Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Они шли по невысоким, но каменистым холмам, где конец августа чувствовался не запахом листвы, а колючей сыростью, пробивавшейся сквозь одежду. Воздух был холодным и влажным, заставляя большинство съёживаться. Но не Бакуго. Его тело, изнутри разогретое неспокойной магией взрывов, было подобно печке — он шёл, как всегда, с обнажённым торсом. Все увещевания мамы Мидории о тёплой одежде разбились об эту каменную стену уверенности.       Команда продвигалась в гнетущей, непривычной тишине. Даже Камелия молчала, погружённая в свои мысли, что было тревожнее любого её флирта. Тодороки шагал без своего белого коня — скалы были не для скакуна, и его обычная невозмутимость казалась теперь сосредоточенной, приземлённой.       А ещё был скрип. Назойливый, ритмичный, металлический скрип, сопровождавший каждый шаг Ииды. Он впивался в сознание Бакуго, как сверло. Кацуки шёл, стиснув зубы до хруста, его плечи были напряжены, а в голове уже проносились красочные сцены того, как он сбрасывает «Очкастого» с самого высокого утёса.       Он терпел. Секунду, другую, третью. Но скрип не прекращался, он был везде, наполняя собой весь холодный мир. —Эй, Очкастый! — его голос, хриплый и резкий, как удар топора, разрубил тишину. — Ещё один скрип — и я отправлю тебя вниз безо всякой магии!       Иида, не прерывая шага, резко поправил очки, его лицо выражало чистую, почти машинную досаду. — Приношу извинения! Данный комплект доспехов является запасным и, очевидно, требует дополнительного обслуживания! Основной находится в починке после прошлого задания. —Да мне наплевать, в чём ты там щеголяешь! — Бакуго был уже на грани, его пальцы непроизвольно сжались, готовые высечь искру.       Команда замерла, чувствуя нарастающую грозу. — Каччан, успокойся, пожалуйста, — тихо, но настойчиво вмешался Изуку, делая шаг вперёд. — Мы же не хотим привлекать лишнего внимания… — А ты заткнись, чёртов Деку! — Бакуго тут же перевёл на него весь свой накопившийся пар, его глаза сверкнули. — Ей-богу, прямо как бешеная собака, — прошептала Урарака, прижавшись к Камелии, — Лает на всё, что движется.       Шёпот, казалось, утонул в ветре, но слух у Бакуго был идеальным. Он резко обернулся, его взгляд пригвоздил Очако. —Чего ты там вякнула, Щекастая? — прорычал он, и в его тоне уже не было просто раздражения — это была тихая, холодная ярость.       Но ответа не последовало. Вместо него на них обрушился ветер.       Не просто порыв, а целая стена ледяного, ревущего воздуха. Он ударил с такой силой, что охотники едва устояли на ногах, а Камелию и Урараку отбросило на несколько шагов назад. И так же внезапно, как и начался, ветер стих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину и ощущение, будто мир только что перевернулся и встал на место.       Все инстинктивно повернулись к Камелии — первая мысль о её магии. Но она уже смотрела не на них. Её лицо было серьёзным, глаза сузились. —Это не я, — её голос прозвучал чётко и ровно. И затем она просто кивнула куда-то за их спины, через плечо Тодороки.       Все разом обернулись.       Там, на вершине небольшого скального выступа, откуда только что дул ветер, теперь неподвижно стоял ному. Не тот, кого они ожидали. Он был огромным, с телом, напоминающим ссохшуюся, корявую скалу, покрытую шерстью. Из его спины росли два кривых, похожих на сучья рога, а в глубоких глазницах горел не свет, а пустота, холодная, как сама смерть. Он не двигался. Он просто смотрел. И от этого взгляда по спине пробегали мурашки даже у Бакуго. ~~~~~       Бой был жестоким и хаотичным. Ному-вожак оказался не просто большим — он был сильным. Каждый удар его каменных кулаков обрушивался с такой мощью, что воздух свистел и рвался, создавая ударные волны, сбивавшие с ног. В этих движениях угадывалось что-то знакомое, почти техничное — что-то, что жутко напоминало магию Мидории, но искажённую, одичавшую.       На звуки схватки, будто на пир, сбежались другие ному — помельче, но не менее свирепые. Бой распался на несколько очагов.       