Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Камелия проснулась от странного чувства безопасности и глубокого, ровного тепла. Сознание возвращалось медленно. Первое, что она увидела, распахнув глаза — рельеф мощной грудной клетки прямо перед ее лицом. Она вздрогнула, замерла на секунду, а затем память нахлынула волной: пещера, холод, и ее собственное, отчаянно-наглое решение.       Она осторожно приподняла взгляд. Его лицо в рассветных полутонах, подсвеченное слабым серым светом входа, было спокойным и разомкнутым. Губы чуть приоткрыты, веки не вздрагивали. Он спал. И был… невероятно красив. Суровые дневные складки у рта и между бровей сгладились, оставив лишь чистые, сильные линии. Ей захотелось прикусить губу от нахлынувшего чувства, сладкого и запретного.       Счастливая, почти виноватая улыбка тронула ее губы. Она прижалась чуть сильнее, утопая в его тепле, и тихо, блаженно мурлыкнула, как котенок. Это было лучшее пробуждение в ее жизни.       А потом мысль ударила ее, быстрая и ослепительная, как молния. Он спит. Крепко спит.       Сердце заколотилось где-то в горле, заглушая всякую осторожность. Она замерла, вслушиваясь в его дыхание. Оно оставалось ровным. Желание стало физическим, жгучим и непреодолимым.       Чуть отстранившись, всего на пару сантиметров, она впилась взглядом в его губы. Раздумий не было. Только порыв.       Девушка стремительно, легче дуновения, прикоснулась к ним своими. Мимолетное, пугливое прикосновение, длившееся меньше вздоха. Вкус был теплым, чуть солоноватым от ночи. И тут же, обожженная собственной смелостью, она отпрянула назад, замирая в ужасе, ожидая взрыва.       Но его веки не дрогнули. Грудь продолжала равномерно подниматься и опускаться. Он спал.       Облегчение, сладкое и головокружительное, смешалось с восторгом и щемящей виной. Она снова уткнулась носом в его грудь, пряча пылающее лицо, боясь, что один только ее бешеный стук сердца его разбудит. Она украла поцелуй. И он этого не узнает.       Принцесса выбралась из-под его руки с почти воровской осторожностью, когда первые скупые лучи рассвета начали пробиваться сквозь туман. Вернулась на своё место, свернувшись калачиком, делая вид, что только что проснулась.       Как только свет позволил хоть что-то разглядеть, Кацуки поднялся одним резким движением. Спал он или нет — по его лицу было не прочитать. Только ещё более сгустившаяся хмурость и нетерпение в каждом жесте. — Выходим. Сейчас же, — бросил он, даже не глядя на неё, и шагнул к выходу из пещеры.       Туман всё ещё висел густой, молочной пеленой, превращая лес в набор размытых, зыбких силуэтов. Видимость была почти нулевой. Пришлось идти почти вслепую, пробираясь по склону, прислушиваясь к каждому шороху — к скрипу веток, к далёким, неясным звукам.       Кацуки шёл впереди, его взгляд, казалось, пытался физически раздвинуть эту влажную завесу. Камелия следовала за ним, но её внимание было обращено внутрь. Тихо, чтобы не привлекать внимания, она активировала свою магию крови. Не для атаки или исцеления, а для тончайшего сканирования окрестностей. Её собственная кровь стала чувствительным радаром, улавливающим малейшие вибрации чужой жизненной силы в радиусе нескольких сотен метров.       И она почувствовала их. Сначала — пару смутных, искажённых движений неподалёку. Ному. Небольшие, скорее всего, блуждающие. Она нахмурилась, готовая предупредить.       Но потом… потом её внутренний «взгляд» наткнулся на другую группу сигналов. Четыре. Яркие, знакомые, человеческие. Тёплые и сильные. Её сердце екнуло от облегчения. — Кацуки, — тихо позвала она, делая вид, что просто вслушивается. — Кажется… там, — девушка указала пальцем, — Я слышу голоса. И… есть пара ному ближе, слева.       Он резко обернулся, его взгляд стал острее. — Голоса? Ты уверена? