Side stories

***

Для него это было поразительным открытием — она и вправду смогла разглядеть его даже в чужом теле, когда Кендзяку меньше всего ожидал быть застанным в час, в который, по идее, все населявшие дом должны были уже давным-давно…спать. В особенности учитывая, что он буквально в паре метров отсюда убил своими же руками Джина Итадори, посмевшего преследовать его и, забравшись в его же обитель, заиметь потенциальную возможность навредить Хацумомо. Потому что та была для Кендзяку более дорогим сердцу ребенком, чем мог бы стать хоть когда-нибудь… Юджи. Кендзяку, застыв, стоял и во все жёлто-карие глаза Каори Итадори смотрел на Хацумомо. Протянув к его шрамированному лбу пальчики, она аккуратно провела по тому, заглянув после не менее внимательно в даже не его лицо…и сказав обличающе. — …папа… Что-то внутри него странным образом сдавилось от того, что его родное дитя, единственное видевшее его среди других и замечавшее его даже под сотнями масок чужих тел, понял, что это был он…не по какому-то действию…чёрт, даже не по технике. Хацумомо узнала его по его взгляду. И Кендзяку в который ощутил глубоко ему знакомый трепет перед той связью и этим ребёнком, с которым единственным он её делил. Коснувшись в ответ осторожно её виска и заправив после светлую прядь волос за её ушко, Кендз, не узнав свой-не-свой же голос, проговорил негромко. — …Хацумомо. Он обнял её руками Каори Итадори, прижав к не своей груди, и, водрузив щеку поверх её светлой макушки…только сейчас осознал в полной мере, насколько за прошедший год…по ней скучал. Он каждый день даже в теле Каори думал о ней…мечтал как можно скорее к ней вернуться. Мина говорила перед его отъездом, что Хацу с наступлением 8 лет начала слышать своих братьев и ментально общаться с ними, о чем делилась активно с ней. Это хоть сколько облегчало его отъезд ради создания будущего сосуда для Сукуны — при ином раскладе оставлять дочь ему было бы совсем невыносимо… Понимание, что без него она стала бы ещё более одинокой, чем и без того являлась, душило его. Но Кендзяку не просто так держал Хацу от обычных людей подальше — хотя бы из-за её необычной внутренней природы, помимо того, что она после его трёх безуспешных попыток отдать её в обычный детский сад и школы всё равно вернулась на домашнее обучение. Воспитатели и учителя чувствовали, что Хацумомо отличалась от других детей, и Мине не нравилось, что те могли их дитя своим невежественным отношением к данному аспекту в ней как-либо из-за негативной интерпретации обидеть. Кендзяку был с женой согласен. Поэтому вопрос социализации дочери лёг полностью на его и её плечи. И вот…ему нужно было ради воплощения своих планов покинуть её… Он переживал, как она будет без него, хоть раньше волнение за своих чад его не посещало. Всё это для Кендзяку было в новинку… Когда он собирал вещи, Мина выглядела более насупленной и недовольной, чем обычно. Казалось, стоило бы уже давно привыкнуть, но он не переставал поражаться тому, какие поводы для ругани с ним эта женщина изобретала из раза в раз. В основном, конечно, те были более чем небезосновательными, но, тем не менее…периодически её эмоциональные всплески едва ли можно было привязать чётко, а не интуитивно к какой-то здравой и рациональной логике. Впрочем, чувства ею не объяснялись, поэтому, опять же, чему было удивляться? «Боишься, что я сбегу, да?» Он спросил её со смешком, закрывая свой чемодан, собранный на их общей кровати. Минато стояла, прижавшись плечом к дверной раме, и скрещивала руки на груди. Будто бы готовая не дать ему уйти, хотя она и числилась первой среди тех, кто его из этого дома и выставил бы при неблагоприятном, подставляющем их троих стечение обстоятельств. Пускай его и купил когда-то для сбалансированного проведения эксперимента он же. Он же взял на себя все её расходы, хотя она все равно упрямо продолжила после родов выходить на работу, будто бы показывая, что не собирается быть полностью его нахлебницей и сама, если вдруг что, с Хацу без него замечательно