Тодороки, создавая ледяные барьеры и прокалывающие шипы, сковывал целые группы, а Иида метался между ними, его меч сверкал, нарушая тишину всё тем же назойливым скрипом доспехов, который теперь казался ничтожным на фоне общего грохота.       Камелия и Урарака, прижавшись спинами друг к другу, образовали небольшой островок в аду. Очако посылала в ближайших тварей град камней, а Камелия отсекала слишком приблизившихся острыми, как бритва, порывами ветра. Но что-то было не так.       Вокруг них, словно живое существо, начал сгущаться туман. Он полз отовсюду: из-под камней, из пастей поверженных ному, из самой земли — холодный, молочно-белый и непроглядный. Одна из магий этой стаи — поняли охотники почти одновременно. Туман не просто скрывал — он давил на сознание, путал направление, заглушал звуки. — Сдохни! — где-то очень близко, но будто из-за толстой стены, донёсся яростный рёв Бакуго, и вслед за ним — оглушительный взрыв, на миг озаривший туман светом.       Сердце Камелии ёкнуло. Не страх за себя — странное, щемящее беспокойство, которое не имело ничего общего с логикой. Команда была рядом. Бакуго был силён. Но чувство неладного росло, как этот туман. — Очако, держись! — крикнула она и, отбросив очередного ному, шагнула в молочную пелену, туда, где прозвучал взрыв. — Камелия, стой! — донёсся вслед испуганный голос Урараки, но он тут же потерялся в белизне.       Туман обволакивал её, холодный и влажный. Она попыталась использовать магию ветра, чтобы создать вихрь, разогнать его, но потоки воздуха лишь беспомощно завихрялись в сгустившейся массе, не в силах её рассеять. Видимость была почти нулевой. Она шла на ощупь, ориентируясь на вспышки света и звуки боя, которые доносились приглушённо, будто из-под воды.       По пути ей попадались ному. Но они не бросались на неё в бешеной атаке, так как у них в этом смысла не было — на королевскую семью Виллиана не нападали. Да этого Камелия лишь для вида сражалась с ними.       Она пробивалась дальше, с каждым шагом чувство, что с Бакуго что-то происходит, становилось всё острее, почти физическим.       А потом — сквозь гул боя и вой ветра — прорезался крик Мидории, полный настоящего ужаса. —Каччан, осторожно!       В этот миг что-то внутри Камелии сжалось в ледяной ком. Инстинкт кричал громче разума. Она рванулась на звук, продираясь сквозь туман, который теперь казался враждебной, живой субстанцией.       И наконец увидела — вспышку, ярче всех предыдущих. Ослепительный взрыв, разорвавший тьму и туман багровым заревом. В его свете на миг вырисовались силуэты: огромный ному, теряющий конечность в клубах чёрного дыма, и он — Кацуки, его тело, отброшенное чудовищной силой удара. Он летел назад, к самому краю скалистого обрыва, где земля обрывалась в туманную пустоту. — КАЦУКИ! — её собственный крик вырвался из груди, резкий и незнакомый ей самой.       Она уже бежала, ноги сами несли её вперёд, не думая о ному, о тумане, ни о чём. Краем глаза она заметила, как зелёная молния — Мидория — тоже метнулась к краю, его рука отчаянно потянулась, но между ними был разлом, трещина в земле, и он не успевал.       У неё не было выбора. Не было времени на расчёты. Только рефлекс. Она прыгнула вперёд, в пустоту за его летящим телом, её рука вытянулась, пальцы впились в его запястье. Его кожа была горячей даже сейчас. Сила инерции рванула её за ним. Мир перевернулся.       Они падали. Ветер свистел в ушах, закручивая её волосы. Она видела его лицо так близко — закрытые глаза, сведённые от боли или потери сознания брови, и алую каплю крови, сочившуюся из разбитой губы. Ещё одна полоскала по его окровавленному предплечью.       Нет. Нет. НЕТ.       Мысль была чистой и ясной. Не о себе. О нём. Она не могла позволить ему разбиться.       Камелия сжала его руку крепче, а другую ладонь резко выбросила в сторону. Её магия, всегда жившая в ней, отозвалась мгновенно. Воздух вокруг них послушался. Он сгустился, уплотнился невидимой стеной, превратился в податливую, но упругую подушку. Свист падения сменился глухим гулом. Они не рухнули, а опустились, как на невидимые крылья, замедлившись до плавного, почти невесомого спуска.       