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с надеждой, которую он тут же попытался задавить. Сам он в этом тумане не слышал ничего, кроме собственного дыхания и шелеста листьев. — Достаточно уверена, — кивнула она, не вдаваясь в подробности. — Ному те — слабые, их можно обойти. Но команда… они вроде бы на месте. Недалеко.       Он замер, оценивая. Нетерпение боролось в нём с осторожностью. Оставить свою команду, возможно, в опасности — немыслимо. Но и лезть напролом, нарываясь на стычку в слепую… — Веди, — сквозь зубы выдохнул он наконец. Это было не доверие, а холодный расчёт: у неё, видимо, слух лучше. — Но если ошибёшься и заведёшь нас в стаю этих тварей, пеняй на себя.       Она лишь кивнула, скрывая лёгкую улыбку, и двинулась вперёд, ведя его по невидимому для него маршруту, обходя островки чужеродной, враждебной энергии и целенаправленно приближаясь к тем четырём тёплым, живым сигналам, что маячили в её внутреннем «ландшафте». Каждый шаг в тумане был шагом к воссоединению, и, несмотря на его ворчание, она чувствовала, как его напряжение тоже понемногу спадает, уступая место сосредоточенной, хищной готовности. Скоро они будут не одни.       Она почти тащила его за собой, вернее, вела с упрямой настойчивостью, продираясь сквозь колючий кустарник и сырую прель. Холм перед ними вздымался туманным призраком. — Должны быть тут, — упрямо твердила Камелия, вглядываясь в молочную пелену. — И как ты собираешься туда взобраться? — проворчал Бакуго, оценивая крутой склон, терявшийся в серой дымке.       В ответ она лишь развернула ладони.Легкий ветерок у её ног закрутил сырую листву, а через мгновение упругий поток воздуха обхватил их, приподнимая над землёй. — Эй! — рявкнул Кацуки, инстинктивно выставив руку для баланса. — Я бы и своими взрывами прекрасно справился! — Но шумно, — парировала она, сосредоточенно хмуря брови, управляя потоком. — И свет выдаст. А так — тихо и быстро.       Они парили вверх сквозь холодную, влажную вату тумана. Он был не просто густым — он казался осязаемым, живым, залепляющим лицо мельчайшей водяной пылью. Звуки приглушались, мир сузился до размеров клочка земли под ногами, который вот-вот должен был показаться.       Как только их ботинки коснулись мшистой почвы на вершине холма, Камелия тут же, не теряя ни секунды, крикнула в белесую пустоту: — Урарака! Тодороки! Ребята!       Бакуго тут же огрызнулся, озираясь: —Ни черта не видно! Ты вообще уверена, что… — Тацуми? — перебил его нежный, узнаваемый голос, прозвучавший так близко, что они оба вздрогнули. — Я слышал Бакуго, — раздался ровный, спокойный тон где-то справа.       Туман словно расступился на мгновение, и вот они — вся команда, собравшаяся у призрачных очертаний нескольких палаток, привязанных к низким, корявым деревьям. Лица у всех были уставшие, но собранные.       Оказалось, они переночевали здесь, устроив лагерь в относительной безопасности. Дежурили по очереди. Тот огромный ному-вожак, которого Бакуго почти одолел, был окончательно добит Деку ещё вчера, после их падения. Команда сумела оторваться от оставшихся мелких тварей и найти это укрытие.       Бакуго, увидев их целыми и невредимыми, лишь хмыкнул, отводя взгляд, но напряжение, державшее его плечи каменными с прошлого вечера, наконец дрогнуло и начало спадать. Камелия же, поймав его быстрый, почти неуловимый взгляд, скользнувший по Урараке, тихо опустила глаза, пряча в глубине души облегчение от воссоединения.       Обменявшись краткими отчётами, команда выяснила главное: они знали, какой именно ному создаёт этот упрямый, магический туман. Но тварь была хитрой и, почуяв угрозу, бесследно растворилась в своей же пелене.       Спустя время на подготовку, группа снова двинулась в задание, вернувшись туда, где в последний раз видели туманотворца. Камелия, пока остальные прочёсывали местность поднялась в воздух. Сверху открывался лишь бескрайний, неподвижный океан тумана, накрывший всё, как саван.       