Рождество для влюблённых и не очень

Осаму приходится стащить его с кровати за голень, чтобы разбудить в половину шестого утра. Половину. Шестого. Цуму и сам не привык долго спать: карьера в спорте приучила его к какой-никакой дисциплине, но… Полшестого? Серьёзно? Сонно кутаясь в парку на пороге гостевого домика, он прощается с братом, которого уже ждёт такси до аэропорта. Смотрит на вялый, ленивый снег, падающий на землю и тут же тающий. На Токийский залив вдалеке — чёрное пятно под тяжёлым утренним небом, таким тёмным зимой… Цуму любит зиму — конечно, любит. Стал бы он сноубордистом иначе? Но он с радостью поменял бы порядок вещей и продлил бы зимний солнечный день, сократив летний. Ничто не сравнится с хрустальной ясностью морозного полудня на вершине склона, когда негреющие лучи заставляют щуриться даже сквозь очки, а снег сверкает льдистой корочкой, обещая скорость, вызов. Он протяжно зевает, натягивая ботинки, и идёт к особняку. Вчера ночью Саму показал ему кухню, так что теперь он находит её без труда. В доме тихо и темно, только шуршит где-то на втором этаже вода: Сакуса, видимо, уже встал и пошёл в душ. Но, если верить брату, он не спустится на кухню раньше пятнадцати минут седьмого, потому что от человека в нём только… А что в нём вообще от человека? Судя по его игровой статистике, мячи он отбивает с машинной точностью. Внешность? Явно нет: люди так не выглядят. Даже родинки его — единственный изъян на идеально симметричном лице — скорее напоминают заводской брак или торговую марку. На всех видео, за исключением рекламных съёмок и записей игр, он носит маску, будто боится, что иначе люди заметят, как неестественно движутся его губы — в рассинхрон со словами, как в плохом дубляже. Цуму зевает в локоть и достаёт из холодильника продукты. Один омлет. Ничего сложного. Саму подробнейшим образом расписал ему рецепт: только безрукий слепой немощь (или избалованный бейсболист) не справится с такой элементарной задачей. Он нарезает репчатый лук, брокколи и сладкий перец, поджаривает их, добавляя помидоры. Взбивает яйца с соевым соусом, мирином, сахаром и солью. Выливает на сковороду, сматывая первый слой палочками, повторяет снова и снова, высыпая туда овощи. Финальный штрих — базилик и укроп. Всё свернуть, выложить на тарелку и… — Bon appétit, — улыбается он сам себе и ставит свой шедевр на барную стойку. Сложная часть позади. Дальше — отступление. «Поставь тарелку и уходи в гостевой дом», — звучит в его голове голос Саму. С лестницы доносятся шаги. «Поставь тарелку. И уходи». Но это ведь скорее рекомендация, а не чёткий приказ, так? Фраза довольно-таки расплывчата, её можно трактовать по-разному. Что Саму мог иметь в виду под «уходи в гостевой дом»? Что угодно, правда. Вполне возможно, это значит: «Подожди Сакусу Киёми и взгляни на него одним глазком, когда ещё тебе предоставится такой шанс». Наверняка именно это он и хотел сказать. Разобрать было трудно, у Саму жуткая дикция. В кармане вибрирует телефон. Цуму раздражённо смахивает сообщение от брата: «Омлет подал? ВОЗВРАЩАЙСЯ В ГОСТЕВОЙ ДОМ». «Цуму, я серьёзно». Опечатка, наверное. Да и какая разница? Сакуса уже спускается. Заходит на кухню. На нём скучный чёрный свитер, домашние штаны, строгие тапочки, даже выглядящие неудобно. Он без маски и бейсбольной биты — редкое сочетание, которого Цуму прежде не видел. К сожалению, в живую он ещё красивее, чем на фото. Осознание этого досадой прожигает живот Ацуму. — Доброе утро, — говорит Сакуса, и Цуму следит за его губами. Рассинхрона нет. Странно. — Добрейшее, — соглашается Ацуму, и взгляд Киёми поднимается по его расслабленному телу к лицу. Он хмурится. Твою мать. — Что? — Ничего, просто ты… Ты покрасился? — Нет, у меня всегда был идеальный пепельный блонд, — пожимает плечами Цуму. — Твои волосы жёлтые, — спорит Сакуса. — Игра света? Киёми растерянно моргает, переводя взгляд с омлета на своего повара. — Они были другими вчера, — говорит он. — Может, у тебя дальтонизм за ночь развился? Сакуса хмурится сильнее и достаёт телефон, принимаясь нервно что-то печатать. Спустя полминуты он тяжело сглатывает. — Это может быть симптомом Паркинсона или инсульта. — Да, наверняка оно, — энергично соглашается Цуму. — Мне надо записаться к врачу. И он действительно это делает. Звонит кому-то, назначает приём на самое ближайшее время и… уходит. — Эй! А омлет? — Сдавать кровь надо натощак, — бормочет он, заматываясь в шарф и надевая маску. Ацуму провожает взглядом его спину. Телефон продолжает надрываться в кармане так усердно, что Цуму сунул бы его в трусы, не будь на другом конце импровизированного вибратора его брат. Саму не терпится узнать, как всё прошло. «Как по маслу», — отвечает Цуму, решая не уточнять, что масло машинное, а капот горит. Омлет он съедает сам: чего добру пропадать?..

