Бета

***

Минхо медленно бредет по коридору, взъерошенный, осунувшейся и разбитый. Он выглядит очень уставшим после своей течки, а еще недовольным и обиженным, потому что Чан пробыл с ним ровно столько, сколько необходимо, чтобы убедиться в его безопасности и снова уехал, приказав слушаться Феликса и принять его заботу. Сынмин наблюдает за ним из-за темного угла коридора и считает стук собственного сердца, решаясь сделать то, что он задумал. Он и так ждал весь день, хотел, чтобы наступил вечер, чтобы Феликс наконец ушел к себе отдыхать, а Чанбин с омегами засел в гостиной, играя в приставку. Сынмин глубоко дышит, смотрит, как Минхо медленно бредет по коридору, опираясь на стену, а потом выходит из своего укрытия, хватает Минхо за руку и толкает к стене, прижимая собой. — О, пришел обласкать меня? — хрипит Минхо, — поздновато уже. Сынмин напрягается, стараясь его удержать на месте. Минхо сильный, сильнее, чем он в разы, но он ослаблен течкой, измотан физически и эмоционально, и Сынмин сомневается, что ему еще раз предоставится такой шанс. Вряд ли в следующий раз Минхо будет выделываться в течку, этот урок он запомнит надолго. — И что ты собираешься делать, Сынмин? — устало и зло спрашивает Минхо, переставая вдруг сопротивляться. Сынмин выше, чем он. Сынмину приходится склонять голову, чтобы смотреть в его в глаза, касаться лбом его лба, щекоча волосами. Глаза Минхо большие, красивые, кошачие. С запоминающимся разрезом, живые и яркие, привлекающие внимание. Наверняка десятки альф останавливались на месте как вкопанные, когда замечали их. Самое заметное в Минхо — это его глаза. И Сынмин смотрит в них сейчас, заглядывает так глубоко, как только может. Минхо дергается, будто что-то понимая, и Сынмин закрывает его рот рукой, мешая говорить. Или кричать. Сынмин смотрит и смотрит, не отрывается, не моргает. Чувствует, как шевелятся губы Минхо под его ладонью, видит, как лопаются от напряжения капилляры в глазах. Как они краснеют и наполняются влагой от долгого взгляда. Но Минхо не может моргнуть, не может разорвать зрительный контакт, не может больше вырваться. Он больше ничего не может. Сынмин вспоминает, что Чанбин однажды сказал ему, что он пытается копировать альф и их голос. Возможно, поэтому ничего и не получалось. Сила Сынмина сосредоточена не в голосе. Не в запаховой железе. Нигде. В глазах ее тоже нет. Он транслирует свою мысль через феромоны, а они выделяются всей поверхностью кожи. Он сам весь и есть приказ. Поэтому он одет в короткие шорты и майку без рукавов. Очень нетипично для себя, поскольку он всегда предпочитал одевать на себя как можно больше одежды, будто прятался. А сейчас ему нужно как можно больше обнаженной кожи. Можно было бы, конечно, раздеться, попытаться соблазнить Минхо, прийти к нему в постель. Но Сынмин думает, что там у него было бы куда меньше шансов. Все же Минхо очень сильный омега, не только физически, — его феромоны удивительны, а запах тонкий и изысканный даже сейчас, когда Минхо пойман в ловушку и не может из нее сбежать, даже сейчас его запах ощущается Сынмином слишком ярко и мешает ему. Если бы они оказались голыми в постели, Минхо бы победил. Но сейчас они почти на равных. Почти. Ведь Сынмин побеждает. И Минхо теряется, его глаза распахиваются в недоумении, тело расслабляется, и он больше не хватает Сынмина, чтобы оттолкнуть — он держится, чтобы не упасть. Сынмин слегка качается на месте, и Минхо повторяет за ним движения, слегка приоткрывая рот и все еще не моргая. Сынмин знает, что у него все получится. А еще он знает, чем отличается его влияние от приказа альфы. Омеги помнят приказ альфы. Не могут ослушаться, не могут перечить, но они всегда его осознают. Минхо же… Почувствует изменения, но не узнает, что с ним сделали. Ноги перестают держать Минхо, а у Сынмина нет сил, чтобы удерживать его на весу, так что Минхо грузно медленно стекает вниз по стене, а Сынмин следом присаживается на корточки, продолжая его разглядывать. Он касается подбородка Минхо и поднимает его лицо вверх на себя. — Что ты должен сделать, Минхо? — Я должен… Позаботится о Чонине.

