Side stories

Мой поцелуй был гранатом, отверстым и темным, твой рот был бумажной розой Он не ожидал её встретить после завершения «смертельной миграции». Когда буквально недавно чуть не был убит Чосо и Юки Цукумо, заставившей применить те тузы в рукаве, кои раньше Кендзяку ни разу ещё ни с кем не использовал. Он радовался в который раз своей дальновидности в плане приобретения техники Каори Итадори и когдатошним овладением освободившегося «центра» её уже потерявшего на тот момент прежнюю личность тела. Скопированная техника позволила ему выжить. Однако же когда дело касалось противника, умевшего предсказывать все твои действия…ни одна из способностей не казалась тогда полезной. Более всего его расстраивало, что он столкнулся в этот раз с дочерью, окончательно перешедшей на сторону врага. Но…в какой-то мере это было даже предсказуемо. Стоя среди разрушенного окружения, Кендзяку заложил по привычке руки за спину и сказал. — Решила все-таки помочь врагу от меня избавиться?.. — Его-не-его карие глаза скользнули по кинжалу, находившемуся у неё в руке, прежде чем взгляд спокойно вернулся к озлобленному, напряженному лицу дочери. Кендзяку произнёс последующее обращение не сильно громко, но в представлении Хацу будто бы оглушительно и чётко. — Хацумомо. Хацу выпрямилась. Дрожь в теле стихла. Он знал и видел — дочь не боялась его вовсе. Скорее, того, что ей предстояло сделать. Либо помочь сделать другим. — Я передала примерный расклад иным шаманам, что ты хочешь в дальнейшем устроить. — Хацу ответила ему ровно. Похоже очень на него самого, когда он переходил от «забавной» манеры общения, связанной с поведением прошлого хозяина занимаемого им тела, к той, что была близка ему самому в мгновения серьёзности. В такие моменты…он особенно отчётливо видел, что она была его плоть, кровь и его дочь. — Так что если я с тобой не расправлюсь… Она отвела ногу в сторону, проведя стопой полукруговым движением по земле, сдвигая оставшиеся пыль и пепел от недавно проходивших здесь боев; готовая в любой момент «спустить» внутреннюю тетиву напряжения в своём теле и, рванув к нему, накинуться. — То это всё равно сделают другие, — закончила она за саму же себя, и зрачки в её глазах очень хорошо ему знакомо сузились до будто кошачьих. Кендзяку понимал, что если попытается защититься, едва ли Хацумомо даст ему это сделать. Тем не менее, когда она набросилась на него, приобретенные навыки Гето в физической борьбе, а также те, что Кендзяку впитал вместе с телом Норитоши Камо, пошли вовремя в ход. Будучи даже в очень ослабленном состоянии, Кендзяку отбивал удар за ударом дочери, пока не начал их пропускать — у Хацумомо была очень острая и точная манера борьбы с близкой дистанции. Она попросту ему не дарила возможности для передышки. И если он первое время ей не уступал, то позже древний шаман получал всё больше урона. Попадать по дочери у него не получалось — она уходила от его ответных физических приёмов, умудряясь «предсказывать» и использование шаманских техник. На пять минут он был всецело в её власти, пока просчитанное при помощи её техники время не закончится. Параллельно они общались больше глазами, чем говорили громко вслух. У них подобное происходило ещё с её детства — Минато, порой, жутко ревновала из-за этой разделяемой между отцом и дочерью особенности, потому что чувствовала себя будто исключенной из их внутреннего круга. Будто она вечно была третьей лишней. Минато…да уж, в его представлении она была по-настоящему несчастной женщиной. Срывавшаяся на него, потому что не могла получить от Кендзяку именно ту любовь, которую ей самой хотелось (и какую она и до него ни в ком ни разу не нашла); она стыдливо куталась в броню язвительности, едкости и насмешливости рядом с ним, буквально через небольшой промежуток времени после их ссор приходя за новой порцией «утешения» вновь к нему же. Ведь им двоим, повязанным цепью предложенного древним шаманом ей эксперимента, некуда было друг от друга более деваться аж на целых 16 лет. Он не любил её. Даже когда она была беременна, не любил, пускай и заботился о её здоровье, больше при том беспокоясь о состоянии плода внутри неё. К кому он был привязан