***

Бездельничать в гостевом домике Сакусы Киёми оказывается весело… первые минут семь. На восьмую минуту Ацуму начинает скучать, а на девятой проводит черту: это пытка. Он чувствует, как его мышцы атрофируются, а мозг разжижается, тает вместе с липкими, тяжёлыми снежными хлопьями за окном. Ему срочно нужно чем-то заняться, но ни фильмы, ни новостная лента, ни глупые игры в телефоне не в силах удержать его расползающееся внимание дольше, чем на полминуты. Цуму выходит на улицу, разминается. Лепит из слякоти уродского грязевика. Пристаёт к неразговорчивому садовнику Сакусы, стригущему и без того слишком прямоугольные кусты. Чёртов дед ни в какую не поддаётся на его уговоры придать хвойному деревцу под панорамным окном форму поинтереснее, и даже поэтические таланты Цуму не убеждают его попробовать: «Под окошком растёт туя — это туя в форме…» Ещё через час Ацуму решает, что ему недостаточно за это платят (ему вообще не платят, так что он прав вдвойне), и собирается в город. Ему нужно общение: это базовая человеческая потребность. Даже в тюрьмах заключённым разрешают говорить с сокамерниками. Даже в концлагерях можно пофлиртовать с охранником перед расстрелом. Цуму выходит из гостевого домика, мыслями уже меряя шагами украшенные к праздникам залы торгового центра, где каждый консультант будет радоваться его искренней вовлечённости: «Вам что-нибудь подсказать?» Да! Подскажите ему всё. Какой ваш любимый цвет? Где вы планируете встретить старость? Санта Клаус, император Нарухито, пёс Хатико: трахнуть, убить, жениться? Да, этот разговор записывается, хорошенько обдумайте свой ответ, вы же не хотите совершить госизмену? Мысли о цивилизации приподнимают Ацуму настроение, и на подъездную дорожку он выходит, насвистывая «Jingle Bells», вот только… Машина Сакусы въезжает в торжественно распахнутые ворота. Боковое стекло опускается, и Киёми говорит: — Ты не мог приготовить ещё один омлет? Спасибо. Не дождавшись ответа (вот мудак), он закрывает окно и проезжает к гаражу. Ацуму стонет и возвращается к своему рабочему месту, влача за спиной поколенческую травму домохозяек пятидесятых годов. Он даже чувствует привкус асбеста на языке, пока готовит второй омлет за день — уже не так вдохновенно и старательно. — Ну как там твой инсульт? — спрашивает он, небрежно опуская тарелку перед Сакусой. Тот чинно берёт палочки и поднимает на Цуму недоверчивый взгляд. — Моё зрение в полном порядке. — Рождественское чудо! — Ты всё же покрасился. — Думаю, я бы запомнил, — невинно улыбается Ацуму, садясь напротив и укладывая подбородок на сложенные на барную стойку руки. — Может, это ты покрасился? — Что? — кривится Сакуса. — Мои волосы точно такие же, как и всегда. — Нет-нет, что-то изменилось, — Цуму щурится, задумчиво мыча. — О, знаю! Ты постригся? — Нет? — Сделал завивку! — Это естественные кудри. — Ох, Оми-кун, тут нечего стесняться, — торопится успокоить его Ацуму. — Химическая завивка не делает тебя хуже остальных. Уверен, твои фанаты примут тебя любым — даже лысым. Кстати, ты знал, что раннее облысение передаётся мужчинам по материнской линии? Если твоя мать не лысая, то тебе не о чем