? Но… Сынмин задрал голову наверх и вдруг услышал это. Утробный, оглушающий рык и тонкий тихий высокий печальный ответный звук. Омега отзывалась на зов своего альфы, отвечала и позволяла подойти ближе. — Чан вернулся? Почему? Ты писал ему? Феликс покачал головой и удивленно уставился на Джисона, который не просыпался, даже когда он трогал его по всему телу. Сынмин нахмурился, не желая объяснять, как именно все находящиеся здесь члены стаи уснули, и что спать они, вероятно, действительно будут, как приказано — до утра. — Нет, я не писал. Думаю, он… догадывался, что именно здесь происходит. Он ведь знает Минхо дольше, чем все мы, так что прекрасно осведомлен о его характере и нежелании уступать. — И он вернулся. Сынмин окончательно садится на кровати и снова смотрит наверх, вслушиваясь в откровенные стыдные звуки. Чужая близость эхом раздается по всему дому, шлепки, толчки, стоны и рык кажутся такими громкими, будто находящиеся наверху альфа и омега трахаются прямо у Сынмина под боком. — Почему ты встрепенулся, Сынмин? Что не так? Феликс смотрит на него с подозрением, а Сынмин вздыхает, не зная, что делать. Джисон ведь наверняка все расскажет Феликсу, расскажет ему о метках. Нет никакого смысла врать, но Сынмин отчего-то не хочет, чтобы Феликс разъярился сейчас. На самом деле, Сынмин боится, что Феликс просто пойдет наверх и вмешается в происходящее, просто не сумев удержать свою ярость внутри. А еще Сынмин думает, что Чан может уступить Минхо, что Джисон прав, что нужно просто использовать силу и заставить всех успокоиться. Сынмин вздрагивает, по его телу проходит судорога, и он всхлипывает, чувствуя, как его переполняют эмоции, и самая главная и сильная из них — это страх. — Сынмин-и, ты чего? — Феликс сползает с кровати, обходит ее, залезает с другого края, ложась Сынмину в ноги и глядя снизу вверх, — что случилось? Почему ты плачешь? — Мне страшно, — хрипит Сынмин и утирает глаза рукой, чувствуя, как слезы, непрошенные и бессильные, катятся из глаз и не желают останавливаться, — мне просто очень страшно. — Ну чего ты, щеночек, успокойся, все будет в порядке, — Феликс поднимается повыше, расталкивая их с Чанбином в стороны и укладывается рядом, прижимая к себе, — все в порядке, теперь точно все наладится. Чан дома, а значит, все теперь будет хорошо. Минхо больше не один. Сынмин грустно кивает, думая о том, что это мило, когда они называют его щенком. Не только как обращение старших и более сильных членов стаи к младшему, не указание на иерархию, а как милое прозвище, потому что они говорят, что он похож на щенка. Милый, забавный и любопытный. Сынмин всхлипывает снова и вцепляется в Феликса, не в силах остановить плач. Он так боится того, что скажет Чан, когда течка Минхо закончится и тот придет в себя и снова потребует желаемое. Он так боится, что Чан согласится, а Чанбин не захочет отказываться. Или не сможет отказаться. Что с ними со всеми будет? Что будет с ним? «Так заставь его», — прозвенело набатом в голове. Сынмин прикрыл глаза и под убаюкивающее мурчание Феликса позволил себе расслабиться и попытался заснуть. Его ждут очень тяжелые дни и очень тяжелое решение.

***