с самых первых дней зачатия…так это к Хацумомо. Ещё задолго до её рождения он чувствовал, что она будет особенной. Дело ли было в том, что она была рождена иначе, чем Чосо и его более проклятоподобные братья? Тот же Юджи и вовсе буквально был выношен внутри тела Каори, когда Кендзяку его занимал во время своего отъезда от Мины и Хацу на целый год, но даже его рождение и подготовка к тому не произвели и доли похожего эффекта, какое произвело случившееся «до» зачатие Хацумомо; древний шаман не находил тому объяснения, и поэтому его это интриговало сильнее всего (быть может, потому что на тот момент она обещала стать его последним творением из всех? Лучшим из лучших, как он в те годы думал. Не будущий сосуд для Сукуны и не дикий эксперимент со смешиванием крови проклятий и обычной не шаманской, а дитя, похожее на него если не внешне, то частично внутренне — да. Заделанное впервые естественно классическим способом, предполагавшимся между мужчиной и женщиной, когда мужчиной был он): пленившая его сердце отцовская нежность, зародившаяся вместе с ней, закрепилась в нем окончательно с той секунды, когда он взял Хацу, будучи закутанной в полотенце, на руки. Она въелась в него, подобно второй коже, пропитала его всего и пронеслась до сегодняшнего злосчастного дня в нём истинной любовью, которую Кендзяку ни к кому ранее не испытывал. Он любил всего раз за все свои жизни и то, лишь свою же собственнуюсвою дочь, с которой он возился ещё до того, как она вообще появилась на свет. Которую он учил, в которую вкладывал столько от себя, что какая-то его часть в ней так и осталась (и не только на чисто генетическом уровне). Пускай и меньшая, чем вложенная в неё Минато. Она нивелировала эффект его усердий. Эта женщина на непрекращающейся основе хотела отобрать его девочку у него. Она вечно твердила, что Хацу была её дочь. Её! И он не имел права у неё ту забирать. Итогом стало то, что ему попросту пришлось убрать Мину с дороги, когда день отъезда его и дочери к семейству Камо наступил… Хотел ли он её убивать? В моменты, когда она настойчиво ругалась с ним на предмет того, с кем Хацумомо потом останется, да. Очень хотел. Но он сносил все её выходки ради дочери, — чтобы не убирать важную ячейку взросления из её детских лет в лице матери, которую он полноценно бы всё равно Хацумомо не заменил, — делая поблажку на невыносимо стервозный характер жены, касавшийся всего и всех…кроме самой Хацу. Вот у кого Минато смогла получить именно ту любовь, которую хотела. Она дарила её полностью Хацумомо без остатка. И когда дочь начала отдавать матери ту же в ответ, древний шаман уже тогда сделал для себя правильные выводы, что ничем хорошим для будущих планов это не закончится. Со временем Хацу стала похожа на лучшую версию, которой когда-то, в возможной перспективе, могла стать её мать. Но так ни для кого и не стала, передав всё любимой дочери, а от остальных хорошее в себе сокрыв. Последние годы перед убийством Мина даже с ним особо не спала. Она проводила всё своё свободное от работы время с Хацумомо, буквально не отходя от неё денно и нощно. Как будто предчувствовала, что фиктивный муж скоро эту возможность у неё заберёт. Боги его покарали, как Мина ему и обещала. Она не верила сама в Богов, о нет, но нередко любила его пугать тем, что ему эффектом бумеранга или подпорченной кармой вернётся все то, что он делал. Что ж…впервые на своём веку Кендзяку был солидарен во мнении с не сильно приятной ему (и не шибко умной, по его мнению) женщиной, которую он даже толком не уважал, а больше использовал: Боги и вправду сыграли над ним злую шутку. Ведь они привели его к мёртвому телу бывшего любимого мужчины его же дочери, из-за отношения которого… Он тоже Хацумомо полюбил после уже вовсе не как дочь. Если Боги и есть, они над ним сейчас смеются. Потому что та щемящая, трепещущая нежность не его бьющегося из-за обратной проклятой энергии сердца, смешанная с его отцовским отношением к ней, заставляли его впервые себя чувствовать беспомощным в том, что он не мог контролировать. Только принять, как данность, что теперь будет так. И он более на свою дочь истинно отцовскими глазами и не взглянет… К этому светлому