Бета

***

Два месяца спустя — Эй отпусти меня, Джисон, хватит, — Сынмин хихикнул и извернулся, пытаясь вылезти из-под картинно рычащего и норовящего его укусить Джисона, — ну серьезно. Я обещал Чану, что приду сегодня. Он так давно меня не подавлял, у меня уже шарики за ролики заезжать начали. — Это у тебя от возбуждения при виде моего совершенного тела, — Джисон поднял его руки над головой и прижал кровати, а потом поцеловал так, что у Сынмина поплыло сознание. — Джисон-и, я серьезно, — улыбнулся он, когда Джисон спустился с поцелуями к его шее, — я сейчас позвоню Хенджину, пусть он тебя заберет. — Он сейчас вместе с Чонином скупает все шмотье этого мира. А Феликс с Минхо и Чанбином, вероятно, сидят в ближайшем баре, ждут их и пьют. И они наверняка уже поняли, что сидеть им там еще очень и очень долго. — Почему не поехал с ними? — Мне нравится, когда Феликс привозит мне подарки. Те, которые выбирал Хенджин. Сынмин усмехнулся, чмокнул Джисона в нос и, воспользовавшись тем, что тот ослабил бдительность, ловко скинул его с себя. — Мне правда пора. Я обещал Чану быть очень послушным и наконец дойти до него. Столько времени убегал. — Ладно, — Джисон недовольно фыркнул, а потом нарочито капризно протянул, — только вызови мне тогда такси. — Зачем? Куда ты собрался? — А тебе все скажи. Давай, позаботься об оставленной тобою грустной омежке. — Ой, вали уже отсюда, грустная омежка.

***

Усадив Джисона в такси и помахав ему рукой, Сынмин выдохнул, расслабился и пошел к Чану. — Я слышал шум. — Джисон уехал, не сказав куда. — О, наконец в этом доме тишина, других ведь тоже нет, да? И Чанбина, верно? Чан улыбнулся, подошел к бару и плеснул в бокал виски. Он отсалютовал Сынмину, сделал маленький глоток, покачал головой, довольно рыча и отставил его в сторону. — Хочешь? — Нет. Вместо того, чтобы расслабиться и отдать контроль, я начну много болтать и глупо шутить. А потом решу, что нужны закуски, попытаюсь заказать доставку и… в общем, как будто пить в такой момент не лучшая идея. Сынмин неловко фыркнул и посмотрел на удивительно улыбчивого Чана. Тот выглядел совсем по-домашнему, хоть и с уложенными волосами, но в мягкой большой толстовке и старых спортивных штанах. — Ты недавно вернулся с тренировки? — спросил Сынмин, слыша, как проседает собственный голос. — Нет, конечно, я бы не посмел тебя звать в такой момент. Контролировать запах становится довольно сложно при физических нагрузках, особенно когда вокруг полно других альф. Мне всегда против воли хочется показать им, кто тут самый главный. Чан весело хихикает, и Сынмин широко улыбается, разглядывая его веселье и довольство. — Уверен, ты самый сильный альфа среди всех. — Да что ты говоришь? — Чан приоткрывает рот, неосознанно касается кончиком языка сначала полных губ, а потом ведет по кромке зубов, и Сынмин подвисает и шумно сглатывает. Он знал, что будет тяжело, но боялся, что сболтнет лишнего про то, что сделал с Минхо, поэтому сейчас он совершенно не готов к мягкому, довольному и радостному Чану. Совершенно не готов быть серьезным и сопротивляться его обаянию. Чан подходит ближе, расслабленно валится на диван и сладко потягивается. Сынмин шумно дышит и смотрит на кромку его толстовки, очень желая, чтобы она задралась. И она задирается, но, как назло, под ней надета майка, так что все, что Сынмину достается — вид на полоску другой ткани. — Твой запах… — Сынмин едва сглатывает и потерянно трясет головой, — Чан, я чувствую его… — Извини, — улыбка медленно сползает с лица Чана, и он грустно усмехается и уже собирается подняться, — давай я, наверное, лучше как обычно, сяду