Рождество для влюблённых и не очень

Осаму облегчённо выдыхает, когда сканер заканчивает считывать его лицо, и стеклянная дверца паспортного контроля гостеприимно распахивается. Идея провести праздники в тюрьме за мошенничество с документами, хоть и соблазнительна («Одиночную камеру, пожалуйста! Адвоката? Нет, спасибо, я просто вздремну»), но с термальными источниками не сравнится. У него так давно не было отпуска… Настоящего, а не уныло тянущихся дней во время выездных игр Сакусы, когда бездействие ощущается простоем, и череп скребёт изнутри червь токсичной продуктивности: «Ты тратишь свою жизнь впустую, Саму». Такой отдых всегда казался ему незаслуженным и… Ладно, не то чтобы он заслужил этот отпуск. Но его заслужил Ацуму, за каким-то хером выиграв то дебильное шоу. А начиная с сегодняшнего утра (сканер в аэропорту не даст соврать) Цуму — это Саму, и наоборот. И роль безответственного импульсивного придурка… освежает, что тут сказать. Осаму проверяет телефон, убеждаясь в том, что у Ацуму всё идёт гладко, и подходит к табло вылетов, проверяя выход на посадку. С Алисой Цуму договорился встретиться уже в самолёте: наверняка модель напрягает лишнее внимание, и к трапу она подъедет на каком-нибудь лимузине… Так ведь делают? Саму не имеет ни малейшего понятия. Он поправляет лёгкую спортивную сумку на плече и идёт к свои гейтам. Когда первыми в самолёт приглашают пассажиров бизнес-класса, живот щекочет странная радость. Детская? Возможно, если это очень, очень злой ребёнок. Скорее всего демон. Саму невольно вспоминает «Омен: первое знамение» — ужастик, который он смотрел на днях, чтобы расслабиться перед сном, — и мысленно проходится по списку фильмов, который вчера составил специально для своего неожиданного отпуска. О, какие славные деньки его ждут: завтрак со шведским столом, онсэн и сауна, обед с доставкой в номер, сон до ужина, ещё немного горячих источников, неспешный поход в ресторан, марафон хорроров в гигантской кровати, в одном халате, с баночкой пива из мини-бара… И никаких терзаний совести. Никакой готовки. И главное — никаких, блять, омлетов. Осаму сладко потягивается, располагаясь в первом ряду бизнес-класса — лучшие места в салоне, спасибо ассистентам продюсера, наверное. Он с наслаждением вытягивает длинные ноги, разминает шею, щёлкая суставами, поправляет подушку, заботливо оставленную на сидении, и вскрывает упаковку с маской для сна: даже если заснуть не выйдет, так хотя бы не придётся разговаривать с Алисой Хайбой. Нет, Саму ничего не имеет против неё, совсем даже наоборот: она нравится ему достаточно, чтобы милостиво освободить её от бремени пустой болтовни в самолёте. Наверняка она с ужасом глядела в зеркало этим утром, крепясь и мужаясь перед тяжким испытанием — перелётом с Ацуму Мией, физически не способным держать свой рот закрытым. Обнаружив своего соседа мирно спящим, она возрадуется и, быть может, даже уверует бога. Саму бы уверовал. Однако, увы. Если бог и существует, то он явно ненавидит Осаму. Стал бы он иначе связывать его жизнь с самым невыносимым человеком в истории человеческой невыносимости? Саму так не думает. Он уже натягивает маску на лицо, как… — Вы креслом ошиблись, — говорит парню, который невозмутимо устраивается рядом. — Сюда сейчас девушка придёт. — Не придёт, — сообщает незнакомец, окидывая Саму изучающим взглядом. Осаму чуть подбирается, посылая ему такой же взгляд в ответ. Парень выглядит знакомо, но Саму понятия не имеет, где мог его видеть. Точно не