***

— Сынмин-и? Минхо дергается и подскакивает на постели, тяжело дыша и вращая головой. Сынмин лежит рядом с ним, делая вид, что они здесь давно. На самом деле он притащил бессознательного Минхо в его комнату десять минут назад и ждал, когда тот придет в себя. — Что случилось? — Минхо снова моргает и трясет головой, смотрит на него удивленно, хмурится, морща лоб и будто пытается что-то вспомнить. Или понять. — Тебе стало нехорошо, — стараясь звучать буднично, сообщает Сынмин, откладывая телефон в сторону, — я привел тебя в комнату и решил немного остаться с тобой. Я не спрашивал разрешения и лег в твою постель. Извини. По телу Минхо проходит судорога, когда он вспоминает, чем именно закончились последние несколько дней, когда он тоже не разрешил никому лечь в свою постель. — Я пойду, наверное, — Сынмин старается мило ободряюще улыбнуться и уже начинает подниматься с места, когда Минхо хватает его за руку и тянет к себе. — Нет, останься, — просит он, смотрит широко раскрытыми глазами и будто в душу заглядывает, — я… столько случилось за последние дни. И я знаю, что ты тоже был рядом, но… Мне жаль, что так вышло. Сынмин не знает, чем вызвано это сожаление, его собственным приказом, или Минхо в глубине души действительно понимал, что поступает плохо и нечестно по отношению к некоторым членам стаи. — Ты имел права не пускать нас с Феликсом, — осторожно говорит Сынмин, — а я, признаюсь честно, и не подходил к тебе. Феликс сам мне запретил, потому что на меня твой запрет не заходить в гнездо не действует. Я же, как мы все помним, не альфа. — Хватит, Сынмин, — Минхо качает головой и сжимает губы, отворачиваясь, — я знаю, что делал это из желания показать всем, что своенравие и своеволие ведет к фатальным результатам. Что если бы на мне была метка, Чан никогда бы не посмел бросить меня, а я никогда бы не посмел ослушаться. Что бы он мне сейчас ни приказывал, если его нет рядом, сила приказа слабеет и ее можно преодолеть. Но метка формирует связь, при которой вы становитесь одним целым, ты принадлежишь своему альфе, и он всегда чувствует тебя, а ты его. Минхо сглатывает, а Сынмин чувствует, по запаху определяет, что он расстроен, но… вполне себе спокоен. — Я сожалею, — говорит Минхо, — я думал только о себе. Есть ведь и другие, верно? Не все хотят меток, не все могут их получить. Сынмин дергается на постели, а Минхо вдруг быстро касается его, прижимая к себе и заглядывая в глаза. — Я знаю, что ты не можешь, Чонин говорил мне об этом несколько раз, а я не слушал. А еще я не слушал… Чонин… Сынмин напрягается всем телом, готовясь подавить Минхо, если что-то пойдет не так, но тот грустно улыбается и вздыхает: — Самый первый омега Чана, самый любимый и важный для него — не хочет никаких меток. Что вот с ним делать? Чонин говорит, что не чувствует себя спокойно, если на него давят, что хотел бы свободы, что хотел бы сам выбирать, что хотел бы быть с Чаном, да и с любым другим человеком, альфой или омегой, по своей собственной воле, а не потому, что ему приказали или пристыдили. Он всегда так говорил. С самого первого дня и не менял своего мнения ни на секунду. А я ведь всегда фыркал и говорил, что он глупый и еще просто не понял, что такой вид связи — высшая ценность. А сейчас после всего случившегося я думаю — как я мог так поступать? Как я мог пренебрегать его мнением? У остальных омег есть Феликс, чтобы их защищать, а я ведь должен был… — Позаботиться о Чонине, — тихо говорят они в унисон, и Сынмин склоняет голову набок, разглядывая лицо Минхо. Это всего лишь