справится. Однако же сейчас Мину явно что-то тяготило…раз она столь угрюмо молчала и лишь сопровождала его действия взглядом своих ярко-рыжих карих глаз, обрамленных светлыми ресницами. «Не неси чепуху». Она фыркнула на данные слова, убрав его руку от себя, когда Кендз попытался протянуть к её лицу ладонь, и, перехватив его спокойный изучающий её молчаливый взгляд, первая не выдержала. Мина терпеть не могла, когда он вот так играл с ней в эти самые свои «гляделки», покуда кто-то из них не раскалывался. Как назло, это всегда была обычно она. «…я просто…» Она вздыхает и не знает, как собраться со словами. Заправляя прядь более светлых, чем были у Хацу, волос за ухо, Минато смотрит какое-то время на пол, пока муж первым не выдвигает предположение вперёд. «…боишься, что я совсем уеду и окончательно покину вас, да?..» Минато, словно бы ударенная молнией, а не тяжестью и острым попаданием в точку её болезненных размышлений слов, поднимает резко на Кендзяку обратно глаза и буравит фиктивного мужа просто молча взглядом. Перестав сжимать ладони в трясущиеся кулаки, чтобы не вспылить и на него не сорваться, ведь Хацумомо уже давно спала, Мина внезапно довольно спокойно выдохнула…и ровно заметила. «Не я. А Хацумомо». Пауза. Кендзяку изменился мгновенно в лице. Минато, уходя за дверь, кинула ему тогда напоследок. «Может, я тебя и не люблю, но этот ребёнок — да. Так что не смей разбивать ей сердце…» Она какое-то время рассматривала его-не-его глаза более открытым, — впервые, наверное, со старта этого всего, — взглядом…добавляя позже уже тише. «Такой другой любви ты больше не встретишь. Не глупи и не теряй её. Уж я-то точно знаю, что с твоим ужасно невыносимым характером тебя больше неё никто никогда не полюбит». И она ушла из спальни, оставив висеть плотной, удушающей его вуалью правдивость того, что Минато на очередное обсуждение с ним вытащила. Её и вправду не сильно волновало, бросит он их или нет, хотя она и предпочла бы быть извещенной о таком…если это было вообще возможно. Но она всегда, как, может, не самая хорошая жена, но самая настоящая хорошая мать, волновалась о чувствах своей дочери. И не хотела, чтобы Хацумомо потом задавались вопросом, куда же её отец пропал, а потом так и не вернулся. И не была ли она сама в чём-то виновата, что это вызвало?.. «Мина». Он остановил её одним лишь только голосом. Посмотрев на него поверх её плеча, Йота вопросительно поморгала. Глаза её были вновь остры, как и всегда. «…я к вам обязательно вернусь». Кендзяку заверил её в этом прямо, взвешенно и спокойно. Потом добавил следом…нехарактерно перед этим сглотнув. «Передай это, пожалуйста, Хацумомо, когда она утром проснется». И Мина кивнула ему…быть может, впервые хотя бы со слабой долей проявления уважения в его сторону? Она ушла после к дочери, проверить, спала ли та уже. И не разбудили ли они её, пускай и старались говорить тихо. Он долгое время выискивал хоть кого-то генетически близкого к Сукуне для того, чтобы подготовить адекватный сосуд к моменту его возвращению, в котором он бы не только выжил, но и мог бы после пробуждения функционировать. И какова была его удача, что найденным не менее заинтересованным человеком, — да ещё и учёным, как и он, — оказался клон когда-то сожранного ещё в утробе матери брата-близнеца Двуликого… Каким образом удалось воссоздать того, увы, Кендзяку узнать не удалось, как и то, по чьей прихоти это было когда-то сделано. Единственный, кто мог бы пролить хоть немного света на эту поистине мрачную тайну, Итадори-старший, не особо желал с ним поддерживать контакт… Причиной тому, естественно, выступило обстоятельство номер два: Кендзяку влез в жизнь Джина самым наимерзейшим способом. Убитый горем по потере жены, от коей его сам же Кендз и избавил, Джин был согласен на что угодно, лишь бы ему вернули Каори обратно. И тому было не столь важно, что или кто будет находиться за её лицом. Гениально и просто? Первое, быть может, и да, но убить госпожу Итадори не скажи, что было легко. Для этого пришлось