И тогда, убедившись, что за ней никто не наблюдает, она позволила глазам на мгновение вспыхнуть алым. Магия крови активировалась, превратив окружающее пространство в карту живых энергий. И она нашла. Сигнал был смутным, приглушённым, но неоспоримым — ному прятался не где-то далеко, а совсем близко, затаившись в ложбине, всего в сотне шагов от Тодороки.       Спустившись вниз, она сделала вид, что просто зорко осмотрелась. — Эй, — позвала она, указывая в нужном направлении. — Там, за этими валунами. Мне показалось, что-то двинулось. Странно, будто туман там гуще.       Этого было достаточно. Команда мгновенно перешла в состояние боевой готовности. Подойдя к указанному месту, они и вправду обнаружили странное, бесформенное существо, сливавшееся с молочной пеленой. Оно даже не успело издать звук.       Тодороки взмахнул клинком, и стена хрустального льда с треском выросла, намертво сковав ному. — Сдохни! — с рычанием, полным накопленного за все эти часы раздражения, Бакуго рванулся вперёд. Взрыв, громкий и яростный, разорвал тишину. Не было ни театральности, ни лишних движений — лишь чёткий, сокрушительный удар, оторвавший твари голову.       И в тот же миг неподвижный, давящий туман дрогнул. Словно невидимая пелена начала медленно, но неуклонно растворяться, разрываясь на клочья и уступая место бледному солнечному свету и чётким очертаниям леса.       Все замерли на мгновение, а затем разом выдохнули с облегчением. Самый сложный этап был позади. Оставалось лишь зачистить территорию от оставшейся мелочи — и задание можно было считать выполненным. Напряжение в воздухе сменилось усталой, но уверенной решимостью. ~~~~~ *день спустя, дворец Виллиана*       Воздух в Виллиане с каждым днём становился всё более пронизывающим, будто само лето спешило свернуть свои знамёна раньше срока. Холод пробирался даже в богато убранные покои, заставляя мрамор полов казаться ледяным. Луиза шла по пятам за своей матерью, безмолвно помогая ей с уборкой. Её движения были механическими, а взгляд — виновато опущенным. — Иди, учись, — коротко бросила Элла, не отрываясь от протирания резной деревянной поверхности комода. Пыль, поднятая её тряпкой, кружилась в полосе бледного света из окна. — Я сама справлюсь. — Я училась, — тихо возразила Луиза, переставляя ведёрко с водой поближе к матери. — Всё уже сделала.       Внутри всё ещё клокотала тихая, глухая вина. Воспоминание о том дне, когда она так бездумно ворвалась сюда, в эти покои, обжигало стыдом. Она даже не подозревала, что в Виллиане есть принцесса. Это открытие стало шоком. Позже Элла объяснила ей всё наедине, умоляя быть осторожнее и особенно тщательно скрывать свою магию. Они должны быть благодарны принцессе и советнику короля за их молчание. Королю же ничего известно не было.       Луиза до сих пор не могла поверить, что принцесса жива. Зачем тогда её прятали здесь? Теперь девочка не хотела знать ответа. Урок был усвоен железно: любопытство ведёт в бездну. — Почему бы тебе не погулять? — продолжила мать, ополаскивая тряпку в ведре. Вода окрасилась в мутно-серый цвет. — Не хочу, — так же тихо ответила Луиза.       Её взгляд скользнул по комнате, задерживаясь на высоких вазах. Раньше здесь стояли только алые розы. Теперь же среди них появились и белые — хрупкие, почти призрачные. Ходили слухи, что принцесса внезапно пожелала разнообразить сад, наказав высадить множество белых цветов. Это казалось странной, почти чудаковатой прихотью.       И тут её взгляд упал на неё. На ту самую ромашку. Она стояла отдельно, в крошечной хрустальной вазочке на прикроватном столике — простенькая, с чуть поникшим стебельком, одинокая среди царственного великолепия. Луиза не могла оторвать глаз. Зачем принцессе, окружённой роскошью, этот жалкий полевой цветок? Его можно было найти на любой окраине, он ничего не стоил. И всё же он был здесь, бережно поставленный, как самая драгоценная реликвия.       