в свое кресло. — Нет, — Сынмин хватает его за руку и крепко сжимает запястье. Он не может не признаться самому себе, что ему нужно, чтобы Чан его подавил, чтобы лишил сознания на долгие часы, позволив наконец расслабиться и отпустить себя. Сынмину это нужно, потому что груз вины и ответственности, который он несет, становится просто непомерным. Но есть еще кое-что. Долгие вечера вместе, громкий смех стаи, а потом тишина и умиротворение. Ласковые руки остальных, легкие поцелуи, а после жаркие касания и глубокие толчки. Сынмин чувствует одновременно и разъедающую вину за то, что сделал, и непомерную гордость, потому что эти два месяца они прожили будто в раю. Счастливые, сплоченные и как никогда раньше — мирные. Они были рядом, вместе, все они, и Сынмин был обласкан вниманием каждого из них. Кроме Чана. И он так тянул с походом к нему, все откладывал, увиливал, убегал, потому что знал, что помимо необходимости сохранить тайну и желания наконец расслабиться, есть еще кое-что. Чан тоже оставался наедине с каждым из стаи. Сынмин не знал, что и с кем он делал, но он был с каждым и каждому дарил внимание и ласку. И Сынмин был единственным, к кому он не подошел, единственным, кого вечером не взял за руку, переплетя пальцы и не уводя за собой. Даже с Джисоном они ездили на свидание — наверняка они не спали, но провели время вместе. Чан определенно что-то делал и с Чанбином. Всего раз, насколько мог судить Сынмин, но они уехали куда-то и вернулись только под вечер, в течение дня не отвечали ни на какие звонки, а потом Чанбин отказался делиться тем, что между ними было. Чанбин улыбался мягко, расслаблено, но почему-то эту тайну сохранил, а стойкий хвойный запах, который на нем осел, заставлял Сынмина выдумывать всякое. Сынмин не знает, что досталось Джисону, Чанбину или Феликсу, зато знает, что получили остальные омеги. И Сынмина затапливает беспокойство, что с ним что-то не так, особенно сейчас, когда Чан отодвигается, отводит взгляд и сжимает губы, явно пытаясь спрятать лезущие клыки. Впервые Сынмин не злился и не ревновал Чанбина, а хотел вместе с ним пойти к Чану. Или хотя бы иметь возможность, прикоснуться, почувствовать. Рана, оставленная осознанием того, что Сынмин никогда по-настоящему не сможет быть связан с вожаком, хоть и затянулась, но продолжала беспокоить и чесаться, и сейчас, когда Чан был так близко, когда они остались дома одни, когда на его лице возникла такая печаль от необходимости держаться подальше — Сынмин не смог этого вынести. А запах Чана давил, кружил голову, оседал на языке, будто он контролировал его все меньше и меньше. Или сознательно стал воздействовать им. — Не уходи, хен. Знаю, что нельзя, но… ты ведь сам говорил, что хочешь… — Да, но нам и правда лучше сохранять трезвый рассудок, — грустно улыбнулся Чан, проводя рукой по его волосам. Сынмин не думал, что эти слова сорвутся с губ, но его тело вдруг стало легким и причин молчать будто бы вовсе не осталось. — Как я могу трезво мыслить, если я тебя чувствую? И понимаю, что это лишь крупицы, малая толика того, что могло бы быть моим. Не знаю, что ты обо мне думал, все это время, но просто если ты хочешь услышать от меня правду, хотя бы раз, то конечно я хотел бы этого. Я хотел бы касаться тебя, и я… не знаю, мне действительно нужно подавление, потому что я совершенно не могу держать себя в руках. Не могу руководствоваться логикой. Мне жаль, Чан. Чан потянулся и ухватив Сынмина за ворот футболки, притянул к себе и впечатался в него губами. Раньше Чан об этом всегда просил, и Сынмин всегда отказывал, и лишь пару раз позволил себя