чувству примешались пятна грязи. Но что он хотел для создания вроде себя? Если бы он не занял тело Гето, такой проблемы бы не случилось. Однако сколько было шансов, что именно глаз Сугуру падёт на его чадо? Крайне мало. И только по этой причине Кендзяку был вынужден согласиться, что это выпало наказанием на его голову. Судьбоносным. Когда Хацумомо переваливает его за руку через неё, по подсчету истекают последние две минуты. Кендзяку про себя во время боя за этим следил, как и она тоже. Один из проклятых кинжалов, на котором им не была наложена печать, завис прямо над его лбом. Кендзяку шире распахнул глаза, перехватив лезвие, которое из-за давления тела дочери всё больше ранило бледные пальцы тела Сугуру, рассекая кожу и мышцы, как будто слишком острое перо с чернилами бумагу. Хацумомо нависла над отцом в валетной позиции сверху: его лицо было под её лицом, и потому он сразу же заметил…что она плачет. — Ты ведь не остановишься… — Она словно пыталась сама себя уговорить это сделать. То, что от неё сейчас требовалось. Загнать своего же собственного ослабшего отца, как свинью на убой, в угол, а после — заколоть. Кендзяку не стал врать. Он смотрел на Хацумомо почти с хорошо знакомым ей спокойным и немного благоговейным родительским сочувствием, будто давая ей лишний повод не сомневаться и не отговаривать себя от принятого ею решения. — …нет, милая. — Пальцы его практически специально расслабились. Губы раскрылись, выдавая последующие слова негромче шепота. — Не остановлюсь. — И ты убил стольких людей… — Хацумомо звучала теперь ещё громче, будто старалась перекрыть собственный поток стрекочущих иных в голове мыслей. Голос её едва не срывался, тонко балансируя на грани плача, а рот то и дело раскрывался в шумном, сбившимся от рвущихся наружу эмоций дыхании. —…стольких магов… Даже мою собственную мать! Она покачала порывисто туда-сюда головой, на последнем слове всё-таки несдержанно заговорив более звучно. Новый подступающий комок слез пришлось сглотнуть, отчего последующая её речь выходила сдавленной. Кендзяку неожиданно полностью отпустил лезвие. Хацу, покачнувшаяся всем телом, сильнее уперлась коленями в побитую местами землю, будто испугавшись, что острие вот-вот соскользнет, куда ему и было надо. — …поступай, как считаешь нужным… — Древний шаман после протянул свою правую изрезанную, истекавшую кровью руку, касаясь нежно, почти идентично, как он делал ещё давно, утирая её слезы, когда она была ребенком, бившим периодически коленки у них в японском садике при доме, и провел той чуть ближе к золотисто-рыжему виску. На Хацумомо накатило волной неконтролируемой ностальгии и в то же время… Она с ужасом осознавала, что чувствовала в этих руках ласковость прикосновений Гето, к которой она была уже давно приучена и реагировала соответствующе. Её взяла оторопь, глаза распахнулись шире, параллельно чему пальцы отца выписывали цветастый багряный узор на бледно-розовом заплаканном полотне кожи её правой щеки… Кендз выдохнул совсем едва слышно, и в его глазах она на секунду будто бы уловила блеск сознания Гето. Но было ли это возможно?.. Или это была остаточная реакция занятого отцом тела?.. Она не знала. — Хацумомо. Возможно, дело было в том, что он знал — она не прирежет его. Не сможет этого сделать, как и он не смог бы использовать против неё всю свою силу как в физическом, так и в техническом плане. Потому что она была его любимая дочь. Чосо не просто так часто отмечал, что Хацу у них была истинно папина дочка. Кендзяку её выделял среди них. И это периодически ездило по нервам и вызывало объективную ревность со стороны других его «детей», близко знавших его и взаимодействовавших с ним. Однако когда тем давали хотя бы немного пообщаться с младшей сестрой… Они абсолютно полностью начинали понимать своего отца, и место для любого возможного негативизма пропадало само собой. Чосо особенно её любил. Он знал её куда ближе, чем Эсо и Кечизу, хоть и не имел возможности проводить с Хацу много времени, поскольку, пока он и братья были запечатаны в виде зародышей в колбах, едва ли он мог с ней видеться. Однако Камо при помощи их родства и его развитого самосознания слышал её, как и Хацумомо его тоже (у Эсо и Кечизу это выходило намного хуже...