Бета

***

Джисон нервно постукивает пальцем по столу и дрыгает ногой. Феликс улыбается ему светло и ласково, но на глубине его зрачка прячется озабоченность. Хенджин не ребенок и не раб, он не обязан отчитываться куда и зачем он идет. Феликс никогда не ставил для него каких-то условий и ограничений, поэтому его исчезновение, которое на самом деле и не исчезновение вовсе, ведь утром его видели, а сейчас время чуть перевалило за обед, — совершенно не что-то странное. Всего лишь несколько часов. Но он никому не писал, не приехал домой и не позвонил Феликсу. А еще он ни словом не перекинулся с Джисоном, хотя у того сегодня день рождения. В любой другой день Джисон мог махнуть рукой и до вечера про него не вспомнить, но сегодня… Джисон отчаянно чешет руку и впивается взглядом в Феликса. Тот нервничает из-за того, что Джисон паникует. — Джисон-и, успокойся, все в порядке. — Да, но где Хенджин? Такое игнорирование в праздник, который по всему миру считается значимым и в их стае всегда отмечается, кажется Джисону странным. Неужели Хенджин таким образом хотел высказать свое неудовольствие или неуважение? Или, может быть, все же что-то с ним случилось? Или он действительно застрял в каком-то магазине и забыл про время? Или встретил знакомых и теперь тоже сидит в каком-то ресторане и весело болтает, рассказывая о своей жизни? Или его похитили? — Джисон, ты нагнетаешь. В любом случае, мы ведь договорились, что основная часть празднования будет вечером, а весь день мы проведем вдвоем. — Но ведь Хенджин не знал об этой договоренности, — скрипит Джисон, ерзая на мягком стуле, — да и я просил не о дне вдвоем, я просил о дне с тобой. То есть, я не стал бы возмущаться, если бы он присоединился. — Хочешь позвать Хенджина к нам? — мягко спрашивает Феликс, а Джисон вздрагивает. Вообще-то он и правда не прочь побыть только с Феликсом, но… какого черта Хенджин исчез? — Я просто напишу ему смс, — вздыхает Джисон, старается улыбнуться и наконец смотрит в меню, — просто спрошу, где он и все. И да, я и правда так давно не проводил время с тобой наедине. Я соскучился. Может, будем устраивать такие свидания почаще? Джисон игриво подмигивает, отправляя Хенджину короткое «ты где» и откладывает телефон в сторону. — Оу, к моей главной омеге вернулась игривость? — смеется Феликс. — А где это я главный? Не помню, чтобы мне такой статус присваивали. — Ну могу тебе ошейник купить, — мурчит Феликс, наклоняясь чуть вперед и сжимая пальцы Джисона своими, — с маленькими такими бубенчиками, чтобы я всегда знал, где моя омега. И надписью — «главная омежка Ли Енбока». Джисон дрожит от этих слов, слишком уж явно представляет, как звенит, идя по коридору, и Феликс безошибочно находит его, прижимает к стене, запускает руку под резинку штанов, чтобы проверить… — Черт возьми, — Джисон чувствует, что течет прямо здесь, и его запах становится ярким, насыщенным, и Феликс раздувает ноздри и сжимает его пальцы до боли. — Мы уже не студенты, но… как насчет секса в уборной дорогого ресторана? — Нас выкинут вон с позором, — стонет Джисон, просто забив на все и сжимая себя сквозь штаны. — Плевать, если ты успеешь кончить мне в рот. В этом ресторане я, пожалуй, хочу только десерт. Шоколадный. Джисон думает, что это все нереально и тщетно пытается вспомнить, как они отмечали его прошлый день рождения. Он вспоминает, что дома были только Чанбин и Хенджин, и он поругался по какой-то ерунде с Феликсом, а тот приехал с работы только вечером. Джисон помнит, как прорыдал Чанбину в плечо весь день, сожрал рекордное количество пицц, выпил слишком много алкоголя, а потом пускал слюни на пиджак вернувшегося усталого Феликса