поцеловать. Всего пару раз за все время жизни в стае. Но сейчас Чан не спрашивал. Сынмин всхлипнул и обвил шею Чана рукой, прижимаясь теснее. Сдерживал Чан собственный запах или нет, Сынмин его чувствовал так ярко — влажный, едкий, пробирающийся внутрь, заполняющий собой, лишающий воли за секунды. Как омеги вообще могли держать себя в руках рядом с Чаном? Как Чонин и Минхо вообще могли выбираться из постели? — Сынмин-а… пожалуйста, нам и правда… — Ты меня не хочешь, да? Я тебе все же не нравлюсь? — Не говори глупостей. Ты моя боль, Сынмин, потому что я… я не должен этого делать, хоть и отчаянно хочу. Но я не должен, ведь я пообещал. В голосе Чана такая невыразимая грусть и печаль, что Сынмин теряется. То, что они решили не спать друг с другом — это, конечно же, обещание, и они оба должны были его держать, но это ведь их совместное решение? Что мешает им это поменять? Особенно если они хотят этого? Оба? — Знаю, и я тоже пообещал, — Сынмин потерся носом о щеку Чана и заглянул в его глаза, касаясь пальцами и очерчивая его губы. Сейчас он казался таким красивым, таким властным, таким притягательным. Сынмин разглядывал его лицо, видя, что Чан застыл и не смел трогать в ответ, но и отойти тоже явно не мог. Это было выше его сил. В нем работал собственнический инстинкт, ведь Сынмин пах стаей, а все, на чем оставляли свой запах члены стаи, — принадлежало вожаку. Чан не мог его не хотеть. Сынмин был уверен в этом. Чан не сможет сопротивляться. Сейчас его сила и его властность играли против него, потому что стоит Сынмину заскулить и попросить позаботиться о себе, Чан сделает это быстрее, чем успеет моргнуть — его доминантная суть не позволит ему уйти. А обещания, которые они друг другу дали… что ж, в моменте это показалось Сынмину такой незначительной глупостью. Это был их собственный выбор, а не нерушимое правило, по которому всегда живут альфы и беты. Даже если не станут ничего менять, они могут его нарушить. Один раз. Просто чтобы почувствовать себя лучше после всего, что с ними случилось. Сейчас Сынмину это казалось отличной идеей. — Сынмин, нет… Чан выдохнул и тихо зарычал, а Сынмин дернулся и потянулся к нему, облизывая губы и тихо гудя. Он подцепил его толстовку и все еще рычащий и жмурящийся Чан, поднял руки, помогая ее с себя стянуть. От вида даже не полностью раздетого Чана захватило дух, и Сынмин качнулся на месте, пытаясь сосредоточиться. Течение времени будто изменилось. Он не знал, сколько уже уговаривал Чана и это вдруг показалось до слез обидно. — Ты меня не хочешь? Ты все время отталкиваешь, не смотришь в глаза, отворачиваешься. Раньше это я избегал тебя, когда ты требовал внимания, но я ведь… Я тебе совсем неприятен? — Что же ты со мной творишь, — хрипло выдохнул Чан, — я не должен тебя касаться, это плохо закончится. — Знаю, но ведь ты можешь подавить меня прямо в процессе, да? Совместить полезное… — С приятным? — Чан моргнул и отвел взгляд, — Сынмин, дело в том, что может ты еще не понял, но я уже… — С необходимым, — перебил Сынмин, — стае нужен вожак, Чан. И если я часть стаи, то ты нужен мне так же, как и остальным. Просто наша связь самая тонкая и незаметная, самая зыбкая из всех. Но это не значит, что я не хочу этого. — А в прошлой стае… ты хотел? Сынмин подвисает, а Чан пользуется моментом и все же сбрасывает с себя его руки. — К чему этот вопрос? — Сынмин хмурится и потерянно обнимает себя за плечи, чувствуя разочарование. — Я не хотел тебя обидеть, но… Я помню, что ты не спал с ним, но ты хотел этого? Несмотря на договоренности, чувствовал желание и к нему тоже? Память подбрасывает картинки, которые