заметно попотеть. Её антигравитационная техника в бою поразила древнего шамана, и какое счастье, что вместе с новым телом…она перешла потом приятным бонусом за все его проведенные старания к нему же. Джекпот, как выражаются часто американцы. Отец Джина сразу же его мгновенно раскусил. И попытки сманить того сладкими речами, увы, не сработали. Джин же шёл на контакт более охотно, и пускай Кендзяку никогда не мнил себя бисексуалом, он подстраивался, так или иначе, под сексуальность тела, в котором был. С Каори ещё повезло: она интересовалась одинаково как мужчинами, так и женщинами, поэтому во втором вопросе он хотя бы не ощущал себя окончательно оторванным от процесса лицом. В первом же смысле у него опыт когда-то давно был получен, если не считать исключительных последствий беременности, идущих за сексом в женском теле следом. Но даже при данном раскладе и полученной благодаря этому полной лояльности Джина Кендзяку чувствовал себя больше сторонним наблюдателем внутри оболочки Каори, нежели кем-то большим. Ему было комфортнее его предыдущее тело, и он мечтал поскорее в то вернуться…ровно как и к тем, с кем оно было связано. Беременность не произвела на него должного впечатления, как и рождение Юджи — тоже. Джин же был лихорадочно возбужден от всего происходившего и пылко выражал свою радость всячески, как мог, порой, и вправду забывая, что рядом находилась вовсе не его умерщвленная его же неявным врагом жена; после подобных событий Кендз набирал номер Мины и узнавал у неё, в каком состоянии было тело, которое он оставил ей на хранение, как и состояние их дочери. Минато честно исполняла свои обязанности его помощницы и невольной партнерши по более тёмным делам, за что Кендзяку был ей благодарен. Как бы они ни цапались, она все же была ответственным не шаманом. Не просто так он разглядел её когда-то давно среди других, тайно тяготеющую к монстрам как по внешнему, так и по внутреннему содержанию; но не получавшую банально того, что было у многих других женщин — ребёнка не удавалось зачать ни с кем из её мужчин до него, как и выстроить адекватных отношений тоже. А то, что потом добавилась сексуальная тяга к проклятиям, лишь усугубило, с её точки зрения, ситуацию, сделав ту краше при том с его. Удивительно, что по физическим и генетическим параметрам с предыдущим телом они отлично совпали…поэтому зачатие Хацу стало лишь вопросом времени, когда Минато согласилась на подобного рода эксперимент. Ему это тоже существенно облегчило жизнь в Токио — будучи главой семейства, в глазах других Кендзяку был не более, чем обычным мужчиной, у которого были жена и дочь. Отличный фасад, позволявший без проблем заниматься своими более потаенными делами. Впрочем…только безопасной заслонкой до конца это никогда не было, ведь у Кендзяку при упоминании, что дочь очень скучала по нему, сердце «йокало» совершенно по-настоящему. …с Джином же их сотрудничество столь гладко не шло. Если Мина, даже несмотря на вспыльчивость её характера, была более сговорчивой, то с Итадори всё вышло иначе. Их договорённость была расчитана ровно на год — девять месяцев на вынашивание ребёнка плюс три на последующее наблюдение за его состоянием после родов. Не более того. И поскольку к плоду Кендз так и не привязался за время протекавшей беременности, видя в нем лишь удобный инструмент для исполнения его будущих планов, попытки Джина задержать его по окончанию эксперимента…стали Кендзяку потом раздражать. Лишь только Итадори-старший выдохнул, что эта «адская женщина» уехала обратно в свои владения, как Джин сорвался за ней вслед, будто забытая и волокущаяся на коротком поводке собачонка, привязанная другим концом не к стоянке велосипеда, а именно к чьему-то легковому транспорту, пришедшему немного позже в движение. Джин становился опасным для его другой семьи, более настоящей. Это стало понятно, когда он, затаившись, отыскал дом Кендзяку, в котором тот жил с Миной и Хацу, и даже следил за теми, кто его населял, прежде чем влез внутрь. Была ли это такая ревность, что