Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Урарака долго ждала в саду. Прохладный ночной воздух щипал открытые плечи, а обещанная встреча с Изуку оттягивалась с каждой минутой. Сначала было сладкое, нервное ожидание, потом — лёгкое беспокойство, а теперь — холодная, тошнотворная тревога, скрутившаяся под рёбрами.       Может, он потерялся? Или с ним что-то…?       Она не выдержала и пошла обратно, пробираясь сквозь толпу нарядных гостей в поисках зелёных волос или знакомого силуэта. В её голове уже строились планы: найти Деку, убедиться, что он в порядке, а потом… потом всё-таки поговорить. Как договаривались.       Её остановил громкий голос. — Урарака!       Перед ней стоял Йоараши Инаса. Казалось, его энергия не иссякала даже глубокой ночью. — Я как раз искал кого-нибудь из вашей команды! Я тут случайно столкнулся с Тацуми… она просила передать, что уезжает обратно в гильдию.       Урарака замерла, словно её окатили ледяной водой. Весть ударила не в голову, а куда-то глубже, в солнечное сплетение. — Уезжает? — переспросила она, и её голос прозвучал чужим. — Камелия? Сейчас? — Да-да! Видимо, очень срочно! — кивнул Инаса, ещё что-то говоря, но Урарака уже не слышала.       В ушах зазвенело. Бакуго. Что-то случилось на той террасе. Что-то сломало Камелию настолько, что она просто… сбежала. Бросила всё и решила уехать. Мысль о том, что её подруга сейчас одна, возможно, плачет в пустом общежитии или уже мчится в темноту, заставила Урараку дёрнуться с места.       Она бросилась к выходу, её розовое платье мелькало между гостями. Нужно было найти Камелию. Успеть. Остановить. Обнять. Разобраться.       Но на полпути к огромным дубовым дверям её остановил звук. Глухой, металлический лязг, будто уронили меч. И тут же — голос. Сдавленный, напряжённый, но такой знакомый. Изуку.       Он был где-то рядом. За массивной, слегка приоткрытой дверью, ведущей в служебные помещения. Сердце Урараки ёкнуло от облегчения — он здесь! — и тут же сжалось от нового предчувствия. Почему он там? Что за звук?       Она подкралась к щели и, затаив дыхание, заглянула внутрь. — Деку? — тихо позвала она, голос был полон тревоги.       То, что она увидела, на мгновение показалось игрой света и тени. Изуку лежал на каменном полу, его лицо было бледным, а над ним, склонившись, была Уцушими Кэми. Нет, не просто склонившись. Их губы были вместе. Это был не случайный, не нежный поцелуй. В нём была странная, пугающая интенсивность. Уцушими казалась полностью поглощённой процессом, а Изуку… Изуку не сопротивлялся.       Урарака отшатнулась от двери, как от раскалённого железа. Всё тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Голова была пуста, только в висках стучало: «Нет. Нет. Нет. Нет».       Она не вскрикнула. Не заплакала. Она просто отступила на шаг, потом на другой, развернулась и почти побежала. Но не в сторону зала, не к людям. Она бежала по тёмному коридору, куда угодно, лишь бы прочь от этого изображения, которое теперь навсегда выжглось у неё на сетчатке. От голоса, который она ждала в саду. ~~~~~       Дворец Виллиана погружался в ночную тишину, нарушаемую лишь мерным шагом патрулей в дальних коридорах. Гостевой зал, освещённый тусклым светом нескольких свечей, казался безлюдным склепом прошлых разговоров. Томура сидел на бархатном диване, погружённый в тяжёлые размышления. Слова короля, холодные и неоспоримые, всё ещё звенели в ушах: как только Камелия вернётся — начать операцию.       В его длинных, бледных пальцах покоился небрежно сшитый плюшевый медведь.       Чёрт возьми. Он попросил Курогири сшить тело к уцелевшей голове, а сам неаккуратно пришил его, оставив кривой, тоскливый шов. Чтобы скрыть неровности, он снова обратился к своему слуге — найти ленточку. В памяти всплыл обрывок: до того дня, когда медведь порвался во время их ссоры с Камелией, на его шее была красная лента. Но Курогири принёс синюю. Ладно. Сойдёт. Томура сам не понимал, зачем тратил время на эту жалкую пародию на игрушку. Может, пытался склеить осколки чего-то, что уже невозможно было починить.       