Сынмин помнить не особо хочет. Тогда он был в постоянном стрессе, так что к вожаку на сеансы ходил, как на терапию. Он действительно просто позволял взять над собой контроль и отрубался на долгие часы, вообще ни о чем не думая. И лишних мыслей у него не возникало ни до, ни после. Сынмин не уверен, что когда-нибудь хотел другого вожака. Чана же он всегда старался избегать, но… — Понятно, — горько выдыхает Сынмин, сводя колени вместе и садясь прямо, — ты напомнил мне о самом непростом периоде в моей жизни, чтобы сбить игривое настроение. Я понял, спасибо. Что ж, мог просто сказать, что тебе это неинтересно. Зачем поступать так жестоко? — Сынмин! — в голосе Чана, в его лице и отчаянном взмахе рук такие сложные эмоции, и Сынмин не может их прочесть. Не может сосредоточиться. Он думал, что все хорошо. С виду все хорошо, но его разъедала вина, а остальные купались во внимании и взаимопонимании, так что он думал, что для Чана сейчас уступить, пойти ему навстречу будет естественно. Он ведь раньше сам лез, каждый раз нарушая их собственные правила. А что теперь не так? — Ты меня наказываешь? Я в чем-то провинился? Я не достоин заботы? Слова срываются с губ, и напряжение между ними растет и вибрирует. Чан что-то скрывает. Сынмин видит, чувствует, не может прочитать, что именно, но чужой запах скручивается, то давит, то отступает, и Сынмин понимает, что Чан мечется, раздумывая, что сказать. Что соврать. — Это из-за моего конфликта с Минхо? — прямо спрашивает Сынмин. Для него это единственное объяснение. Только поэтому Чан может держать дистанцию, только поэтому может быть холоден. — Что? Нет, конечно! Я же говорил, что я был согласен с твоей позицией, и это просто чудо, что Минхо умерил свой пыл, и теперь его голову занимает тысяча вопросов и идей, и ни одна из них не про отпечаток клыков на чьей-то шее. — Тогда в чем дело? Сынмин знает, что не сможет заставить его сказать силой, а упросами и уговорами Чан не расскажет сам. — Что ж, — Сынмин поднимается, украдкой трет глаз и глубоко вздыхает — не думаю, что у меня сегодня получится расслабиться, так что… Он идет к выходу, не глядя на Чана и не собираясь больше участвовать в дискуссиях. Чан его не хочет, и дело не в обиде за своего омегу. В чем тогда дело, Сынмин разбираться не хочет и не может. Его голова раскалывается на части и зрение будто заволакивает туман. Он неловко оступается, а Чан оказывается рядом в то же мгновение. Он подхватывает его, не дает упасть, а Сынмина выгибает от его прикосновений, будто по телу пускает электрический разряд. — Альфа, — жалобно стонет Сынмин, едва осознавая себя. — Черт возьми, Сынмин-а… Чан хватает его за руку и тянет на себя. Ничего не говорит, просто целует, оплетая руками и прижимая к себе. Он давит, и мышцами и феромонами, и в голове Сынмина прямо сейчас такая каша из эмоций, мыслей и чувств, что он теряет равновесие, но Чан кладет руку ему на поясницу, поддерживает и доводит до дивана. А потом роняет на него и падает сверху, срывает одежду так быстро и рьяно, что Сынмин и слова не успевает вставить. Чужой напор сбивает с толку, и Чан рычит и скулит, несдержанно потирается о него и совершенно не контролирует свой запах. И Сынмин теряется окончательно, он не понимает, что происходит, не может вычислить причину поведения Чана, зато очень хорошо чувствует, как сильно его хотят. Как только эта мысль всплывает в его голове, Чан шепчет ему на ухо, влажно облизывая: — Я очень сильно тебя хочу, очень сильно. Мне так жаль, Сынмин-а, но я так сильно тебя хочу… Чан поднимается, прося снять с себя остатки одежды, и уходит за стол, а потом