и слезно просил прощения. Было так глупо и неловко, потому что весь следующий день Джисон пролежал с больной головой и тошнотой, а Феликс вместо того, чтобы радоваться и веселиться, просидел рядом с его кроватью, нежно держал за руку и подставлял по необходимости тазик. Джисон вспоминает все это, толкаясь Феликсу в рот, стоя в незакрытой кабинке уборной самого фешенебельного ресторана. Их точно отсюда вышвырнут, но Джисон кончает с громким вскриком, когда Феликс загоняет пальцы в его сладко текущую дырочку. — Это было божественно, шеф, — смеется Феликс, и облизывает испачканные в смазке пальцы, — блюда лучше я не пробовал ни в одной стране мира. — Замолчи, — ноет Джисон и уже хочет натянуть штаны, но Феликс разворачивает его к себе спиной и зарывается лицом между ягодиц. Джисону стыдно и хорошо. Очень стыдно и очень хорошо. Весь этот день наполнен и воспоминаниями, и новыми местами, нежностью и горящими от стыда ушами, потому что Феликс, будто вспоминая прошлый год, топит его в своих любви и внимании. И Джисон чувствует себя необыкновенно счастливым, поэтому об отправленной смс он вспоминает, только когда уже ближе к вечеру они возвращаются домой, и он подпрыгивает от ора и летящих в него конфетти. Радость получается смазанной, потому что Джисон улыбается всем и каждому, но видит не всех членов стаи. Он принимает поздравления, цветы и подарки, а сам лезет за телефоном и судорожно пытается разблокировать его, а потом открыть сообщения. Там много пропущенных звонков и смс, но в чате с Хенджином молчание. Джисон позволяет подвести себя к праздничному столу усадить за него и уже даже успевает прослушать описание части приготовленных блюд, пока все же не спрашивает. Тихо. Надрывно. — А где Хенджин? Чанбин и Сынмин, оба одетые в дурацкие плащи студентов слизерина с рожками в форме кобр, замирают и переглядываются. — А разве он не с вами? Минхо, несущий огромную тарелку, ставит ее на стол, аккуратно выравнивает и косится на него. — А нас чего спрашиваешь? Я думал, он с вами бездельничает. Чан хмурится и роняет один из подарков. — Он не приходил домой. Я был все это время здесь, и он точно не приезжал. Чонин ищет телефон и внимательно проверяет. — Я ему писал, просил купить кое-что по дороге, но он мне так и не ответил. Джисон чувствует, как холодеют пальцы. Он беспомощно оглядывается на Феликса, а тот медленно встает с места и хрипит так низко, что волоски встают дыбом. — Хоть кто-то за этот день виделся или говорил с Хенджином? После того, как он уехал утром? Хоть кто-то говорил с ним до того, как он уехал? Спрашивал, куда он собирается и зачем? Все в комнате молчат, а Джисон чувствует, как задыхается. — Сделай что-нибудь, — булькает он, вцепляясь Феликсу в рукав, — Ликс, сделай что-нибудь! Найди его! — Подождите, давайте не будем паниковать и подумаем, — тянет Чан, но Джисон буквально взрывается. Все, что копилось в нем целый день, беспокойство, которое игнорировали другие, тяжесть, которая до конца не исчезала, даже когда Феликс целовал его или двигался внутри — все это сейчас бурлит и выплескивается наружу, потому что Джисон будто бы знал, что Хенджин не вернется. Что он ушел и не придет. — Он ни с кем не говорил за весь день! — орет Джисон, — целый день, он не отвечал на звонки, не писал смс, ничего! Он просто ушел из дома, и никто его больше не видел! Целый день! И никто не озаботился, никто не испугался, никто не подумал принять меры. — Джисон успокойся, пожалуйста, — Чан пытается его коснуться, но Джисон вырывается и прячется за Феликсом. — Нет! Где Хенджин? Где он? Он же часть этой стаи, и я вас спрашиваю, где Хенджин? — Он ведь может просто опаздывать, — тихо