возможно, дело было в том, что чем сильнее была генетическая составляющая, тем лучше сохранялась и воспроизводилась потом в дальнейшем связь. Ведь кроме их троих Хацу остальных «братьев» и «сестёр» не слышала вовсе)...Кендзяку же будто специально держал её подальше от других своих чад, не позволяя с ними даже ментально долго взаимодействовать, словно считая их менее достойными, чем себя, чтобы пребывать длительное время в её обществе. Либо же здесь могло вступать чисто по-родительски ревностное желание и самому проводить побольше минут рядом с ней одному, ведь где-то неподалёку нередко крутилась Минато, любившая встревать по делу и без… «Из-за твоего отъезда на год, кажется, у неё придумались воображаемые друзья. Она по тебе скучает». «Не бойся, Мина», – Кендз усмехнулся тогда, тонко улыбнувшись жене. – «Это всего лишь её братья. Она с ними так поддерживает контакт, пускай и не видит их». Но слова Минато являли собой отчасти правду. Ведь Хацумомо даже с разбавленным ментальным пребыванием братьев в её одинокой детской жизни всё равно по отцу тосковала, когда он периодически уезжал. Как бы то ни было раньше, Чосо и сейчас был привязан к ней. И пока между младшей сестрой и отцом вёлся бой, старший из «картин смерти» был тем самым, кто готов был прийти Хацумомо на подмогу, если у неё не получится справиться с уже подбитым древним шаманом в одиночку. Она просила брата не идти с ней после того, что случилось с Юки и с ним самим… Но Чосо её не послушал. Особенно после тех мгновений утешения и сочувствия, что Хацу накануне ему подарила, прежде чем отправилась по следу отца, увиденном в одном из её видений, спрогнозированных ещё до начала «игры на выбраковку». Чосо же в свою очередь сопроводил незримой тенью сестру до нужной точки, стоило ему хотя бы немного восстановиться, затаившись среди обломков последней колонии, в которой происходило нынешнее сражение. Старший из трёх высвобожденных братьев Камо боялся, что отец всё-таки перетянет её на свою сторону и заставит делать именно то, что ему было нужно. Её способность предсказывать будущее всё ещё была ему полезна. Или же…нет? Учитывая, что его последнее ярое желание породить что-либо в Японии, это был абсолютный хаос, быть может, Хацумомо Кендзяку была теперь без надобности. Ведь она могла бы подарить ему примерную последовательность грядущих событий, в которых отец с недавних пор, кажется, не нуждался. Хацу, сглотнув и уставившись на Кендзяку выразительно карими глазами, ощутила, как его кровь осталась у неё на лице, словно отметив её в который раз и ею же заклеймив. Он усмехнулся. Ещё пару её слезинок оказалось у него на лице. Две из них скатились по его щеке вниз, впитываясь мгновенно в землю. Они долго не проживали вне глаз, умирая едва ли не сразу же после своего «рождения». Как жаль, что сам он давно разучился плакать. Она будто это делала сейчас за них двоих. — …я обязана это сделать. — Хацумомо обхватила дрожащими пальцами посильнее проклятое оружие, доставшееся ей от матери. Мама рассказывала, что то было воплощено когда-то для её бабушки торакоиси в деревне Оисо. Он исполнял желания, если позволял подойти к себе и его погладить. Но на то могли отважиться только самые отчаянные или храбрые души. Её дальней родственницей был возжелан предмет, способный отвести проклятия от неё и её возлюбленного. Ведь именно их отец её бабушки пытался натравить на своё же дитя и её избранника, когда та сбежала из дома вместе со своим любимым из низшего сословия. Кинжал хранился с тех самых пор сначала у бабушки, а потом перешёл, как семейная реликвия, Минато, сберегшей его подальше от чужих глаз. Она верила, что он мог служить и просто в качестве оберега, не подпускавшим всяческую беду к дому, где кинжал находился; так и в нужных руках был способен сработать, как настоящее оружие, если знать, как им воспользоваться. И иметь для этого силы, которых у неё не было. «Быть может, ты найдёшь ему когда-нибудь применение…» Хацумомо буквально слышала голос мамы, чувствовала её прикосновение к своей светло-рыжей голове и ощущала будто под кончиками пальцев холод лакированной