возвращается со смазкой. Он раздевается до гола, и Сынмин жадно разглядывает его тело, поэтому совсем не замечает тени, залегшей между чужих бровей. Он тянется к Чану, проводя рукой по гладкому рельефному животу, а тот шумно втягивает носом воздух и вдруг бесцеремонно теснит Сынмина, укладываясь на спину. Не дав ничего ему сказать, Сынмин поворачивается к Чану спиной, седлает его бедра и, вылив на пальцы смазку, заводит руку назад и касается себя, предлагая Чану получше рассмотреть, как он будет себя растягивать. Он касается себя, проникает сразу двумя и спустя несколько секунд добавляет третий. Он слышит, как возбужденно пыхтит сзади Чан, но знает, что этого недостаточно. Для Чана недостаточно. Зато Сынмин вдруг вспоминает, какие у Чана пальцы. — Хен, — наигранно капризно тянет он, — хен, помоги мне. Иначе у нас совсем ничего не выйдет. Сынмин старается не думать о том, что изображает из себя омегу, но все его переживания на этот счет улетучиваются, когда Чан касается его скользкими пальцами. Он садится, вжимается лбом в плечо Сынмина и проникает в него пальцами так, что Сынмин чувствует себя чертовски заполненным. Этого много, очень много, но надо больше, чтобы все было безопасно, поэтому он стонет в голос, зная, что никого в пустом доме не потревожит, и крутит задницей, то ли пытаясь насадиться глубже, то ли пытаясь уйти от нещадно растягивающих его пальцев. — Еще немного, — натужно хрипит Чан, — еще немного и мне кажется… черт, мне кажется, что ты готов. Сынмин не верит, что это случится. Что спустя столько времени, стольких потраченных нервов, он все же окажется с вожаком в одной постели. Хоть они обещали этого не делать. Нарушать собственные принципы и установки странно, но сейчас Сынмину кажется, что он будет жить спокойно, только если Чан буквально выбьет из него все дурные мысли. Выбьет своим альфа-доминантным членом. Сынмин вытаскивает из себя пальцы, глухо стонет, когда его тело покидает и Чан, сжимается, чувствуя, как сильно растянут, а потом нащупывает чужой член и направляет в себя. Его мозг коротит от звериного рева, который издает Чан, его зрение покидает его от количества феромонов, которое Чан продуцирует, сжимая его в руках и загоняя член до упора внутрь. Сынмин потерянно хватает ртом воздух и просто пытается не сойти с ума, чувствуя, как Чан коротко двигает бедрами и вбивается в него сзади, хоть они и приняли позу, которая, вроде как, должна была позволить Сынмину контролировать темп и движения. Но Чан держит его так, что не пошевелиться, поэтому Сынмин, просто принимает его ласку, с каждым толчком ощущая свое тело все воздушнее и легче. Сынмин думает, что Чан вонзится в него клыками, но тот лишь хрипит и касается его открытым ртом, лижет языком, но кусать не смеет. — Почему не укусишь меня? — выдыхает Сынмин, — я ведь разрешаю. — Нет. — Но почему? Чан, почему… — Нет, — рычит Чан, и его феромоны давят так, что Сынмин на секунду выпадает из реальности. Он понимает намек. Лучше больше не просить этого и ничего не спрашивать. Лучше просто порадовать альфу. — Я хочу, — едва выговаривает Сынмин, — хочу встать на колени. Чан разжимает объятия, позволяя Сынмину слезть с него. Сынмин краснеет, слыша влажный стыдный звук, с которым чужой член покидает его тело. Он снова заводит руку назад и касается себя. Он восхитительно растянут, и это заставляет его чувствовать гордость. Он падает вперед, упирается руками в подлокотник дивана и виляет задницей, призывая Чана к себе. Тот льет на него смазку, много смазки, а потом растирает ее по промежности, проталкивает внутрь, снова рычит, а после плавно