говорит Сынмин, — серьезно, давайте рассуждать логически. Джисон, иди сюда и сядь рядом со мной. Живее. Так вот, Хенджин мог потерять телефон, он мог у него разрядиться. Это обычная история для него, так что ничего удивительного. Сейчас только семь вечера. Не так уж и поздно. Хенджин мог замотаться или просто устроить себе внеплановый отдых. Неужели никто из вас не уезжал утром и не приезжал за полночь? Особенно в выходной? Разве это так уж странно? — Но ведь… — Джисон чувствует ноты истерики и близость Сынмина ему отчего-то не помогает, — но ведь это мой день рождения. Мой день рождения. Особый день. Праздник. Он не мог уйти тусить в этот день, забыв или потеряв телефон. Ведь не мог же? Джисон отчаянно смотрит на остальных, но все прячут взгляд. Все, кроме Феликса, который прерывисто дышит и сжимает зубы, словно готовясь к броску. — Он бы так не поступил, — жалуется Джисон, чувствуя вдруг, как пальцы немеют, а говорить становится все сложнее. Сынмин рядом прижимает его к себе крепче, и от этого усталость накатывает с какой-то неимоверной силой. Хочется просто лечь и ни о чем не думать. Но страх все равно пересиливает внезапную усталость, — Хенджин не такой. Да, мы ругаемся, но это ведь слишком, разве нет? В такой день… просто молча уйти… Они тоже молчат, они все молчат, даже Сынмин, все крепче прижимающий его к своему боку, молчит и нервно жует губу. Джисон устало думает, что тот, наверное, пытается понять, где просмотрел, где просчитался. Сынмин ведь видел Хенджина утром, но ничего не заподозрил, ничего не спросил. А теперь Хенджина нет, и хоть не все верят, что что-то случилось, Джисон осознает четко — Хенджин не вернется. Он не знает, как объяснить это чувство, не знает, откуда он знает, но для него все очевидно — Хенджин покинул дом намеренно и возвращаться не собирался. Он не забыл, не потерял и не разрядил в ноль телефон. Он не отвечает, не потому что у него какие-то дела или он просто не слышит звонка. — Успокойся, Джисон-и, — Феликс подходит к нему, присаживается на корточки и гладит по бедру. Джисон чувствует его давление, чувствует, как Феликс буквально атакует его феромонами, чтобы успокоился, и от этой двойной атаки беты и доминантного альфы, Джисон потерянно моргает и просто свисает с кресла, безвольно роняя руку и глядя в пустоту. Праздничное настроение, впрочем, улетучивается безвозвратно. Никто не пробует угощения, никто не говорит тосты. Все нервно снуют туда-сюда, коротко перебрасываются фразами, прикладывают телефоны к уху и со вздохом сбрасывают неотвеченные звонки. Каждый из них звонит Хенджину, Феликс, отойдя подальше, хрипло записывает несколько голосовых, но ничего не происходит. Однако каждый раз, когда Феликс заканчивает говорить и отправляет сообщения, Джисону будто жилы выкручивает, и он смотрит на Феликса, тоже все сильнее покрывающегося испариной и тяжело глотающего воздух. Будто дошедшие куда-то сообщения причиняют им общую боль. Семь часов вечера превращаются в восемь, а потом и в девять. Чанбин заглядывает за плечо Чана, что-то видит у того в телефоне и восклицает: — Ты серьезно? Чан отмахивается и косится на него хмуро, прикладывает телефон к уху и уходит в другую комнату. Джисон знает, что он искал справочник телефонных номеров больниц и моргов. Время для полиции настанет утром. Джисон сжимается в ужасе, и его рвет. Вокруг него суетятся, бегают, и дом снова наполняется звуками и шумом, и это почти привычно, если не вслушиваться, что именно они говорят и обсуждают. — С ним все в порядке, — говорит вновь подошедший Феликс. Он гладит Джисона по волосам и тихо и твердо говорит, — слышишь? С ним все в порядке. Я знаю. — Но