он был привязан больше к этому дитя, чем к тому, что они создали, пускай и в качестве эксперимента? Кендзяку тогда надеялся на подобие учёного благоразумия, коего в Джине, увы, не оказалось. Ему не было достаточно оставшегося после Каори сына, являвшегося её прямым продолжением, а Кендз больше не мог играть для него роль «любимой, заботливой женушки». Но проблемой основной было не это. Когда он ночью обнаружил Джина в одном из коридоров недалеко от спальни Хацу, в Кендзе проснулось поистине инфернальное желание прикончить этого ублюдка на месте, который, даже если не успел ещё подумать, чтобы тронуть его дочь, то мог это вот-вот сделать. Хотел ли тогда Джин просто поговорить? История уже не узнает. Потому что проникший в собственный же дом с чёрного хода под покровом ночи Кендзяку, желавший сменить тело после того, как успел в нем поразвлечься с Миной и склонить её попробовать женский секс, пока была такая возможность (о, она так мило отпиралась первое время и смущённо называла его больным, хотя после сама столь яростно ему отлизывала, как будто только и ждала этого предложения всю свою жизнь), увидев чужака на своей территории, как самая настоящая фуррия (сработал ли смешавшийся отцовский и одновременно материнский инстинкты?), кинулся на него и задушил Джина голыми руками. Под конец он добил его тяжёлым арт-объектом, склеенным из кусков разбитой вазы Минато, по голове, стоявшим на специальной подставке из мрамора, из-за чего руки Каори были теперь в крови. Но самым ужасным было не это. Стоило Кендзяку пожелать как можно тише вытащить тело из дома, когда он развернулся в сторону прилегавшего к главному входу коридора… как там уже стояла сонная Хацумомо в белой ночнушке. Сейчас, обнимая дочь так, чтобы его грязные руки не испачкали её (кровь не давал рассмотреть полумрак), он радовался, что угол обзора не позволял увидеть труп Джина, который скрывало также само тело Кендзяку. Выдохнув облегчённо, он шепнул потом на ухо дочери женским голосом. — …милая…пожалуйста…иди сейчас спать, ладно?.. Хацумомо, нехотя отстранившись от него, кивнула пару раз, после чего, посмотрев не в его лицо, сказала ему честно. — …я так рада, что ты вернулся… Я очень по тебе скучала. Она после невинно и крайне осторожно поцеловала его в щеку, не став даже спрашивать, почему он пришёл в женском теле. Будто бы всё поняла и без лишних слов. Когда дочь ушла, Кендзяку выпрямился и, посмотрев за угол на тело Джина, хмыкнул самому себе, до этого с трепетом прижимая окровавленную женскую ладонь к своей щеке. Не стоило за ним следить. И не стоило влезать в его другой дом. Лучше бы Джин остался при светлой памяти о своей убитой почившей жене и при живом ребёнке. В этой ситуации Кендзяку было даже больше жаль Юджи…чем этот одержимый, не востребованный кусок бездуховной плоти. Он похоронил его подальше от дома. Минато помогла откопать яму и закопать тело, но после долгое время ругалась, что Кендз вообще заставил её таковым заниматься в почти два гребаных часа ночи. До нужного места Кендзяку дотащил труп сам. Он приходил какое-то время в себя, вернувшись обратно в старое тело, сохранённое для него в адекватном функционирующем состоянии Минато. Для него это был первый опыт перехода из нового сосуда вновь в уже использовавшийся когда-то, поэтому ослабленность была прогнозируемым эффектом. Кендзяку старался не перенапрягаться нное количество дней, полагаясь во многом на помощь Минато, отчего добавлялось несколько неприятное чувство зависимости от неё, но он не жаловался. Увы, при таких фокусах всё одному едва ли удавалось делать исключительно самостоятельно. Хацумомо очень была рада ему. Дочь то и дело помогала ему тоже, не задавая особо вопросов про поездку, поскольку, видимо, Мина внушила ей, что папа уезжал надолго по рабочим делам…что, впрочем, так и было. Однако первые вопросы о кое-чем ином, чего он меньше всего ожидал от Хацу, дали о себе знать, когда она отца спросила однажды. — Папа, а где он или она живёт? Кендзяку, до этого читавший