входит до конца и замирает. Сынмин стонет и ждет несколько мгновений, пока не понимает. Он качает бедрами, напрягается и двигается сам на чужом члене, а Чан одобрительно порыкивает на него и оставляет совсем легкие шлепки на ягодицах. Сынмин чувствует себя донельзя распутным, трахая себя так членом своего вожака. Ему требуются усилия, бедра начинают затекать, но он подается назад раз за разом, высоко стонет, и запрокидывает голову, влажно облизывая губы. Ему нравится отдаваться так, принадлежать. В каком-то смысле сейчас ему даже нравится, что все ощущения смазаны, потому что с каждой минутой Чан подавляет его все сильнее. Сынмин не уверен, что вспомнит все подробности этой близости, но он рад, что больше ничего не чувствует. Только желание, свое и чужое, стыд от своей смелости и глубокое, наполняющее изнутри удовольствие. Ничего лишнего, ничего печального и угнетающего. Чан хватает его за волосы и рычит, щелкая возле уха клыками, но все еще не смея кусать. Сынмин вторит его рыку, гудит тихо и проникновенно, и тогда Чан срывается, вжимает его головой в подлокотник, утыкая лицом в сложенные руки, держит за шею и двигается так быстро и резко, что у Сынмина закладывает уши. Он перестает себя ощущать, перестает чувствовать происходящее с его телом. К сожалению, он не почувствует, не запомнит или, возможно, даже не испытает оргазм, но сейчас это его волнует в последнюю очередь. Он как будто гуляет по сосновому лесу, разглядывает утреннюю росу на иголочках, касается их и наслаждается игрой бликов в просветах деревьев. И сейчас он лежит на мокром мху, зарывается пальцами в жирную влажную землю. И дышит запахом леса, вдыхает полной грудью и будто становится меньше, тоньше, исчезает растворяется, становится частью мха и корней. Его сознание уплывает, прощается с ним, но в конце Сынмин чувствует такое умиротворение и единение с самим собой, что не только не сопротивляется, но и расслабляется еще сильнее, отпуская свое сознание в полет.

***

Обычно он приходит в себя довольно медленно, но сейчас Сынмин чувствует, что все тело тянет, поэтому он глухо стонет и сразу пытается сесть, чтобы проверить, все ли в порядке. — Эй, ну куда ты, — Чан сразу возникает рядом, подносит к его губам стакан с водой и аккуратно поит, пока Сынмин не выпивает все до дна и не хватает ртом воздух, стараясь осознать себя. — Что? Почему я..? — Ты так резко вскочил, — вздыхает Чан и привычно отдвигается в сторону, — я испугался. Что-то болит, да? Я навредил тебе? Сынмин дергает плечами и медленно ощупывает себя. Задница саднит, но это привычное ощущение в этом доме, а еще дергает кожа головы, и Сынмин касается волос, вспоминая как Чан схватил его. Плечо тоже отзывается болью. Как и бедра. — Я старался быть аккуратным, — виновато выговаривает Чан. — Почему отказывался? Раньше всегда старался коснуться меня лишний раз, а сейчас увиливал от предложения до последнего, хотя в итоге… Сынмин хмурится, понимая, что он и сам вел себя странно последние пару часов. Или сколько он пробыл с Чаном. Сейчас же в его собственное поведение вернулась сухость и логичность. Все то, что его гложило, как по щелчку отпустило, и сейчас он с подозрением смотрит на Чана, в глазах которого плещется что-то сродни отчаянию. — Боялся, что могу навредить. Что дома никого нет, и некому за нами присмотреть и вмешаться. Я ведь… тогда тоже никого не было. Сначала. Сынмин кивает, жуя губу. Он понимает, о чем говорит Чан, но не видит логики. Или не может ее понять. — Наша связь… не то чтобы запретная, но создает слишком много проблем, — Чан смотрит на него честно, но на глубине его зрачка