откуда? — беспомощно спрашивает Джисон, — откуда тебе знать? Вы ведь не связаны. — Нет, но… я знаю. Да и ты, Джисон, разве ты можешь сказать, что он в опасности? Джисон качает головой. Он не понимает, что он чувствует, боль накатывает волнообразно, и он видит, как Феликс на каждый такой приступ сжимает пальцы до побелевших костяшек. Джисон не знает, зеркалит ли он боль Феликса или транслирует ему то, что получает от Хенджина через метку. Он вообще не знает работает ли эта метка таким образом. — У меня все под контролем, — вдруг шипит на кого-то Чан, и Джисон медленно оборачивается, видя, как Чан зло отмахивается от Чанбина. — Неужели? У тебя всегда все под контролем, но все всегда заканчивается нехорошо. — Ты хочешь поругаться со мной, Чанбин? Думаешь, сейчас самое время? Чан раздраженно рычит и снова уходит, набирая чей-то номер. Сынмин зарывается в Джисона и тяжело дышит, будто теряет собственные силы. Джисон слышит, как теперь Чанбин ругается с Минхо. Чан возвращается и с мрачной решимостью подходит к Феликсу. — Я обзвонил ближайшие больницы и крупные морги. Никого похожего по описаниям нет. В первые часы после смерти запах феромонов сохраняется, так что… Даже если бы его искалечили до неузнаваемости, по запаху можно было определить. Но никого похожего не поступало. Джисон чувствует, что плачет. Чужие слова выкручивают внутренности, ломают, будто убивают изнутри. Ему хочется заорать, чтобы Феликс заставил Чана замолчать, чтобы тот не смел употреблять Хенджина и эти ужасы в одном предложении. Но Джисон понимает — правда проста — либо с Хенджином что-то случилось, либо он их просто бросил. В его день рождения. Перед днем рождения Феликса. Просто встал и ушел, потому что он свободен, и он всегда мог уйти в любой момент. Он оставался из-за любви, но вдруг его любовь сегодня утром закончилась? Вдруг она закончилась уже какое-то время назад? Джисон бьется в истерике, рыдает, и Сынмин, сбитый с толку его напором, не способный удержать его на месте, уходит, уступая место Чанбину. Тот держит словно в тисках, так что даже дышать становится тяжело. — Хенджин, просто возьми чертову трубку, — рычит, Феликс, записывая голосовое, — или хотя бы просто напиши, что ты жив. — Черт возьми, где же ты, — выдыхает Феликс, когда опускает телефон, и тот выскальзывает из его пальцев. — Если он не вернется к утру, надо идти в полицию, — подает голос Чонин, кажется, впервые за все время. — Может, он в чертовом клубе? Зажигает на танцполе, пьет эти идиотские разноцветные коктейли и крутит задницей всем вокруг на радость? Джисону хочется завыть от этого предположения Минхо. — Серьезно? — басит Чанбин, — он бы так не поступил. Я имею в виду… мы же об одном и том же Хенджине говорим? — Но нужно смотреть правде в глаза, — тихо говорит Чан. — Я звоню в больницы, но понимаю, что… скорее всего, он действительно просто ушел и искать его надо в более… ммм… веселом месте. — Он бы так не поступил. — Почему нет? — Это не хорошо. Более того, это просто ужасно. Он не поставил бы Джисона под такой удар, не стал бы изводить Феликса. Он мог бы уйти, демонстративно хлопнув дверью и всем сообщив, куда именно идет и что именно будет делать, как именно развлекаться, но этот молчаливый побег… Это слишком плохой поступок, нечестный. — Все мы поступаем нечестно, Чанбин, — Чан жмет плечами, а Чанбин косится на него с подозрением, а потом разочарованно качает головой. Джисону предлагают пойти в комнату полежать, но он не может уйти, поэтому сидит вместе со всеми, прикованный к креслу, в ожидании, что услышит шум двигателя со двора, а потом и грохот в прихожей, когда Хенджин, заходя в дом, привычно