деревянной шкатулки, где этот кинжал до сегодняшнего дня хранился. О нем Кендзяку ничего не знал. Но изящная роспись в виде белых цветов и изгибов плюща у самого древка, переходящего следом в лезвие, натолкнули его на мысль, как и энергетика, исходившая от предмета, что он не был обычным. Да и его дочь бы не пошла с обыкновенной «иголкой» против «трехголового мышиного короля». Хацу была чрезмерно ума для допущения такой ошибки. Кендзяку произнёс следом, глядя теперь прямо в её глаза. — Ты знаешь, куда бить. Ну же…сделай это уже поскорее. Она не понимала, проверял ли отец так её на прочность или степень её порушенной им же лояльности к нему, подначивая на его же убийство, либо же это была очередная его испорченная шутка. Изощренное подобие веселья для уставшего и изнывающего от скуки, переходящего из века в век существа. Хацу взялась рычать сквозь зубы, стиснув их едва не до боли, от неожиданно посетившего её чувства беспомощности. Кончик холодного металла завис буквально над его носом. Блеск отразился в тёмно-карих радужках… Пока Хацумомо удерживала равновесие и не выпускала орудие из ладоней, оставался хлипкий шанс уйти отсюда живым. Хотя это было бы иронично и одновременно даже кармически справедливо, как выразилась бы Мина, ему оказаться убитым собственным же любимым ребёнком. — …Зачем тебе все это?.. Раньше ты преследовал цель заставить человечество и мир эволюционировать. Но теперь все, что ты хочешь нести, это просто абсолютный хаос! Кендзяку не мог не позволить губам растянуться в такой пугающе знакомой ей и одновременно вмещавшей уже его истинную натуру, а не только наружный физический облик Гето, улыбке. Заострив внимание на глазах дочери и не разрывая возникший пристальный зрительный контакт, он ответил честно. — …потому что нельзя изведанными способами достичь чего-то большего, чем ты сам, милая. Единственное, чего я смог добиться своими стараниями…это тебя с твоими братьями. И да, ты вышла абсолютно прекрасной… — Он вновь мазанул уже не столь сильно кровившим большим пальцем по её щеке, оглаживая ту по кругу, добавляя после насмешливо с лёгким прищуром. — Но мне этого недостаточно. Он хотел чего-то большего, чем жизнь. И эта жадность…его внутренняя темнота, бездонная пропасть, образовавшаяся из-за вечного информационного голода, естественно, пугала. В такую раз нырнешь, пропадешь окончательно и безвозвратно, так и не достигнув дна. Подобная пустота никогда и ничем до конца не сможет быть заполнена. Он был способен сомкнуть свои вострые зубы на всём этом мире…но всё равно так и не достичь той цели, которую отчаянно преследовал. «Ты не понимаешь этого, потому что ты, Хацумомо, всегда была светлым ребёнком. Это удивительно, как минус твоей матери на мой дал и вправду в твоём лице самый огромный во всех моих жизнях плюс». — …остановись. — Она зажмурилась, понимая, что у неё сильнее забежали слезы по щекам. И сколько бы Хацу ни пыталась жмуриться, не помогало. — Остановись, пока ещё можешь. «Пожалуйста…» — читалось по её глазам, и он бы хотел, как в её детстве, пообещать, что вернётся, как и всегда, когда закатное солнце сменится вечерней луной, принеся с собой в длинных рукавах хаори какой-нибудь нужный ей изящный подарок и сюрприз в новшестве игры его слов (как мама никогда не умела умудренно говорить), но он более так делать не мог. — …даже если я тебе это пообещаю… Ты ведь сама прекрасно знаешь, милая, что это никогда не отменит того, что я уже сделал. «И не лишит тебя желания за это меня наказать», — проскользнуло в его взгляде, отчего Хацумомо стало особенно горько. Ведь он был прав. В который раз по-страшному прав. Хацумомо стоило уже давно себе насильно вбить в голову, что её отец умер (пускай Кендзяку так не думал, ведь он в любом из своих последующих тел всё ещё считал себя её отцом). То, что от него осталось, было лишь небольшой частью, сбегающей из одной оболочки в другую при возникающей необходимости; и оно не являлось в полном понимании им прежним, пыталась уговорить себя она (но ничего из этого убедительнее для неё оттого не звучало). И близость к принятию его «смерти» обозначилась для неё наконец-то сейчас, когда она, придавленная весом нужды