Они коснулись каменистого грунта небольшой расщелины не с оглушительным ударом, а с мягким, приглушённым шорохом. Импульс всё ещё был силён — Камелия, не отпуская его руки, перекатилась через него, амортизируя последний рывок, и оказалась сверху, прижавшись всем телом к его груди.       Тишина. Глухая, оглушающая, после грохота битвы. Только её собственное прерывистое дыхание и его — слабое, но ровное. Она лежала на нём, не в силах пошевелиться, чувствуя под ладонью стук его сердца — учащённый, яростный, живой. На её щеке осталось пятно от его крови. Она смотрела на его лицо, на эту каплю у губ, и внутри всё кричало от облегчения и нахлынувшего, запоздалого страха. ~~~~~       Камелия торопливо рылась в дорожной сумке, пока не нащупали жёсткий пластик аптечки. Снаружи уже сгущались сумерки, и маленький костёр, который она кое-как развела, отбрасывал на стены пещеры неверные, пляшущие тени. В их свете неподвижная фигура Бакуго казалась ещё более хрупкой и чужой.       Он лежал на земле, дыхание ровное, но глубокое, как у спящего. Без сознания. Она силой воли загнала его сюда, в эту неглубокую пещеру, едва ли не волоком. Снаружи было опасно. Не для неё — ному ей не страшны. Но для него… В таком состоянии он был лёгкой добычей для любого монстра, что могло пробрестись в тумане.       Руки её дрожали. И не от холода, хотя пронизывающая сырость пробирала до костей. Дрожала от той адреналиновой дрожи, что накатывает, когда самое страшное позади, а тело только сейчас осознаёт, через что прошло. Рана на его предплечье была неглубокой, скорее рваной ссадиной. Он вырубился, скорее всего, от сильнейшего удара, от сотрясения. Голова цела, рёбра, кажется, тоже. Но эта мысль не успокаивала. Беспокойство сидело где-то глубоко в груди, колючее и настойчивое.       Она подвинулась к нему ближе, устроившись на коленях. В потускневшем свете огня его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, упрямо сжатые даже в бессознательном состоянии губы, непокорные пряди светлых волос на лбу. Он был чертовски красив. И так беззащитен, что её сердце сжалось от непривычного чувства.       Решив не тянуть, она открыла аптечку. Спирт, вата, бинты. Смочила вату, задержала дыхание и прикоснулась к рваной коже его предплечья.       Он резко дернулся, даже без сознания, и глухо простонал. Камелия отпрянула, словно обожглась. —Тише, тише, — прошептала она, сама не зная, кого успокаивает — его или себя. Взяла новую порцию антисептика, на этот раз прикоснулась легче, едва касаясь, стараясь причинить как можно меньше боли. Он снова сморщился, но не дрогнул. Она поспешно, не очень аккуратно, но старательно, наложила повязку. Получилось кривовато, но главное — чтобы кровь не сочилась и грязь не попала.       Её собственная кровь… она могла бы исцелить его за мгновение. Её кровь была целебной — побочным даром её магии крови. Но как объяснить это, когда он очнётся с идеально чистой кожей? И Деку видел рану. Слишком много вопросов, на которые у неё не было безопасных ответов.       Удивительно, но даже в беспамятстве его правая рука мёртвой хваткой сжимала эфес его сабли. Пальцы вцепились в рукоять так, словно это часть его самого. Она попробовала осторожно разжать их, но безуспешно. Сила хватки была нечеловеческой. Она лишь покачала головой, оставляя оружие в его руке.       Потом взгляд её упал на его губу — небольшую, но заметную царапину, из которой ещё проступала алая капелька. Она смочила новый кусочек ваты, ещё меньше предыдущего, и медленно, с замиранием сердца, протянула руку.       В свете костра его лицо было завораживающим. Свет и тени играли на его чертах, делая их то мягче, то резче. Её движение замедлилось. Она замерла, вата так и не коснулась его кожи. Её пальцы сами потянулись вперёд, уже не с медицинской целью. Она неуверенно, почти робко, провела подушечкой пальца по его щеке, затем коснулась всклокоченных волос у виска. Они были удивительно мягкими. Уголок её губ дрогнул в скупой, почти невидимой улыбке.       