маленькое изменение, коррекция поведения, которое не затрагивает глубинных чувств и не идет вразрез со взглядами на жизнь. Сынмин мог бы приказать Минхо забыть о метках, заставить о них забыть, отказаться от этой идеи, но это было бы грубо. И слишком опасно. А так… Сейчас это выбор Минхо, который помнит, что он обязан заботиться о других омегах Чана как самый старший. И эта забота, любовь и привязанность, выкрученная на максимум с помощью бета-феромонов вдруг меняет Минхо и не позволяет ему больше желать подчинить руками Чана других. В конце концов Минхо действительно любит Чонина. Вероятно больше, чем всех остальных. И Сынмин знает, что Минхо все еще плевать на него самого. В глубине души Минхо заботят только он сам и его собственные чувства — любовь к Чонину и Чану, забота о первом и обеспечивание интересов второго. Для Минхо эта стая — показатель успешности и силы его альфы. Сынмин сомневается, что в Минхо есть хоть капля любви или привязанности к другим. Он ведь и не обязан. Он следует за вожаком, гордится его достижениями и благосклонно принимает тех, кого он приводит в свою стаю. Ведь чем больше стая, тем успешнее и сильнее ее вожак. Минхо двигают инстинкты, которые у него, возможно, развиты сильнее, чем у других. Его родителями были связанные меткой альфа и омега, возможно, все дело в этом. Сынмин не знает, но просто надеется, что хороший человек внутри Минхо победит властную омегу, и тогда они наконец смогут жить спокойно. — Прости меня, — вдруг говорит Минхо, приближаясь к нему, а Сынмин уворачивается, сам не понимая, почему не дает себя целовать, — Сынмин, слышишь? Прости. — Я тебе не нужен. Я лишь инструмент для того, чтобы сгладить эмоциональный фон, привести остальных в состояние равновесия. В этом все дело, да? Ты думал, что я приду, замечу, с твоей помощью кстати, что между Феликсом, Хенджином и Джисоном что-то происходит, что-то большее, чем можно себе вообразить. Ты знал, что я захочу их помирить, да? Что буду толкать их друг к другу, чтобы перестали ругаться? Что, скорее всего, в процессе растащу Феликса и Чанбина по углам и, вместо того, чтобы ругаться, подкину им идею потрахаться. Ведь ты тоже видел, как Чанбин смотрит на альф? Ты знал и хотел этого, потому что думал, что как только они все немного остынут, их можно будет пометить. — Сынмин, прошу тебя, не надо. — Единственное, чего ты не мог предполагать — это что я понравлюсь Чанбину, да? То, что изначально было проблемой — его злость и нежелание меня принимать — то, что ты усиленно хотел решить и исправить, сначала действительно исправилось, а потом стало катастрофой, да? Он в меня влюбился сильнее, чем в Чана, перестал обращать внимание на Феликса, стремился быть со мной наедине так же, как ты оставался с Чонином, да? Тебе это мешало. Я тебе мешал! Я, ненужный, раздражающий, портящий твои грандиозные планы по объединению стаи. Куда ты смотрел, Минхо! О чем вообще думал? Куда бы ты дел Джисона, что сделал бы с Хенджином? Какие, блять, метки, если они уже… Сынмин орет и беснуется, и мысль, что он сейчас своими воплями и несдержанной реакцией сам же и разрушит все, что создал, совершенно не отрезвляет. Он поверить не может сам себе. Минхо хотел от него избавиться. Тот самый омега, который в самом начале часами сидел с ним и разговаривал, убеждая, что Чанбин одумается и успокоится и что Сынмину нужно дать шанс этой стае. Тот самый, который находил правильные слова и убеждал лучше остальных. Тот самый, кого Сынмин не смог прочитать в самом начале. — Отпусти