что-нибудь уронит. Часы пробивают полночь в гробовой тишине, а Джисона вновь скручивает спазмами, и он не знает причину, и просто давит стоны и наблюдает за Феликсом. Тот не переставал звонить, писать и отправлять голосовые. Не прервался ни на секунду в последние пару часов, и Джисон чувствует себя все хуже и хуже, глядя на него. Он чувствует чужое отчаяние, чувствует, как волна страха и беспомощности затопляет его альфу. Как бы он ни был силен, он не знает, что делать. Не знает, куда идти, где искать Хенджина. Джисон не знает, были ли у них с Феликсом какие-то особые места, он даже толком не знает, где и как они познакомились. Феликс рассказывал, но Джисон, пребывая в ярости, почти ничего не слушал. Он не хотел знать. Он хотел, чтобы Хенджин просто исчез, растворился, как и не бывало, а сейчас… — Желания исполняются, — истерично хихикает Джисон, а Чанбин хмуро заставляет его посмотреть себе в глаза. — Тебе бы прилечь. Выглядишь дерьмово. — Спасибо за прямоту, хен. Я и чувствую себя как дерьмо. — Надо идти спать, — твердо говорит Минхо, — ночные бдения не помогут. Если вернется — мы услышим, если нет, то смысла сидеть тут нет никакого. Завтра тоже важный день. — Кому это интересно? — грубовато отвечает Феликс и просто бессильно шипит на разрядившийся телефон. — Но жизнь на этом не заканчивается. Если сесть и застыть как статуя, то можно сойти с ума. Нужно продолжать хотя бы немного придавать своей жизни иллюзию нормальности. Что-то делать, куда-то ходить. Сейчас вот самое время пойти поспать. — Я не хочу, — вяло сообщает Джисон. — Я тоже не хочу, но это надо. Лечь и приказать себе уснуть. — Кто-то должен остаться, — Чанбин выпрямляется на месте, — Сынмин или Чан точно, чтобы быть за главных, и в случае чего… — Ну в свете последних событий, Сынмин ведь не так уж от остальных теперь отличается, — пожимает плечами Минхо, — и раз уж он теперь самый обычный член стаи и подчиняется Чану, как и все, то… — Что ты имеешь в виду? — вскидывается на месте Чанбин, выпуская Джисона из захвата, но чужой ответ тонет в тихом гудящем опасном рыке. Джисон не услышал ни шум мотора, ни скрип открываемой двери. Он ничего не услышал, зато он видит темную фигуру, входящую в гостиную и останавливающуюся в пятне света. И Феликс рычит так оглушительно, что Хенджин с болезненным стоном прикрывает уши. Его колени трясутся, и он оступается, чуть не падая от давления альфы. У Джисона тоже закладывает уши и жжет глаза. Он задыхается от ужаса, от облегчения, от злости, от понимания, что то, что Хенджин вернулся, привносит спокойствие в эту ситуацию лишь на секунду. Потому что теперь они должны разбираться, почему он уходил. — Где ты был?! — орет Джисон, вскакивая с места, подлетая к нему, хватая за ворот и нещадно тряся, — где ты был, Хенджин? Как ты посмел? Что ты… Джисон узнает Хенджина по запаху, но не узнает, глядя в его лицо. Нет больше длинных волос, нет мягких черт лица. На голове у Хенджина короткий светлый ежик, а глаза, не скрытые ни челкой, ни плавными локонами, кажутся хищными, а лицо грубым. — Я… — голос Хенджина просел, будто он очень долго молчал, — это неважно, на самом деле. Просто уезжал на время. Я решил, что лучше дам вам побыть вдвоем. Это было моим подарком для тебя. Целый день с Феликсом. Только вдвоем. Как будто меня не существует. — Что?! — их голоса звучат так по-разному, но спрашивают они, все как один, одно и то же. Чан, появившийся из коридора и слышавший последнюю фразу Хенджина, застывает на месте, а потом качается вперед и подходит ближе. Он оглядывает Хенджина с ног до головы, будто пытаясь понять, есть на нем повреждения, втягивает носом воздух, кивает сам