Странная. Очень странная была эта принцесса. — Хорошо, — Элла наконец обернулась к дочери, и в её усталых глазах мелькнула тёплая, но настойчивая искорка. — Почему бы тебе не пойти в сад? Принцесса разрешила слугам бывать там. Прогуляйся, подыши. — Она… точно разрешила? — неуверенно переспросила Луиза, её пальцы невольно сжали край фартука.       Элла мягко улыбнулась и кивнула. — Точно. ~~~~~       Луиза застыла посреди этого буйства красок и форм, ослеплённая красотой, которой никогда прежде не видела. Диковинные цветы с лепестками, похожими на шёлк и парчу, розы величиной с кулак, хрупкие орхидеи невероятных оттенков — всё это казалось волшебным сном. Она боялась даже вздохнуть рядом, не то что прикоснуться. Вдруг что-нибудь сломает, испортит… снова наделает бед.       Она так увлеклась, разглядывая переливы цвета на огромном пионе, что не заметила фигуру впереди. Резко наткнулась на что-то твёрдое, но не каменное, потеряла равновесие и шлёпнулась на мягкую, влажную землю дорожки. — Что за…? — послышался сверху удивлённый, но спокойный голос.       Луиза подняла взгляд — и кровь застыла в жилах. Перед ней, заслоняя собой свет, стояла она. Принцесса.       Серые, прозрачные, как дождевая вода, глаза принцессы смотрели прямо на неё, и по спине Луизы пробежали ледяные мурашки. Она вскочила так быстро, как только могла, и склонилась в глубоком, почти паническом поклоне. — В-Ваше Высочество! Простите! Мне ужасно жаль, я не заметила! — Ладно, прощаю, — совершенно неожиданно, без тени гнева или высокомерия, отозвалась Камелия. Она уже отвернулась, возвращаясь к своему занятию. — Только в следующий раз смотри вперёд.       Луиза вздрогнула и осторожно подняла глаза, осмеливаясь выпрямиться.       Принцесса… срезала садовыми ножницами несколько стеблей. Не кричала на служанок, не приказывала, а делала это сама — аккуратно, с сосредоточенным видом, и складывала срезанные цветы в простую плетёную корзинку у своих ног. Видимо, выбирала новые для своих покоев.       В этот момент она не казалась недосягаемым символом власти. Она казалась… обычной. И в этом была самая большая странность.       Робость и вина внутри Луизы внезапно смешались с острым, неудержимым любопытством. Голос прозвучал тише шёпота, прежде чем она сама успела осознать: — Ваше Высочество… я могу… в-вам помочь?       Она замерла, ожидая, что её осудят за наглость. Но принцесса лишь на мгновение остановила взгляд на её дрожащих руках, а затем кивнула в сторону небольшой кучки уже срезанных белых хризантем. — Можешь аккуратно сложить эти в корзину. Только не сожми, лепестки нежные.       Пока Луиза собирала цветы, двигаясь с почтительным трепетом, Камелия наблюдала за ней краем глаза. Девочка старалась изо всех сил, её пальцы, несмотря на волнение, были удивительно аккуратны. Совсем не похожа на мать, — подумала принцесса. Во внешности — всё от отца, наверное. — Что ты думаешь о саде? — спросила Камелия, не глядя на неё, а созерцая раскинувшееся перед ними море красок.       Луиза подняла на неё взгляд, затем медленно обвела глазами окружающее великолепие. — Он… красивый, — выдохнула она, и в её голосе прозвучало искреннее, почти болезненное восхищение. Просто, без лести.       Камелия кивнула, продолжая смотреть вдаль. Тишина повисла между ними, наполненная лишь шелестом листьев и пением невидимых птиц. Потом её голос раздался снова, ровный, но неожиданно прямой: — А где твой отец?       Вопрос ударил Луизу, как пощёчина. Она вздрогнула, и хризантема чуть не выскользнула из её пальцев. Глаза расширились от испуга и смущения. Она опустила голову, уставившись на землю. — Не знаю, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. — Я его никогда в жизни не видела. Мама… не рассказывает мне о нём.       