А затем — резко, с силой, обжигающе — её запястье оказалось в железной хватке. Движение было остановлено на полпути.       Она вздрогнула и встретилась взглядом с парой алых глаз, которые пристально и настороженно теперь смотрели на неё. В них ещё плавала сонная муть, но уже разгорался привычный огонёк. —Кацуки… — выдохнула она. — Ты что задумала? — прорычал он, его голос был хриплым. Парень попытался приподняться на локте, и тут же лицо его исказила гримаса боли. Взгляд скользнул с её лица на свою перебинтованную руку, потом снова на неё — на её странно светящееся, почти счастливое лицо. А потом огляделся вокруг, сканируя низкий каменный потолок пещеры, костёр, сумрак за его пределами. — Что… чёрт возьми, произошло? — проскрежетал он, с трудом выталкивая слова.       Его взгляд упал на саблю, всё ещё зажатую в его другой руке. И тогда память, как обвал, накрыла его. Взрыв, удар, потеря опоры под ногами, пустота… —Чёрт… — выругался он тихо, с оттенком досады на самого себя, и грубо сунул оружие обратно в ножны у пояса.       Камелия, стараясь говорить ровно, начала объяснять: ному, обрыв, падение. Что она переместила его сюда, потому что здесь, в укрытии, безопаснее, пока он не пришёл в себя. — Где остальные? — прервал он её, уже пытаясь встать, но слабость дала о себе знать. — Не знаю, — честно ответила она. — Мы… упали с обрыва. Я не видела, куда они делись. Туман был слишком густым.       Он уставился на неё, медленно переваривая информацию. Его брови сдвинулись. —Тогда… что ты здесь делаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало непонимание. — Если падал я.       Камелия отвела взгляд, её пальцы нервно перебирали край бинта в аптечке. —Я прыгнула за тобой, — сказала она просто, как констатацию факта. Без пафоса, без намёка на героизм. Просто потому, что это было единственным возможным действием в тот миг.       Кацуки замер. Удивление, чистое и неподдельное, на миг стёрло с его лица привычную гримасу раздражения. Он смотрел на неё, будто впервые видел. Эта идиотка, этот вечный Сорняк, этот назойливый… Она прыгнула за ним. В пропасть.       Он медленно выдохнул, и на его лице вновь появилось знакомое выражение — смесь ярости, неловкости и чего-то ещё, чего он сам не мог определить. —Ты… сумасшедшая, — произнёс он наконец, и в его голосе не было прежней ядовитой злости. Это было скорее признание. Констатация абсурдного, не поддающегося логике факта. Безумная.       Он резко вскочил на ноги, игнорируя пронизывающее жжение в руке. Шагнул к выходу из пещеры, где ночь и туман уже сплелись в непроглядную, вязкую стену. — Куда? — её рука замком сомкнулась на его запястье, прохладная и неожиданно сильная. — Я же сказала, сейчас ничего не увидишь. И сигнальную ракетницу не заметят.       Он рванулся, но на этот раз она держалась мертвой хваткой. —Отстань! — прорычал он, обернувшись. В глазах горел не просто гнев, а лихорадочное, нетерпеливое напряжение. — Сидеть тут, когда они там… — он не договорил, резко дернув головой в сторону леса. Мысль о том, что она там, с этими тварями, сгущалась в груди холодным, тяжёлым комом. Эта дура Урарака, которая всегда лезет куда не надо, которая может… — Ты можешь разогнать этот туман своим ветром, — заявил он резко, — Так сделай это! И пошли! — Не выйдет, — её голос был ровным, но в нём прозвучала усталость. — Я пыталась. Он магический, слишком плотный. Не поддаётся. — Значит, будем пробираться вслепую! — он снова попытался вырваться. Его взгляд метнулся к темноте, будто пытался прожечь её силой одной только ярости. — Не могу я просто… сидеть!       