меня! — Нет. Хватит, Сынмин, хватит, успокойся. Я не хотел тебя прогонять. — Ты лжешь, лжешь! — верещит Сынмин, когда Минхо вжимает его себе в грудь и действует феромонами, не позволяя отстраниться. — Не лгу. Я бы не стал прогонять. Предложил бы остаться, заставил бы Чана подумать, как тебя привязать к стае иными способами. Возможно, убедил бы его, что ему нужно с тобой спать, потому что очевидно, что ты с ума сходишь, когда он рядом. Возможно, этого было бы достаточно. Я думал об этом, а не о том, чтобы тебя прогнать. — Но, если бы не получилось? Сильно бы ты страдал, если бы ничего из этого не вышло, и остальные стали бы смотреть на меня равнодушно, совершенно меня не ощущая? Отвечай, Минхо. — Я… — Минхо запнулся, а Сынмин зло зарычал и попытался вырваться снова, — я злился на тебя. Будто бы ты пришел и стал заниматься совершенно не тем. Я указал тебе на Хенджина и их проблему, а ты покивал и полез к Чанбину. Но не в голову, а в койку. Я злился. Думал, что ты слишком много на себя берешь, что твой рассказ о предыдущей стае слишком драматичен, что ты в любом случае не можешь почувствовать то, что чувствуем мы, а значит, твои чувства менее значимы. Но я не хотел, чтобы ты уходил. Я говорю правду, если бы тебя можно было пометить, как и остальных, я хотел бы этого так же сильно. — Но ты ведь знал, что нельзя, — беспомощно прошелестел Сынмин, чувствуя, как начинает задыхаться, как голову простреливает тупая боль. — Знал. Но я думал о себе, о Чане, о Чонине. О том, что есть вещи важнее, чем любовь. Что стая — это система, при которой все винтики должны четко выполнять свои функции, иначе она развалится. Но ты был винтиком, который упрямо хотел выкрутиться и выпасть, создав тем самым хаос. — А Джисон? Он бы не пережил. — Но Феликс — да. Чан мог бы укусить его и посмотреть на последствия. Вдруг бы все получилось и Джисон перешел бы под контроль Чана? — А если нет? Минхо, ты хоть раз, хоть на секунду задумывался, а что, если нет? — Прости, — выдыхает Минхо и тянет к себе, — прости меня, я… так хотел этого, так хотел. И я до сих пор… Сынмин целует его, чтобы прервать поток этих мыслей, сбить с толку, ослабить напряжение. Ему больно, но он понимает, что должен довести задуманное до конца, закрепить результат, если уж начал. Минхо отзывчивый. Стонет в поцелуй, выгибается, а потом затаскивает Сынмина на себя. — Я предложил тебе провести со мной течку, а сам никого не пустил к себе. Я заставил Чана выкинуть тебя из комнаты Чанбина, когда у того начался гон. Я… ты ненавидишь меня? Сынмин хочет сказать «да», но слова застревают в горле. Он смотрит на Минхо, впивается взглядом в его боль и внезапно чувствует себя отмщенным. Он не может ненавидеть стаю. Не может по-настоящему ненавидеть омегу. Он все еще хочет, чтобы они лежали все вместе, прямо на устеленном на полу мягком ковре и смотрели глупые сопливые дорамы. Он хочет объятий и поцелуев. Хочет быть значимым. Он смотрит на Минхо и больше не находит в себе злости. А еще вдыхает его запах и чувствует возбуждение и желание позаботиться о нем. Сынмину тяжело даются слова, но он все равно говорит, стараясь заглянуть в глаза Минхо как можно глубже. — Мой ответ «нет», Минхо, но больше так не делай. Я едва преодолел свое разочарование, так что, пожалуйста, в следующий раз думай и о других. И обо мне тоже думай. — Я тебя понял. Минхо облизывается, разводя ноги шире, опускает руку вниз и пытается приспустить с себя треники. Сынмин чувствует его запах, манящий сейчас, возбужденный, явно свидетельствующий, что этот омега совсем недавно был в