Сынмин видит что-то еще. Что-то, что не может расшифровать. — Ты хочешь вернуться к прошлому уговору? — прямо спрашивает Сынмин, не находя сейчас в себе желания юлить и растягивать ожидание этого разговора еще на недели. — Я… честно говоря, вовсе и не хотел от него уходить. Я все еще хочу тебя, Сынмин. Я все еще думаю, как бы нам сосуществовать так, чтобы это не создавало проблемы. Но я слегка тебя потрепал, и это не хорошо. А с учетом того, что в процессе ты потерял сознание, а я не смог остановиться, когда это понял… знаешь, я сейчас ощущаю себя очень… — Это не потеря сознания, — Сынмин вздохнул и посмотрел на Чана с сочувствием, — это сложно, и это не то же самое, что лишиться чувств от шока, боли или недомогания. Просто мое сознание может существовать в таком состоянии, когда я не реагирую на внешние раздражители, но все еще функционирую здесь — внутри своей головы. — Да, но внешне это выглядело именно как обморок, — Чан неловко улыбнулся и отвел взгляд. — Чан, не хочу тебя пугать, но формально я потерял сознание раньше. Я… потерял контроль над своим телом и разумом намного раньше. До того, как снял штаны. Это можно было заметить по моему поведению. Я думал, ты понял. — Боже. Чан закрыл глаза и сжал рукой переносицу. Сынмин чувствовал по его запаху, что его это испугало. — Все в порядке. Во время сеансов подавления так будет всегда. — Знаю, я помню, как было раньше. Но мы ведь раньше не трахались. — Хен, я ведь бета. Когда я говорю, что моя жизнь полна отличий от вашей, именно это я и имею в виду. Давай обсудим случившееся, если ты полагаешь, что что-то пошло не так. Я чувствую, что тебя что-то беспокоит и, возможно… — Знаешь, — Чан вдруг быстро повернулся к нему и взял за руку. Широко улыбнулся, придвинулся ближе и потерся носом о нос Сынмина, — я рад, что это между нами случилось. Правда рад. Мне этого не хватало, и я испытывал напряжение от отсутствия близости с тобой. Не в смысле, мне хотелось трахаться, а в смысле, что как будто этот вид близости был именно тем, что мне было необходимо почувствовать рядом с тобой. И сейчас, когда все случилось… я очень рад. — Но лучше нам не повторять, — фыркнул Сынмин. Он понял, к чему ведет Чан. — Извини. — А в обычные дни? Не во время подавления? — Ты ведь знаешь, что это так не работает. — Знаю, просто ищу варианты, — Сынмин тоже улыбнулся, отстранился, посмотрел Чану в глаза и потом расслабленно выдохнул, — ты прав, это был мой собственный выбор и надо ему следовать. Между нами должна быть дистанция, потому что зависимость друг от друга пагубна. В первую очередь для меня. Я изнемогал от ревности, не мог взять себя в руки. Не понимал, почему ты одариваешь всех вниманием, а меня обделяешь. — А сейчас? Стало легче? — Намного. Теперь я спокоен и могу рассуждать логически. Нам не следует пропускать сеансы. Даже если кто-то из нас расстроен, даже если не хочется. — Ты бегал от меня довольно долго, — лукаво протянул Чан. — Именно. Больше я так поступать не буду. Мы будем делать все правильно, и все будет в порядке. Сынмин поднялся с места, потянулся и охнул, схватившись за плечо. Видимо Чан в порыве страсти его сильно дернул или прижал. Этот момент в памяти Сынмина не отложился. Сынмин кивнул Чану, улыбнулся, и уже пошел на выход, когда в двери его догнал тихий голос вожака. — И, Сынмин. Не говори остальным о том, что произошло, ладно? Думаю, ты согласишься, что для всех будет лучше, если мы оба будем выглядеть, как взрослые, последовательные вожак и бета стаи, не допускающие промахов и держащие свои слова. И не трахающиеся в бессознательном состоянии. Хорошо?

***