В её голосе не было обиды — лишь горькая, привычная пустота. И стыд. Стыд за эту тайну, за свою «неполноценность», за мать, которая связалась с кем-то, о ком нельзя даже говорить.       Камелия не ответила сразу. Она лишь смотрела, как девочка, опустив голову, бережно поправляет стебли в корзине. В её молчании не было ни осуждения, ни пустых утешений. Была лишь тихая, знакомая тяжесть на дне души.       Если бы не война…       Мысль пронеслась, старая и изъеденная, как камень, точимый водой. Но она не вылилась в слова. Вместо этого принцесса медленно провела ладонью по бархатному лепестку белой розы. — Сад всё равно кажется странным, — произнесла она вдруг, как бы продолжая вслух свои мысли. — Я специально добавила белые цветы. Но всё равно… будто чего-то не хватает. Слишком уж контрастно. Или слишком пусто.       Луиза, всё ещё сжимая в руках стебли, осторожно подняла на неё взгляд. Потом обвела глазами клумбы — алые всполохи роз, призрачные пятна белых хризантем и лилий. — Невозможно обойтись только двумя цветами, — тихо вырвалось у неё, и она тут же испугалась собственной смелости. Но принцесса не перебила, только слушала. — Красиво… когда есть разные. Синие, жёлтые, даже простенькие, полевые. Так сад выглядит… живым. Настоящим.       Камелия долго смотрела на неё, а потом её губы тронула едва заметная, усталая тень улыбки. — Живым, — повторила она. — Да. Пожалуй, ты права.       Она взяла из корзинки белую розу, подержала её в пальцах мгновение, а затем просто протянула Луизе. — Держи. Всё равно лишняя. Можешь поставить куда-нибудь, если хочешь.       И, повернувшись, она пошла по дорожке прочь, неся свою корзину. Её силуэт растворился меж клумб, оставив Луизу наедине с неожиданным подарком и мыслью, что её слова, возможно, что-то значили. А с севера дул ветер, предвещая осень, и нёс с собой запах дождя. ~~~~~       Камелия шла по прохладным коридорам, её шаги отдавались чёткими, ровными эхом. Корзину с цветами она уже передала Элле — пусть расставит в вазы, это не требовало её присутствия. Сейчас её мысли были заняты другим.       Она искала Томуру. К счастью, сегодня он был во дворце, а не в своих бесконечных разъездах по гарнизонам или тайных совещаниях.       Тревога сжимала её изнути, холодным, тяжёлым узлом под рёбрами. Она волновалась. Не как обычно — с раздражением или сдержанным беспокойством, а по-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев, спрятанных в складках платья. Она хотела поговорить с ним о том, о чём говорить было почти запретно. Хотела… попытаться изменить его взгляд. Не на всё сразу, конечно. Но хотя бы на Хиро и другие королевства, втянутые в этот бесконечный конфликт.       Да. Она хотела, чтобы война закончилась. Подступиться с такой мыслью к отцу — было всё равно что добровольно встать под холодный душ его ярости. Он не стал бы даже слушать. Томура же… Томура был рациональным. Холодным, циничным, беспощадным в своей логике. Он ненавидел хировцев — это она знала твёрдо. Но он умел слушать доводы. Иногда. Если они были выстроены безупречно. И этот Неудачник… к нему было нестрашно подходить с такими мыслями.       И в этом был её слабый, зыбкий шанс. Шанс, от которого сердце билось чаще, а горло пересыхало. Она медлила перед дверью его кабинета, привычной и массивной, делая глубокий, тихий вдох. Нужно начинать с малого. Не с высоких идеалов мира, а с практической выгоды.       Девушка подняла руку, чтобы постучать, и заметила, как её пальцы слегка дрожат. Чёрт. Она принцесса Виллиана. Она должна держаться твёрже. Ещё один вдох. И она постучала. — Войдите, — послышался из-за двери его голос, ровный и отстранённый, погружённый в работу.       