в Кобе. На тупом шоу Цуму? Вроде нет, но… Что-то похожее. Таких людей не встречаешь на улице, нет, от простых смертных их обычно отделяет экран: слишком они вылизанные, глянцевые, неестественно красивые. Чисто объективно. Не то чтобы Саму приценивался к нему, вовсе нет. Он не гей. Это Ацуму гей — первый застолбил. Нельзя быть близнецами-геями, это слишком подозрительно. Правительство начнёт задавать вопросы. Их родителей позовут на ток-шоу: «Как вы умудрились-то, а?» «Чем вы их, простите, кормили?» Сплошным ГМО, видимо. — Ты, типа, ассистент Алисы? — пробует Саму, приподнимаясь и оглядывая соседние ряды. Девушка вполне могла взять с собой помощника и отдать его на растерзание Цуму вместо себя. Саму не стал бы её за это винить. Губы незнакомца растягиваются в неприятной ухмылке. — В жизни ты ещё тупее, чем казался на экране, — говорит он. Саму уж было вскидывается, но вспоминает, что оскорбление адресовано Цуму, и, подумав, безразлично пожимает плечами. Спорить кажется бесполезным и не особо справедливым: он согласен с каждым словом. — А ты на экране казалась… женственнее, — отвечает Саму, красноречиво опуская взгляд с плоской груди парня на его пах, и… Блять. Он же Цуму. Он был на этом шоу. — И в живую тоже. Казалась. Незнакомца явно не впечатляет его находчивость в кризисных ситуациях. Он поднимает бровь. Потом вздыхает. Потом убирает со лба волосы. Всё это неторопливо, лениво, будто делает Саму одолжение показательным выступлением. Наконец, он представляется: — Суна Ринтаро, — будто это должно Осаму что-то сказать. Заметив недоумение на чужом лице, Суна раздражённо дёргает головой: — Актёр? — А-а-а, — тянет Саму, наконец-то вспомнив. — «Резня на куклозаводе 2»! Ты играл оператора станка по насадке голов! Точно. Суна медленно, угрожающе моргает. — Ты знаешь меня по этому фильму? — Ты снимался где-то ещё? — Я… — Суна открывает рот. Закрывает его. — Можно и так сказать. Осаму хмыкает и достаёт телефон, чтобы проверить его фильмографию, пока стюардессы не попросили отключить мобильную связь. Пробежавшись глазами по длинному списку, он присвистывает. Похоже, Суна Ринтаро довольно успешен, но названия его проектов Осаму мало знакомы. О каких-то из фильмах он слышал, видел афиши… — Ясно, — хмыкает он. — Что? — щурится Суна. — Ничего, просто… Такое не в моём вкусе. — Какое такое? — Сопливое? Без обид, — жмёт плечами Осаму. — Ну что ты, — цедит Суна, постукивая пальцами по подлокотнику. Они у него тонкие, изящные. Ногти ухоженные. Только на большом пальце содран заусенец — взгляд цепляется за единственное несовершенство, которое странным образом успокаивает. Заземляет. — Кого вообще может обидеть сравнение с соплями? Особенно, от такого утончённого ценителя кино, как ты. — Эй, «Резня на куклозаводе 2» — классный фильм. — Это дешёвый трэш. — Ты в нём снимался. — Я только начинал карьеру, и… Эм, деньги? — фыркает Ринтаро. — А вот тебе не платили за просмотр. Как раз наоборот, это ты… — Не, я спиратил, — признаётся Саму и на всякий случай добавляет снова: — Без обид. — Ну заебись. Ругательство режет слух, и Осаму невольно усмехается: почему-то он не ожидал от Суны такого. Есть что-то приятное в трещинах на идеальном фарфоре, в этом тихом хрусте: так корочка крем-брюле надламывается под ложкой, если его правильно приготовить. Саму умеет. Вот только Сакуса скорее бейсбольный мяч попросит запечь, чем съест десерт: калорий меньше. — Так а где Алиса? — уточняет Осаму, когда становится очевидным, что объяснять