книгу и пивший настоявшийся чай из пиалы, задержал ту в паре сантиметров от своего рта, когда дочь на него с искренним детским любопытством взглянула. Не до конца понимая, о чем она с ним говорила, древний шаман взялся уточнить. — …кто он или она, милая?.. Хацумомо пожала слабо плечами, спрятав после заведенные руки назад за спину. — …я не знаю. — Она опустила глаза на пол. — Но я с самого твоего приезда чувствую… Хацу посмотрела задумчиво потом в сторону. — …что появился кто-то ещё. Кендз долгое время пристально смотрел на дочь, прежде чем ощутил знакомый острый укол…взвившегося внутри него исследовательского интереса. Это уже становилось любопытно. Осторожно поманив к себе дочь из сидячего на рисовой подстилке положения, он аккуратно устроил Хацу рядом с собой и взялся расспрашивать. — …ты его…чувствуешь, да? — Его-не-его зелено-желтые глаза изучали реакцию по её невинному лицу. Хацумомо покивала. Она, посмотрев на отца снизу вверх, сказала ему потом негромко. — …на ночь я пою ему песни…чтобы ему не было так одиноко, как было когда-то давно мне. У Кендзяку поперёк горла встал чай. Он не без усилия протолкнул тот глотком, после чего, помассировав себе гортань, сказал тихо со вздохом, прикрыв глаза. — …а…что ты ещё чувствуешь?.. Древний шаман погладил дочь по плечу чисто по-отечески успокаивающе, как и всегда делал, когда она могла замяться при высказывании того, что у неё копилось и творилось внутри. — …мало чего. — Она опустила перед собой глаза на пол. — …он ещё не умеет говорить…и просто…посылает мне импульсы, как будто… Она сощурилась, подбирая более точно слова. — …ищет в темноте кого-то, за кого можно было бы…ухватиться. Она после вернула ему взгляд. Кендзяку восхищенно изучал дочь, после принявшись задумчиво потирать подбородок пальцами. Она ощущала Юджи, как и своих более сильных братьев, даже когда он ещё был младенцем…Удивительно, но факт. Говорило ли это о том, что эксперимент удался, и мальчик получился идеальным будущим сосудом для Сукуны? Или же о том, что у Хацу больше всех была обострена прекогниция? Она ведь перехватила первый сигнал в ментальном пространстве, связывающем её с братьями, в довольно раннем возрасте. Кендзяку после мягко погладил дочь по голове, изучая её, словно нечто драгоценное и редкое. Она такой его взгляд видела не в первый раз. Но не всегда понимала…как тот интерпретировать. Она спросила у него потом осторожно. — …ты против, чтобы я с ним общалась? Кендзяку покачал головой. — Нет, милая. — Он притянул к себе дочь, обняв, после чего прижался щекой к её макушке. Кендзяку закрыл глаза. — Вовсе не против. Продолжив гладить дочь по светлым волосам, Кендзяку потом попросил её. — Споешь мне те песни, что поешь ему перед сном?.. Через много лет она говорит ему сама, что его зовут Юджи. Она спрашивает, можно ли с ним когда-нибудь увидеться и рассказать о нём кому-то из братьев. Кендзяку просит Хацу воздержаться от подробностей, но просто рассказать Чосо, Эсо и Кечизу, что у них подрастает ещё один брат, вполне себе не воспрещалось. О первом он раздумывает дольше необходимого: стоит ли резко отказывать дочери, что, скорее всего, глубоко заденет её чувства, либо пообещать поездку, но потом в последний момент сказать, что Юджи переехал? Кендзяку не сможет её подобным подчевать, ведь она будет чувствовать, что Итадори был где-то неподалёку и рос тоже в Токио… Поэтому древний шаман принимает решение дать расплывчатый ответ и, взяв дочь за руку, заостряет всё её внимание на себе оглаживанием ребра её большого пальца своим. — …На твоё 16-летие, хорошо? Он подарил ей тогда обещание вместе с заверяющей улыбкой, которое жесточайшим же образом отобрал, стоило этому самому 16-му году её жизни наконец наступить. Вместе с мамой и прежним размеренным существованием, считавшимися Хацумомо за безбедное, светлое детство. Я обманывал одиночество, Вырастая в темноте. Теперь я сжимаю руки в кулаки, Которые мне даже не принадлежат. Ты покорял города, И сжёг могущественное море, Ты можешь держаться на