в отмщении её матери, всех тех несчастных, не заслуживших такой поистине ужасный конец погибших шаманов и обычных людей, её двух других братьев и пострадавшего в сердечных делах Чосо, с истошным воплем вознесла кинжал выше… И вбила тот рядом с его головой в землю, разрыдавшись окончательно. You get your hands in my head, rearrange all my dreams And now you don't look the same With the moonlight eclipsing your face Did you see too much? How will I fall asleep tonight? There's some things you just can't medicate It's never enough I don't think you understand All the things that you could have had You're reckless in love And I'm not your enemy But I'm not someone you can trust. Он застыл, но даже не дернулся, когда она это сделала. Ведь она оправдала его возложенные на неё ожидания, но не оправдала вовсе своих и чужих — она смогла стать его подспорьем к убийству, но вовсе не им самим. — Ты прекрасна... В своей праведной ярости на меня ты просто великолепна. И когда он в утешение сказал ей эти слова, внутри Хацумомо возникло почти звериное желание перегрызть ему глотку, лишь бы он замолчал. Лишь бы не слышать этих отравляющих её нутро слов, оседающих где-то глубоко внутри на подкорках мозга, души и сердца. Запевших в узости её вен многоголосым хором, состоявших на большую часть из его голосов. А не материнских. Ведь когда дело касалось насилия, в ней и вправду просыпалась та самая часть, которая досталась Хацумомо от её отца. Хацумомо в по-настоящему почти детской беспомощности смущённо рыкнула на него. — Помолчи…я прошу тебя, закрой сейчас свой рот! И Кендзяку… неожиданно исполнил её просьбу даже без оговорок. Разве что…не тем самым способом, каким она, по видимому, желала. И уж точно не тем, который она могла ожидать. Он надавил на затылок дочери и, склонив ту над собой, поцеловал её, прильнув изучающе, а затем жадно к раскрывшемуся в удивленном, иступленно шокированном выдохе рту. Вот тогда-то он и провёл окончательно между ними алую бугристую черту. Параллельно он думал, что их пять минут уже давно истекли. Тем не менее, даже при понимании, что она уже не знала, какое бесчинство он мог выкинуть против неё… Кендзяку не стал пользоваться возникшим пробелом в предсказаниях и слабостью дочери. Нет-нет. Вместо этого он разоружил её совсем иначе. В тот день он, как отец, и вправду для неё умер. И в то же время в изощрённом понимании поступил с ней истинно, как должен был сделать родитель — убил себя в её глазах сам, не взваливая эту непосильную ношу на её уже многое повидавшие плечи. Ведь так отцы не целуют своих детей. Так делают любящие мужчины по отношению к своим искренне любимым женщинам. Хацумомо с напряженными глазами застыла над ним, не зная поначалу, как реагировать, покуда её тело само непроизвольно не расслабилось, предоставив больше доступа для совершения греха, от которого им двоим будет не отмыться. Червивое яблочко перекидывает потом своих паразитов даже на соседнее здоровое. Кендзяку об этом точно знал. И все-таки…он не мог с Хацумомо так не попрощаться. Когда он отталкивает её следом техникой Каори Итадори, Чосо выскакивает после сброшенного с себя шока от увиденного из-за обломков колонии и, подхватив сестру на руки, не даёт той упасть на землю. Вместо того она опадает прямо в братские руки, сковывающие её в ревностно защищающие объятия. Когда старший брат кидает выразительно сочащийся укоризной и презрением, смешанным с отвращением, взгляд на отца, тот уже благополучно находится на добрые пару метров подальше от них. Отряхивая свои одежды от грязи, Кендзяку с более привычной ему преисполненной хитрой остроты улыбкой посмотрел поверх плеча на дочь и сына, говоря достаточно громко, чтоб его было слышно. — Ну вот у тебя и появились новые заботы в лице младшей сестры, Чосо. Возрадуйся же. — Да как ты посмел!.. Естественно, увиденное не оставило его равнодушным. Впрочем, едва ли сам бы Кендзяку на его месте оказался менее удивленным подобным раскладом. Выдержав с приклеевшейся к его лицу второй маской ухмылкой сжигающий зрительный контакт с сыном, древний шаман после сместил более тоскливый взгляд на Хацумомо. Ей он ответил уже несколько иначе. Куда…мягче. — …я