себе, будто признавая, что все в порядке. — Ты с ума сошел? — вдруг взрывается и гаркает Минхо, — мы все тут чуть не поседели! А это был подарок такой, оказывается?! Вопли и шум вмиг достигают своего предела, но обрываются, когда Чан тихо, почти шепотом выдыхает: — Я просто… не хочу в это вмешиваться, — Чан сжимает зубы так, что играют желваки, — разберись с этим сам, Ликс. Он разворачивается и уходит, уводя за собой Чонина, и Чанбин провожает его нечитаемым взглядом, а потом ловит за локоть Минхо. — Пошли. Они сами разберутся. А нам с тобой надо поговорить. Что ты там имел в виду, когда сказал, что Сынмин… Они тоже уходят, и их слова тонут в полумраке коридора. Джисон остается наедине с Феликсом и Хенджином, а еще с Сынмином, и тот переминается с ноги на ногу, явно не зная, что с ними всеми делать. — Мне уйти? Я могу остаться, но мне кажется, что вам бы поговорить. Без лишних глаз. — Хенджин, — будто не слыша его, шипит Джисон, — где ты был? Что это за блядский подарок такой? — Я снял номер в гостинице. Просидел все время там. — А еще ходил по салонам и наверняка хихикал, когда представлял, как мы тут все бегаем и в панике обзваниваем морги вместо того, чтобы веселиться и праздновать. — Нет. Я купил машинку и сам побрился… что? Морги? Хенджин удивленно моргает. Феликс склоняет голову набок, разглядывая его и стоя чуть сзади. Джисон набирает в легкие воздух, чтобы заорать. Сынмин медленно аккуратно пятится назад, чтобы как можно незаметнее улизнуть. — Морги, Хван Хенджин, морги! Мы думали, что с тобой что-то случилось! Я думал, что ты умер, идиот! — орет Джисон, — как ты посмел такое сотворить! Как ты посмел просто молча исчезнуть? Как ты посмел не отвечать на звонки? Мои, стаи. Твоего альфы? Отвечай мне! Хенджина пробирает крупная дрожь и Феликса за ним тоже. — Я хотел дать вам время наедине, — склонив голову, тараторит Хенджин. Его пальцы трясутся, и запах, который был горьким еще когда он вошел, сейчас просто разъедает глаза, — не хотел отвлекать. Я думал, что ты обрадуешься, что я уехал, и не вспомнишь обо мне до вечера. Что я приду за полночь и, или присоединюсь к веселью, или тихо пойду к себе. Незамеченным. — Как интересно. А мы вот думали, что с тобой что-то случилось. С чего бы вдруг, да? Ты ведь всего-то не ответил ни на один из сотен звонков и смс! — Но зачем вы думали обо мне? — в голосе Хенджина настоящее непонимание, — в обычные дни, если я не рядом, ты можешь не звонить и не писать часами. Днями. Я как-то уезжал к родителям, и ты не позвонил мне ни разу. За неделю. Только написал один раз, чтобы я тебе за мороженным заехал. Ты просто забыл, что я в отъезде и отправил смс, не подумав. И ничего не написал после, когда понял, что я не отвечаю и что с мороженным на пороге твоей комнаты не появлюсь. Я и сейчас не думал, что тебя заинтересует, где я. — Это мой день рождения, — в отчаянии шепчет Джисон, потому что и правда не понимает. А еще даже не может вспомнить ситуацию, про которую говорит Хенджин, — но ведь Феликс звонил тебе. Буквально, оборвал твой телефон. Почему ты… — Я не понимал, зачем Феликс ищет меня. Я не хотел, чтобы он отвлекался на меня в твой день. Джисон молчит и вдруг очень ясно понимает. Это не стеб и не издевательство, Хенджин и правда думал, что так будет лучше. Он и правда считал, что молча уехать и молча приехать — это именно то, что ему, Джисону, нужно в этот день. Создать иллюзию, будто Хенджина никогда и не было. Только отчего тогда все тело Джисона будто сквозь мясорубку прокрутили? Почему ему было так больно? — Идите спать, — вдруг твердо говорит впервые нарушивший молчание Феликс. — Но… Какой спать? Как я могу уснуть, когда