Томура сидел за массивным столом, заваленным бумагами и военными картами. Он даже не поднял взгляда, скользя пером по очередному отчёту. Наверняка решил, что это Курогири или слуги. — Неудачник, — позвала она, переступая порог.       Он вздрогнул почти незаметно, и его взгляд, острый и холодный, резко поднялся от бумаг и устремился на неё. В глазах мелькнуло лёгкое удивление, мгновенно сменившееся привычной сдержанной насмешкой. — Неудачница? — парировал он немедленно, откладывая перо. — Ты что здесь делаешь? — Я… — она сделала шаг вперёд, и её неуверенность, такая несвойственная ей, заставила его бровь чуть приподняться. — Пришла поговорить.       Не дожидаясь приглашения, она подошла к низкому дивану у стены и села, выпрямив спину с видом, который пытался быть королевским, но выдавался за напряжённый. Томура не сводил с неё глаз. Его пальцы медленно сложились перед собой на столе. — Говори, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала не привычная язвительность, а плоская, деловая готовность выслушать. Но в глубине его взгляда таился вопрос, а точнее — настороженное ожидание подвоха. Он прекрасно знал, что Камелия просто так, да ещё в таком состоянии, не приходит.       Она начала издалека, с неловкой осторожностью, будто ощупывала хрупкий лёд. — Скажи… как ты на самом деле относишься к Хиро? К хировцам в целом?       Его молчание было красноречивее любой тирады. Оно висело в воздухе тяжёлым, холодным облаком. Парень просто смотрел на неё, и его взгляд был непроницаемой стеной. — Ты к чему это? — наконец раздражённо бросил он, окончательно отрываясь от бумаг и откидываясь в кресле. Наследный принц терпеть не мог, когда тянули время.       Камелия сделала маленький глоток воздуха. — Может, ты не так всё понимаешь… — она говорила, спотыкаясь о собственные слова. — Может, хировцы не такие уж и плохие. Да и остальные народы тоже. Они ведь такие же люди, как и мы. Как виллиановцы.       Рука, которую он обычно носил на лице, лежала на столе, и поэтому принцесса отчётливо видела как его выражение изменилось мгновенно — с холодного равнодушия на вспышку чистой, несдерживаемой злости. Мускулы на скуле заиграли. — Что ты задумала? — его голос прозвучал тише, но от этого только опаснее. Он поднялся с места, и она инстинктивно тоже встала, — С каких это пор тебя волнуют другие люди?       Его мысли неслись с пугающей скоростью. Внезапное изменение сада, который двенадцать лет был лишь алым. Разрешение слугам гулять там. Её странная, непривычная задумчивость последние дни. Всё это сложилось в отвратительную, но логичную картину. Он не мог отделаться от мысли, что она что-то скрывает. И теперь эта мысль обрела форму и имя.       Неужели всё из-за него? Из-за этого укротителя драконов, Бакуго Кацуки? — Виллиан поступает неправильно, — выпалила она, уже не в силах остановиться, подпитываемая его пренебрежением. — Истребляя целые народы… Уже столько королевств пострадало… — И тут, сама того не замечая, она проскользнула дальше, чем планировала: — Даже королевство укротителей драконов…       Она замолчала, осознав свою ошибку. Но было поздно.       Томура замер. Его глаза, обычно такие насмешливые и узкие, расширились. Не от удивления, а от внезапного, ослепляющего понимания. Все кусочки пазла встали на свои места с жестокой ясностью. — Ты… — он произнёс это слово медленно, растягивая его, и в нём звучало нечто большее, чем гнев. Это было разочарование. Холодное, глубокое. — Ты влюбилась в него. В этого Кацуки Бакуго.       Камелия застыла. Словно весь воздух вырвали из комнаты, из её лёгких. Она не могла пошевелиться, не могла отрицать. Её молчание, её широко раскрытые глаза, её внезапная бледность — всё было ответом громче любого признания.       