отпускаю тебя, дочь моя. Твоя сила мне больше не нужна. Хацумомо смотрела растерянно на Кендзяку, и ощутила внезапно внутри себя шевеление того же самого чувства, которое она уже испытала однажды, случайно поцеловав его, когда она приняла отца за Гето. Но если в тот раз это произошло из-за её оплошности…то сейчас отец из них двоих это сделал куда более чем сознательно. Не чтобы её отвлечь. Не чтобы от неё уйти. А потому что он хотел так с ней попрощаться. Теперь в него и в неё была помещена не та самая любовь, что она делила с ним в детстве… И это ужасало куда больше, чем возможное участие в его планах. Потому что такое чувство против воли связывает с объектом влечения сильнее всего. Он теперь её любил точно как мужчина. Как Гето её когда-то любил. Может, даже ревностнее и сильнее, ведь родительские чувства также никуда не делись. Кендзяку, изучая смену эмоций в ярко демонстрировавших те глазах дочери, в отличие от её застывшего, бледного, пораженного лихорадочной думой лица, про себя пошутил, что, ей Богу, у них будто было повторение истории семейства Борджиа… И ведь и там дочь Папы была такая же прекрасная, златовласая и умная, как и она…его Хацумомо. Будет забавно, если между ней и Чосо произойдёт чуть позже такой же сдвиг, какой случился между ними, пообщайся они дольше. Подобное запретное чувство когда-то возникло по чужим слухам между Лукрецией и её братом…и исключать повторения схожего сценария в их «семействе» не стоило. Кендзяку сказал напоследок, уже удаляясь от них и показательно оставив вбитый в землю кинжал, пустивший по ней трещины от произведённой дочерью силы удара. Они будто визуализировали тот раскол, который случился сейчас между ними. Однажды разбитое настолько не получится собрать даже по мельчайшим осколкам. — Если ты и вправду передала кому-то, как меня убить, будем надеяться, что он справится лучше тебя. И ведь так по итогу и случилось. Ведь когда снабженный информацией от неё Юта Оккоцу отсек ему голову, Кендзяку понял, что ему о подобном способе его умерщвления подсказала его же собственная дочь. Какая все-таки злая ирония, да, Мина? Ты бы пировала потом на моих костях, если бы всё ещё была жива. Но он думал больше не об убитой им же последней жене в оставшиеся минуты своей наполненной событиями разного толка жизни. Кендзяку думал о Хацумомо. И ему выпала подобная мука и честь перед смертью аж целых два раза: когда его убивал Юта Оккоцу в старом будущем…и когда Нана Годжо в новом его запечатывала. Нана, как истинный гуманист, спросила у него, чего он в последние мгновения желал бы сделать. И древний шаман ответил ей честно из тела рыжего мальчишки с глазами цвета лаванды, которые смотрели на неё совершенно по-взрослому многолетне устало. Будто бы готовые к тому, что всё вот так…снова закончится. В каком-то смысле, ещё хуже, чем в предыдущий раз. — …передай моей дочери, Хацумомо Йота, что я искренне и всегда…любил только её одну. В последнее мгновение перед закрытием портала Кендз, подняв глаза на своего лучшего из всех врагов, добавил сокровеннее. —…И из того, чтобы я хотел сделать… — Он выдержал небольшую паузу, прежде чем сказал честно. — …я бы хотел вернуться в прошлое…хотя бы на день, когда она была ребенком. И провести весь этот день вместе с ней. Нана исполнила его предпоследнюю волю (потому что последнюю, увы, не могла...как бы ей самой из-за нетипично проявившегося сочувствия к врагу не хотелось бы), хоть и не была обязана этого делать. Она передала Хацу его слова во время их знакомства… Чем вызвала неконтролируемый поток слез с её стороны. Необычно и волнительно было, что даже в новом будущем Йота смогла прочувствовать действия «прошлой» себя. Попытавшейся убить своего отца, но так и не смогшей этого сделать. Ведь она любила его. Всё ещё, несмотря на всё то, что он вытворял… Всё то ужасное, что он делал… Хацумомо никогда не переставала его любить. But you're never satisfied You want something that's larger than life And I give that to you But it doesn't mean anything If my love is a victimless crime You'd rather be bruised I think you're crazy, my love We'll both be pushing daisies by the time morning comes Daisies to bloom