я пережил такое? Да я вообще теперь никогда… — Нам надо поспать, — безапелляционно заявляет Феликс, а Хенджин молча разворачивается и, не поднимая головы, идет наверх, очевидно, в свою комнату. Джисон собирается пойти следом, но вдруг останавливается, понимая, что Феликс, вероятно, не разрешит ему пойти в комнату Хенджина. — Не ходи за ним, — действительно говорит Феликс, а Джисон кривится. А потом вдруг оседает на пол, обхватывает себя руками и беззвучно рыдает. — Мне больно, Ликс, мне так больно. Почему мне больно? Это невыносимо, это невозможно вытерпеть, я понимаю, что ты думаешь, что я стану ругаться, но мне нужно хотя бы рядом с ним пару часов постоять. Чтобы понять, что этот идиот в порядке, что он, блять, просто живой. Я… я… Джисон задыхается, а Феликс присаживается перед ним на колени и мягко обнимает, баюкая, и гладя по волосам. — Знаю. Я чувствую то же самое. Но нам всем нужно пространство. Хенджину в первую очередь. Он запер сам себя в номере отеля и просидел там целый день, тихо, молча, видя десятки, а возможно, и сотни пропущенных звонков и смс и стоически на них не отвечая. Он мог выключить телефон, но не выключил. Возможно, он прочитал и прослушал все, что мы ему прислали. Ему больно, как и нам, но нам всем надо выдохнуть. Просто поспать. — Но зачем он это сделал? Кто его просил? Кто заставил его сидеть взаперти, кто заставил его нас мучать. Он мучал меня этим, Ликс. Он своим поступком меня мучал. Может быть, не с самого утра, но я все время ощущал это беспокойство, и последние часы чувство, которое я испытал, было просто невыносимым. Зачем он меня так мучал? — Он наверняка хотел вовсе не этого. — Но он ведь тоже это чувствует! Я чувствую его, а он меня. И я вижу, что ты чувствуешь его, а он тебя. Это из-за метки, которую ты мне оставил, или из-за метки, которую я оставил ему? Я не знаю, но что-то между нами… Ликс, что между нами творится? Почему мы начинаем сходить с ума? — Я не знаю, Джисон-и, я больше ничего не знаю. — Тогда не отходи от меня. — Нам надо поспать. Раздельно. — Нет! Прошу тебя, хоть ты останься со мной. Умоляю, Ликс, я не хочу оставаться один. После всего, что случилось сегодня, последнее, что мне нужно — это остаться в одиночестве. Прошу тебя, я… Джисон вдруг взвизгивает и хватается за сердце. Он часто дышит, вращает глазами, а потом закрывает руками лицо и стонет в голос. — Он зовет меня, я чувствую. Чертов Хван Хенджин касается своей метки и зовет меня. Он плачет, Ликс. Он плачет прямо сейчас. — Я знаю. Я тоже ощущаю этот зов. — И мы что, мы не пойдем, да? Джисон вдруг чувствует апатию и безвыходность. Он не посмеет перечить своему альфе, не посмеет идти наперекор. Феликс лишь дважды проявлял почти жестокую твердость, лишь дважды принимал решения, которые ощущались, как настоящие приказы. Первый, когда он привел Хенджина и сказал, что тот останется. Второй — сейчас, когда он говорит, что Джисон не может пойти в комнату Хенджина, чтобы хотя бы просто обнять его, почуять запах, убедиться, что хотя бы внешне с ними всеми все в порядке. Джисон поднимает на Феликса заплаканные глаза, а тот хочет поступить правильно, хочет принять адекватное решение, но он просто больше не знает, как правильно. — Если ты правда хочешь… Джисон всегда чувствует своего альфу. И сейчас он чувствует, как что-то ломается и в Феликсе тоже. Он не в порядке. Они не в порядке. Но Джисон подскакивает на ноги, хватает Феликса за руку и тянет за собой наверх. Завтра утром для них полноценно наступит новый день, и Джисон вероятно раздерет Хенджина на миллион меленьких глупых хорьков, но сейчас… он просто хочет быть рядом и знать, что тот в порядке.

***