Тишина в кабинете стала звенящей, гулкой, налитой свинцом. В ней плавало только тяжёлое дыхание Томуры и беззвучный ужас в её взгляде. — Не лепи чушь, — попыталась она отмахнуться, нервная усмешка скользнула по её губам, но в глазах читалась паника. — Ты всегда всё додумываешь до абсурда.       Но он уже всё понял. Его взгляд стал пронзительным, как лезвие. — Вместо того, чтобы влюбить его в себя, ты… сама в него влюбилась? — он произнёс это с холодным, нарастающим недоверием, словно разгадывал нелогичную шифровку. Злость в нём не бурлила, а закипала — тихо и губительно, как раскалённое масло. Он не мог этого осмыслить. Всю жизнь она казалась ему бесчувственной, холодной, способной любить лишь саму себя и власть.       И тогда, видя, что скрывать бесполезно, в ней тоже что-то сорвало с тормозов. Щёки вспыхнули, глаза загорелись. — Да. Да, я влюбилась! И что? — её голос звенел вызовом, в котором дрожала надломленная гордость.       Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла её. — Ты хоть понимаешь… в кого влюбилась? С ума сошла? — А что с ним не так? Он тоже человек! — Он укротитель драконов! — Томура выкрикнул это, и каждое слово было как удар хлыста. — И не простой! А принц! Его кровь, его долг, его народ — всё против нас. Всё! — он почти зашипел, понизив голос до опасного шёпота. — Что скажет учитель, если узнает об этом?       Она вздрогнула, словно её окатили ледяной водой.       Однако девушка снова попыталась ухватиться за изначальную, почти забытую теперь цель, как за спасительную соломинку. — Но если закончить войну… Если ты, будущий правитель, положишь этому конец… — её голос звучал сдавленно, в нём плескалась отчаянная надежда. — Война не закончится от того, что я захочу, — отрезал Томура, и в его глазах вспыхнула старая, глубокая ненависть, та, что пожирала его изнутри с самого детства, с того дня, когда мир за стенами Виллиана морально уничтожил того мальчика, которым он был. — И даже если бы закончилась… Он, твой принц-укротитель, всё равно будет ненавидеть тебя. Потому что ты — дочь его врага. Плоть от плоти того, кто уничтожал его народ. — Неправда! — выкрикнула она, и голос её задрожал, сорвавшись с тишины на крик. Воспоминание обжигало: Бакуго, знающий, что она виллиановка (но не знающий ее статуса), его взгляд, лишённый той слепой ярости, — Он не такой! Он видел меня и не возненавидел! — Потому что не знает всей правды! — Томура кричал уже в полную силу, его обычная холодность рассыпалась в прах. — А когда узнает… Ты думаешь, в его сердце найдётся место для дочери короля Виллиана?!       И тогда, потеряв последние остатки самообладания, он выплеснул наружу самое горькое, самое жестокое, что крутилось у него на языке: — Ты злодейка в его глазах! Такую, как ты, он ни за что не полюбит! Никогда!       Повисла тишина. Гулкая, давящая, полная яда только что сказанного.       В детстве они постоянно перебрасывались оскорблениями. «Идиотка», «Неудачник», «бессердечная Ведьма». Тогда его слова отскакивали от неё, не задевая — они не были близки, их вражда была почти ритуальной. Но сейчас… Сейчас он ударил не в бровь, а в глаз. В самое уязвимое место, в ту трещину в душе, где жил страх, что он прав. Что её происхождение, её кровь — клеймо, которое ничем не смыть, и оно навсегда сделает её чудовищем в глазах того, кого она любила.       Камелия замолчала. Не заплакала. Не закричала в ответ. Она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не гнев, а глубокая, тихая боль, словно он не словом, а ножом провёл по живому.       Томура и сам стоял поражённый, будто осознав тяжесть собственного удара. Губы его были плотно сжаты.       Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью с такой сдержанной силой, что стеклянная вставка в книжном шкафу тонко звякнула. Он остался один в гробовой тишине, среди разбросанных бумаг, с горьким послевкусием правды, которая, как он знал, ранила её гораздо сильнее, чем любое физическое оружие.