плаву, Но тебе не отвязаться от меня. Ты играл с волками, Но засыпаешь с костями кролика. Я была лишь ребенком, В этом нет никакого смысла. Мы создали единственно известную нам связь, О которой хоть что-то ведали. Научились обтрясывать ветви деревьев наголо, Что никогда теперь более не зацветут вновь. © Bones of a Rabbit, Young Heretics. В новом будущем это воспоминание никуда не пропало. Благодаря ему и тому, что Юджи запомнил пение сестры с детства, когда Нана их взялась знакомить лично, тот довольно быстро осознал, что у «голоса» всё это время всё-таки было имя!.. Из-за него он и вправду чувствовал себя не таким одиноким, нежели мог бы, не будь Хацу в его жизни…совсем. Юджи в более старшие годы, когда Хацумомо перестала выходить с ним на связь из-за побега от отца, боявшаяся, что её можно будет по связи через кровь отследить, вспоминал её голос в моменты, когда нервничал… Он никому в этом не признавался до встречи с ней, пока они об этом не поговорили. Она призналась же ему в ответ…что скучала по отцу. Хоть и понимала, что это было нехорошо, но всё же… Хацу ничего не могла с собой поделать. Юджи не винил её за это. Он не знал…их…общего…отца, — ему ведь так следовало называть Кендзяку, даже если тот был в женском теле, когда его зачал, да??? Юджи до сих пор не сильно понимал, какую терминологию ему стоило по отношению к древнему шаману использовать, — но был уверен, что, раз Хацу его любила…то были и светлые моменты. И она скучала именно по ним. А не по тому, что он устроил после. За это нельзя было осуждать. Кендзяку же в последний раз вспоминал об этом ещё в отмененном будущем при столкновении с Юки Цукумо. Когда зашла речь о том, что он пытался сотворить сам, своими руками и с частицей самого себя, как небезызвестный Бог пытался из своего же бедра или самой головы…нечто, что должно было его превзойти, но не смогло… Кендз все же исправился в конце, добавив задумчивее. — …кроме моей дочери… Хацумомо. — Он сжал пальцы с полупрозрачным шаром преобразованной частицы Махито, оставшейся тому для поглощения в неполном виде из-за Наны Миямуры, в кулак. — Она единственная получилась…выдающаяся. Не похожая на своих братьев или иных сестёр. — Равнодушный взгляд скользнул по Чосо и Юджи, застрявших во льдах техники Ураумэ. — Особенная. Потом он вернул взгляд со слабым натягиванием губ в подобии грустной улыбки и с тихим смешком Юки. — …но она такая одна. Размножить её успех на многих я бы…не смог. Она единственная смогла прорваться вперёд за счёт того, что может преодолевать волны будущего и заглядывать в него, в отличие от остальных творений, вышедших из плоти моих предыдущих тел. — Кендз склонил голову к плечу. — …Но мне этого недостаточно. Поэтому я и не могу остановиться…именно сейчас. Знал ли он тогда, что его любимейшее дитя по итогу станет косвенно причиной его погибели, посчитал бы это ироничным…и одновременно печальным. Ведь Кендзяку знал свою дочь. И знал, как много ей пришлось в себе задавить, чтобы передать потом Юте Оккоцу информацию…как его точно можно было убить. Я встречу тебя снаружи сада, Замаскировавшийся под Дьявола, Под ягнёнка, которого прирезали. Если ты уколешь меня, ничего не произойдет Что-то во мне не так, что-то - бесчеловечное. О-ох, Снова, снова, снова, снова, О-ох Это повторяется снова и снова. Ох, проклятая генетика захватит тебя плотью, О-ох, бедняжка, зацепившаяся мной, Бьюсь об заклад, бьюсь об заклад, бьюсь об заклад Если ты проколешь меня, ты увидишь Кровь побежит, как папа, как папочка Если ты разрешешь мои мускулы, Я закровоточу. Кровь будет рваться из меня, Будто той во мне невыносимо. О-ох, так вот чего это будет стоить? Последняя игра? О-ох, чтобы разочароваться, Что мы с тобой сделаны из одного и того же. Ты боишься вонзить этот нож в меня? Боишься увидеть свежую кровь там, Где, как ты думала, всё давно мертво и высохше? Боишься ли ты увидеть обнажение мышц, соединявших всё? Чего-то, что ты посчитала злом, Но что было таким же, как ты сама? © Sofia Isella, Out in the garden.