периоде. Сынмин скатывается с него, ложась рядом набок и просит: — Разденься. Минхо улыбается, чуть криво, показывая клыки, но послушно скидывает с себя толстовку, потом майку, а потом садится и стягивает штаны, оставаясь в одних светло-серых боксерах. Сынмин видит, что они влажные и неосознанно сглатывает, заставляя Минхо ухмыльнуться. — Хочешь, я побуду для тебя хорошей омежкой, а ты меня накажешь? Обещаю, что не стану орать и возмущаться и приму любые твои капризы. Сынмин привстает на постели, слегка приоткрыв рот, заставляя Минхо рассмеяться. — Что? Давай, говори, о чем мечтал, но чего боялся. Сегодня я слабый и послушный и все для тебя сделаю. В качестве извинения. — А если бы ты не был виноват? Тогда бы я ничего не получил, верно? — тут же напрягается Сынмин и пытается отодвинуться. — Ну куда ты, — Минхо хватает его за ногу и качает головой, — не ищи подвоха в каждом моем слове. Я неудачно выразился. Сынмин отводит взгляд в сторону и прикрывает глаза. Он не знает, что ему делать со всем этим. С одной стороны, он чувствует возбуждение Минхо, но не может отличить — это его собственное желание или не до конца успокоившиеся гормоны. А еще Сынмин не знает, имеет ли на это право — касаться Минхо сейчас, когда он буквально несколько минут назад применил на нем свое сильнейшее бета-воздействие. — Сынмин, пожалуйста, — совсем тихо говорит Минхо, заставляя Сынмина вздрогнуть, — если твое желание в том, что ты хочешь, чтобы я просил, умолял — я попрошу. И… буду умолять. Но просто я… Сынмин знает, что он тяжело перенес эту течку. Знает, что чувствует вину и разочарование. А еще обиду. Сынмин знает, что Минхо не знает, как вести себя сейчас с другими — стоять в стороне или ластиться, выпрашивая внимание. Он сбит с толку, расстроен, а Сынмин… знает, что это такое — жаждать чужого внимания и не получить его. — Отвернись, — говорит он Минхо и тот с тяжелым вздохом подчиняется, хоть по нему и видно — он бы хотел иначе. Минхо ложится на живот, но Сынмин хватает его за дальнее от себя плечо и заставляет лечь набок, обнимает, прижимаясь всем телом, и тихо шепчет: — Ты меня тоже прости. Есть вещи, за которые надо бороться, и я уже однажды упустил свой шанс на счастье. У меня нет клыков и когтей, Минхо. Но я все равно сделаю все, чтобы быть счастливым в этот раз. Понимаешь? — Да, — шелестит Минхо и ерзает, проезжаясь задницей по его паху, — я весь мокрый. И не успел раздеться полностью. Его феромоны дурманят разум, но мягко, не так, как обычно, и Сынмин утыкается ему в загривок, стараясь вдохнуть как можно глубже. Ваниль горчит, но все равно возбуждает так, что Сынмин тихо скулит и неосознанно двигает бедрами, заставляя Минхо издать высокий смешок. — Чего ты ждешь? Ну же, давай. — Я хочу сделать кое-то другое. Не обижайся на меня, просто я… — Я разрешил ведь. Делай то, чего тебе хочется. И Сынмин ползет вниз, касаясь приоткрытыми губами гладкой кожи на спине, оставляя легкие невесомые поцелуи и заставляя Минхо дрожать. Он видит укусы, глубокие, кровоточащие, слышит запах хвои, знает, кто их оставил. Но Сынмин обходит их стороной, не смея касаться. Он и сам не знает, почему, но думает, что Минхо это не понравится, хоть он и промолчит. Зато то, как Сынмин сжимает его задницу, сквозь тонкое мокрое белье, Минхо точно нравится, и он дрожит и скулит от возбуждения и начинает слегка брыкаться. — Сними! — требует он приказным тоном, забывая, что обещал быть послушным, а Сынмин смеется, впервые легко и искреннее. — Ладно-ладно, не вопи. Сынмин освобождает его от белья, оттягивает