Камелия встала перед ним, блокируя путь не телом, а взглядом. —Послушай себя. Пробираться вслепую по обрывистому склону, в магическом тумане, где могут ждать любые твари? Ты еле на ногах стоишь. Это не помощь, Кацуки. Это самоубийство. Ребята сильные. И тот большой ному был почти добит тобой. Они справятся. — Ты в этом уверена? — его вопрос прозвучал резко, почти свирепо. В нём сквозила не неуверенность в силах товарищей, а мучительная беспомощность. Он не мог контролировать то, что происходило там, без него. — Уверена, — она сказала твёрдо. — А если нет… то наша задача сейчас — не создать им ещё одну проблему, вытаскивая наши же трупы из ущелья. Мы дождёмся света или рассеивания тумана. И тогда двинемся. Быстро и целенаправленно. Это самый разумный план.       Он замер, его плечи напряглись до дрожи. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Взгляд метался от её непоколебимого лица к поглощающей всё темноте за пределами пещеры. Внутри всё рвалось наружу, кричало, требовало действия сейчас. Но холодная, беспристрастная логика её слов, как ледяная вода, гасила этот порыв. Она была права. Чёрт бы её побрал, она была права.       С глухим, сдавленным звуком, больше похожим на рычание раненого зверя, он резко развернулся и швырнул в костёр увесистый камень. Искры взметнулись к потолку пещеры. —Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!       Он не согласился. Он капитулировал. И от этого было в тысячу раз горче. Он повалился обратно на землю, спиной к ней и к выходу, уставившись в огонь пустым, яростным взглядом. Его спина, прямая и жёсткая, говорила сама за себя: он здесь, но весь — ожидание, напряжение и безмолвный, яростный упрёк самому себе. Ночь предстояла долгая, и каждый тикающий миг в тишине будет для него пыткой. ~~~~~       Время тянулось мучительно медленно. Кацуки сидел, нахмурившись, уставившись в костёр так, будто хотел силой воли заставить его гореть ярче и прожечь туман снаружи. Изредка его взгляд, острый и недовольный, скользил в сторону Камелии. Та, чуть заметно дрожа от пронизывающей сырости, копошилась в своей дорожной сумке.       Он понимал, разумом, что должен быть ей благодарен. Она вытащила его с того света, перевязала, нашла укрытие. Но слова застревали в горле комом, обрастая колючками и упираясь в его непоколебимую, гордую суть. Просто сидеть и принимать заботу было для него пыткой. — Кацуки, будешь? — её голос вырвал его из мрачных размышлений. Она протягивала ему что-то завёрнутое в чистую ткань.       Он фыркнул, уже готовый гордо заявить, что у него своя еда есть. Но рука автоматически потянулась к поясу, где обычно висела походная сумка… и схватила пустоту. Чёрт. Видимо, сорвалась при падении. А этот её… сендвич, пахнул отчего-то дразняще. — Я съем это только потому, что мне больше нечего есть, — буркнул он, почти выхватывая угощение. Гордость требовала пояснений.       Но первый же укус заставил его замереть. Вместо ожидаемого мяса или сыра на язык хлынула волна сладкого, нежного вкуса, знакомого и всё же чужеродного в таком контексте. — Это… это что? — он хмуро уставился на начинку, а затем на её лицо. Она ела свой сендвич с таким же безмятежным видом. — Сендвич с клубникой и кремом, а что? — она подняла на него удивлённые глаза, словно предлагала самое обычное в мире блюдо.       Он никогда такого не ел. Это было… странно. Не отвратительно, нет. Но непривычно сладко, почти вызывающе. — Так же раздражающе сладкое, как и ты, — проворчал он, чтобы скрыть замешательство, и откусил ещё один большой кусок, как будто в нём была заключена личная обида. — Это был комплимент? — в её голосе прозвучала лёгкая, лукавая нотка. Она чуть пододвинулась ближе к костру и к нему, ища тепла. — Не придумывай ничего своей тупой башкой, — отрезал он, но, к собственному удивлению, не отодвинулся. Просто продолжал есть этот дурацкий сладкий сендвич, глядя в огонь, в то время как тишину между ними теперь заполняло не только напряжение, но и простой, бытовой звук неспешной трапезы в ожидании рассвета. ~~~~~       Костер догорал, оставляя после себя лишь тлеющие угли и зыбкое, ненадежное тепло. Палатки, спальники — всё осталось с командой. Спать приходилось на голой, каменистой земле, подстелив лишь то, что было при себе.       