беспокоиться! Она ведь не лысая? Взгляд Сакусы из подозрительного быстро становится раздражённым. Это… завораживающая трансформация. Его брови сдвигаются сильнее, темнота в радужках густеет, зрачки будто бы становятся глубже. Ацуму невольно подаётся вперёд — и Киёми напряжённо отодвигается. Палочки в его руках вздрагивают. — Моя мать, — цедит он, — не лысая. — Откуда тебе знать? — хмыкает Цуму. — Может, она носит парик. Я бы вот носил на её месте, а то стыдно как-то: мать лучшего бейсболиста Японии, а волос нет. — Как это вообще связано? — Ну, кто-то — не я, ты не подумай, — мог бы решить, что у вас семейный фетиш на гладкие круглые поверхности. Все эти кожаные мячи, биты… О, кстати о битах. Всегда хотел узнать, в бейсболе считается неприличным трогать чужую биту? Типа, знаешь: погладил биту — женись. Сакуса медлит, прежде чем ответить. — Нет?.. — Тогда дашь мне погладить свою большую толстую биту? А я дам тебе погладить свою, — подмигивает Цуму и подвигает тарелку с омлетом ближе к Киёми. — Ты кушай, кушай, пока не остыло. Сакуса послушно приступает к запоздалому завтраку, продолжая буравить Ацуму тревожным взглядом. Он тщательно пережёвывает один кусочек, другой… — Ты изменил рецепт? — Сначала дальтонизм, теперь нарушение вкусового восприятия… С тобой сегодня точно что-то не так. — Это с тобой что-то не так! — возмущается Сакуса, и от первой интенсивной, яркой эмоции от него за всё бесконечное утро в животе Цуму интригующе ворочается что-то тёплое, тягучее. — Почему ты вообще разговариваешь со мной? — Во-о-оу, — тянет Ацуму, вскидывая руки. — А я не могу? Простите, хозяин, ваш покорный бесправный слуга по ошибке прочитал утром конституцию, и все эти умные мысли… Ах, они всколыхнули что-то во мне! Прикажите немедля отодрать меня розгами, чтобы выбить всю эту дурь! — Я… — Сакуса краснеет, и это забавно: его щёки и лоб покрываются неровными пятнами, и Цуму нестерпимо хочется коснуться их. Проверить, так же ли пылают под пальцами, как на вид? — Я не это имел в виду. Просто обычно ты молчишь. Чёртов Саму. Вечно он норовит подставить Ацуму… — Да просто настроение сегодня игривое, — говорит он. — Праздники же на носу. — Дело не только в этом, — Сакуса облизывает губы, и Цуму… Цуму считает, что получается у него плохо. Никуда не годится. Он мог бы показать, провести мастер-класс — провести его прямо по губам Киёми кончиком своего языка. — Ты выглядишь… не так. — Это сексуальное домогательство на рабочем месте! — заявляет Ацуму. — Я не сказал, что ты выглядишь сексуальнее! — Но я выгляжу! Плечи шире, бёдра крепче, идеальный пресс — я всё-таки сноу… Он обрывает себя, резко затыкаясь. — Что? — Лет ит сноу, говорю. Let it snow, let it snow, let it… Ну что, ты доел? Вот и славненько, — он выхватывает из-под палочек Сакусы тарелку и выбрасывает остатки омлета в мусорку, включая воду в мойке — посильнее, пошумнее. Приходится перекрикивать шуршащую воду: — Ты же уезжаешь на какую-то игру, да? Счастливого пути, увидимся двадцать шестого декабря! Пока! Он наскоро вытирает руки полотенцем, посылает через плечо воздушный поцелуй и убегает в гостевой домик. Фух. Чуть не спалился.