одну ягодицу в сторону и разглядывает, как по промежности и бедру тут же ползет капелька смазки. — Ты собрался просто смотреть? Используй уж хотя бы пальцы. — Тихо. Минхо фыркает, но затыкается, подчиняясь, а Сынмин слизывает влагу, валит Минхо на живот и зарывается носом между его бедер. Ему нравится это чувство — омежья смазка всегда казалась чем-то волнующе прекрасным, самым вкусным лакомством и самым желанным даром. Сынмин вылизывает Минхо, не думая вообще ни о чем, просто наслаждается вкусом и чужой дрожью. Минхо хнычет и стонет, его недовольство таким видом близости быстро переходит в разгоряченное податливое волнение — он крутит задницей, выпячивает ее наверх, а потом сам разводит ягодицы в стороны, помогая Сынмину. Он кончает, сжимаясь и выталкивая из себя все новые порции смазки, а Сынмин касается его пальцами, тихо спрашивая: — Хочешь еще? Минхо зарывается в подушку, отчаянно кивает и разводит ноги в стороны, а Сынмин проникает в него пальцами и двигается так быстро и жестко, как только может. Он выбивает из Минхо новый оргазм за считанные секунды, а потом ложится сверху, накрывая собой и аккуратно кусая за плечо, стараясь не задеть меток альфы. Минхо тихо мурлычет под ним, и Сынмин улавливает его довольный сладковатый запах, и просто лежит, дожидаясь, пока Минхо уснет. Он уходит из его комнаты под мерное мурчание, делает пару шагов по коридору и оседает на пол. Он запускает руку в свои волосы и ерошит их, отмечая, какие они непривычно короткие. В последнее время с ним произошло столь многое, что корни отросли, а у него совершенно не было времени обновить свой блонд. Поэтому он просто срезал светлые пряди, оставив короткие взъерошенные и торчащие привычные темные волосы. Сынмин сидит прямо на полу, облокотившись на стену и хмуро смотрит перед собой. Он чувствует себя вымотанным, уставшим, выжатым как лимон. А еще понимает, что ему не с кем поговорить. Он не может рассказать о случившемся Чанбину. Он не расскажет ему об этом никогда. Как только он осознает эту мысль, из-за угла выруливает Хенджин, натыкается на него и вздрагивает. — Сынмин-а? Что ты тут делаешь? Ты в порядке? Хенджин садится перед ним на пол и смотрит удивленно и слегка испуганно. Наверняка он чувствует запах Минхо, Сынмин весь пропах им, но вероятно выражение его лица сейчас такое, что Хенджин не очень верит, что он счастлив и доволен. — Сынмин, что случилось? Сынмин смотрит прямо ему в глаза и не может ни смягчиться, ни улыбнуться, ни соврать. Он прожигает Хенджина взглядом, а лицо омеги вытягивается и запах меняется, выдавая в нем готовность сорваться с места. — Я кое-что сделал, Хенджин, — тихо говорит Сынмин, — кое-что, чем нельзя гордиться, чего, возможно, никогда нельзя будет простить. Но я сделал это и теперь все в ваших руках. Завтра Минхо проснется, придет на кухню, замурлычет и начнет готовить завтрак. Для всех. Он будет ластиться к Чонину, будет ехидно улыбаться остальным, будет доволен собой и своей жизнью. И больше не заговорит о метках. Сынмину кажется, что он слышит, как стучит сердце Хенджина. Видит, как расширяются его зрачки и приоткрывается в изумлении рот. Видит тень понимания на чужом лице. Ему кажется, что он слышит глухой стук, треск, вой сирен. Он не знает, что это, Хенджин или он сам, но он вдруг захлебывается и не может больше дышать. А потом чувствует чужие мягкие объятия. Хенджин встает перед ним на колени и обнимает, прижимая к себе, баюкает, зарывается пальцами в волосы, топит в своем чарующем запахе и не перестает шептать. — Спасибо.

***