Кацуки, казалось, вообще не замечал холода. Его внутренняя печь, магия взрывов, тихо горела где-то в глубине, разливая по жилам ровное, сухое тепло. А вот Камелия…       Черт возьми. Он краем глаза видел, как она постоянно ежилась. Эта идиотка дрожала, как осиновый лист. Когда пришло время укладываться, она сделала робкую попытку пристроиться поближе к нему, но он тут же взорвался: — Иди к черту, извращенка! — прорычал он, отодвигаясь к самой стене пещеры.       Смирившись, она легла подальше, поближе к жалким остаткам костра, свернувшись калачиком. Он отвернулся к стене, демонстративно закрыв глаза. Но сон не шёл. Он чувствовал каждую её вздрагивающую мышцу сквозь темноту, слышал, как её зубы слегка постукивают от холода.       Время тянулось. Кацуки лежал неподвижно, изображая сон, но каждый его нерв был натянут струной. И тогда он почувствовал едва уловимое движение за спиной. Медленное, осторожное, ползущее. Он замер, притворяясь спящим ещё усерднее.       Она подобралась вплотную к его спине, и он ощутил ледяной холод, исходящий от её тела сквозь ткань одежды. Промозглый, пронизывающий. Бакуго едва не дёрнулся, но сдержался. Потом она, затаив дыхание, перебралась ещё ближе, устроившись у его груди. Её мантия, холодная снаружи, скрипела под её движением.       Неуверенно, словно боясь обжечься, она коснулась его торса ладонью. Он не шелохнулся. Тогда, набравшись смелости, она обвила его рукой, прижавшись всем телом. И тут же, с тихим, почти неслышным вздохом облегчения, обмякла. Дрожь стала утихать, сменяясь глубоким, спокойным дыханием.       Чёртов Сорняк. Наглая, бесцеремонная… — мысленно ворчал он, но так и не сдвинулся с места.       Он лежал неподвижно, пока её дыхание полностью не выровнялось и не стало глубоким, тихим и доверчивым у него под подбородком. Только тогда Кацуки осторожно приоткрыл глаза, глядя в темноту поверх её головы.       Она спала, уткнувшись в его грудь. Без всей своей обычной, слегка надоедливой настойчивости она казалась… маленькой. Хрупкой. Совсем не той назойливой помехой, которая вечно лезет не в своё дело.       Внутри всё кричало, что нужно её оттолкнуть. Резко дёрнуться, заорать, чтобы она убралась к чёрту и не смела прикасаться. Это было бы правильно. Это было бы логично.       Но… ладно.       Он мысленно тяжело вздохнул.Она же, по сути, спасла ему задницу, когда прыгнула в эту пропасть. И перевязала. И укрытие нашла. Пусть уж спит и греется. Это… рационально. Так он точно не будет чувствовать себя должным. Чистый расчёт. Никакой сентиментальности.       А ещё она была на удивление мягкой. Не физически — хотя и это тоже — а в этой своей отчаянной попытке найти тепло. Она прижималась к нему, как к живому источнику жара, без всяких задних мыслей.       Уголок его губ непроизвольно дрогнул, выдав едва уловимую усмешку. — Тупой Сорняк, — прошептал он в тишину.       Его свободная рука, лежавшая на земле, сама по себе приподнялась, потянувшись к её лицу, к той непослушной пряди волос, которая упала на её щёку. Пальцы уже почти коснулись шелковистой черной пряди…       И тут его словно ударило током. Он резко дёрнулся, отдернув руку как от раскалённого металла. Сердце колотилось где-то в горле, громко и предательски.       Что за чёрт?! Что я, с ума сошёл?! — мысль пронеслась обжигающей молнией, сметая мимолётную мягкость. Перед внутренним взором, яснее, чем пламя костра, всплыло другое лицо — Очако…       Чувство, похожее на удар под дых, смешалось с острой, едкой горечью предательства. Не её — своего собственного. Это была слабость. Глупость. Нечто абсолютно недопустимое.       Он резко закрыл глаза, стиснув зубы до боли. Его тело снова стало напряжённым, как тетива. Рука, чуть не совершившая ошибку, сжалась в твёрдый кулак и жёстко легла обратно на землю, на безопасном расстоянии.       Просто холод. Просто долг. Больше ничего, — сурово приказал он сам себе, пытаясь выжечь из головы тепло её волос и образ другой девушки, который сейчас жёг изнутри стыдом. Утром он будет грубым, резким и отстранённым. Как и должно быть. А эта ночь никогда не повторится и не будет упомянута. Никогда.