что-то самостоятельно Суна не собирается. — Снимается в «Резне на куклозаводе 5», — закатывает глаза он. — Жестокая ложь, — вздыхает Саму. — Лавочку прикрыли, когда четвёртый фильм провалился в прокате. — Удивительно, почему. — Сам в шоке. Но, правда, где она? — Я вместо неё. Мы друзья, — Суна небрежно застёгивает ремень безопасности и стягивает с ног ботинки, переобуваясь в одноразовые тапочки: ах, чудеса бизнес-класса. Он наверняка привык к такому, но юный антихрист внутри Саму злорадно посмеивается, представляя мучения жалких нищебродов в экономе. Придушить бы этого антихриста, пока слишком не зазнался. — Она уговорила меня подменить её, потому что не хотела играть в счастливую парочку с, цитирую, «самым гейским геем на свете». — Я не… — Саму вовремя прикусывает язык, поправляясь: — …думал, что она заметила. Погоди… То есть, ты тоже гей? Алиса решила свести тебя с Ацу… мной? Господи, что ж ты ей такого сделал? — А твоя самооценка ниже, чем казалась на экране, — Суна усмехается, передразнивая их шутку. Нет, стоп, нет у них никаких общих шуток. У них вообще ничего общего, кроме ряда в самолёте. — Сжалась от холода, — отзывается Осаму. — Вырастет, если немножко надрочить. Эго, в смысле. — Ха. Ха, — закатывает глаза Ринтаро, но всё же улыбается. — Ладно, последний вопрос — и я вздремну, — объявляет Саму, надвигая маску для сна на лоб. — Ты нахера согласился-то? — А-а, переходим к надрачиванию? Веки Суны томно опускаются, и к раздражению в его взгляде примешивается лукавство. Он ведёт большим пальцем по нижней губе, и Осаму не может оторвать взгляд от содранной кожицы у ногтя. Если бы он действительно был Цуму — и геем, — это возбудило бы его. Но он не Цуму. Хотя, если верить сканеру в аэропорту… Если верить жару в низу живота и заинтересованно дёрнувшемуся члену. Нет. Нет, нет, нет, пора выходить из роли. Это не он тут актёр. — Что? — Осаму трясёт головой, возвращаясь к надрачива… Диалогу. О чём они там говорили? — Ну, очевидно, ты напрашиваешься на комплимент, — так и не дождавшись реакции, Ринтаро вздыхает. — Вот это всё, — он обводит жестом тело Саму, — секси. На три дня я готов закрыть глаза на остальные твои недостатки. — Вроде моей личности? — Именно. Без обид, — мстительно добавляет Суна. — Вообще никаких, я от неё тоже не в восторге. Осаму тянет маску вниз, на глаза, и складывает руки на груди, сползая по креслу в более удобную для сна позу. Стюардесса что-то тараторит о спасательных жилетах, кислородных масках и запасных выходах, и Саму гадает, не поздно ли воспользоваться одним из них. Цуму, как обычно, его подставил, но… Но одержимый демоном ребёнок в груди Саму надрывается от смеха при мысли о том, как брат будет рвать на себе волосы, когда обо всём узнает. О, Цуму никогда не отдал бы ему билеты, если бы был в курсе планов Алисы. И это Саму бы скучал в гостевом домике Сакусы, пока Ацуму… Фу. Он наверняка бы уже лизался со смазливым актёром в туалетной кабинке самолёта. Одно удовольствие от лишения брата его влажной мечты стоит того, чтобы потерпеть весь этот фарс три дня. Горячие источники и шведский стол — приятный бонус. А что касается Суны Ринтаро… Ничего его не касается. Кроме колена Саму, но только потому что они сидят слишком близко, и оба высокие, и… Осаму чуть сдвигает ногу, ёрзая в кресле. И он ни за что не скажет — даже под пытками, даже с приставленным к голове пистолетом, даже за плитой с ебучим омлетом… Ни за что никому не скажет, в какую сторону он свою ногу сдвигает.