Он убрал руку с лица, устало потер переносицу, и его взгляд упал на синюю ленточку. Хировцы. Наглые, высокомерные, беспощадные, охраняющие своё гнилое королевство. Почему Камелия так к ним привязалась? Если бы она знала, на какую жестокость способны люди за пределами Виллиана, может, не была бы такой безрассудной, такой… наивной в своей вере, что может быть кем-то иным.       В этот момент дверь зала с тихим скрипом открылась. Томура поднял взгляд, раздражённо ожидая Курогири или какого-нибудь гонца — час был уже поздний. Но он замер.       На пороге стояла Камелия.       Она вошла молча, не глядя по сторонам, с совершенно нечитаемым, пустым выражением на лице, будто её сознание осталось где-то далеко позади. Она прошла мимо него, словно не замечая, и остановилась напротив высоких дубовых стеллажей, доверху забитых книгами.       Томура не нашёл слов. Они застряли комом в горле. Как реагировать? В прошлый раз они закончили разговор не лучшим способом. А теперь она здесь, и от неё веяло такой ледяной, абсолютной потерянностью, что даже его привычная ярость дрогнула.       Он разглядывал её. Она была в платье — но не в привычном, чёрном, в котором он видел её почти всегда. Это было светлое, воздушное голубое платье, нелепое и чужеродное в мрачном каменном зале. Разве сегодня не был тот самый бал в Хиро? Почему она вернулась так рано? И… почему она дрожала? Лёгкая, но отчётливая дрожь пробегала по её плечам, заметная даже в полумраке.       Внезапно, резким, механическим движением, она выхватила с полки первую попавшуюся книгу. Толстый том в кожаном переплёте. Она открыла его, безучастно перелистнула несколько страниц. Томура уже собирался окликнуть её, спросить, что, чёрт возьми, она делает, как…       Резкий, сухой звук разорвал тишину. Камелия, стиснув зубы, с силой дёрнула в стороны, и страница отделилась от корешка. Она бросила её на пол. Потом вырвала следующую. И ещё. Не читая, не глядя. Просто рвала. Клочки бумаги, испещрённые строчками, падали к её ногам, как мёртвые листья.       Томура вскочил с дивана, медведь беззвучно скатился на сиденье. Он не мог поверить своим глазам. Камелия. Камелия, которая могла просиживать часами, зарывшись в эти самые сентиментальные романы, — теперь своими руками уничтожала их. — Неу… — начал он, но голос предательски сорвался.       Она не услышала. Она уже тянулась за следующей книгой. Потом за другой. Движения становились всё агрессивнее, отрывистее. Камелия не просто рвала — она швыряла толстые тома на каменный пол, с глухим стуком разбивая их переплёты, а затем наступала на разлетевшиеся страницы, хватая следующие. Её дыхание стало частым, прерывистым, свистящим — звук загнанного, загнанного в угол зверя. Это была не ярость. Это была истерика, тихая и оттого ещё более пугающая. — Неудачница! — наконец вырвалось у Томуры, и он сделал шаг вперёд.       Она не обернулась. Схватив очередную книгу, она с силой швырнула её в стену. Потом другую.       Он подошёл ближе, сердце колотилось с непривычной силой. Принц видел лишь её спину, напряжённую, трясущуюся, и безумный хаос, который она создавала. Внезапно, не выдержав, она крикнула — не слово, а просто сдавленный вопль отчаяния — и схватилась за край стеллажа, будто пытаясь опрокинуть его.       Томура, не думая, резко шагнул вперёд и схватил её за запястье. Кожа под его пальцами была ледяной. — Что ты творишь?! — его голос прозвучал громко, повелительно, заглушая грохот падающих книг.       Он силой развернул её к себе, заставив посмотреть на него. И замер.       Лицо Камелии было залито слезами. Беззвучными, обильными, текущими по бледным щекам непрерывными потоками. Глаза, широко распахнутые, смотрели сквозь него, в какую-то внутреннюю пустоту, полную невыносимой боли. В них не было ни злости, ни упрёка. Только сокрушительное, детское горе.       Томура остолбенел. За все двенадцать лет, что он её знал — с того дня, когда впервые ее увидел, — он никогда не видел, чтобы она плакала. Никогда. Камелия злилась, упрямилась, но слёз… слёз не было. Они были для неё признаком слабости, которой она не позволяла себе ни при каких обстоятельствах.       А теперь принцесса стояла перед ним, беззвучно рыдая, и её рука в его хватке была безвольной, как у тряпичной куклы. Сила, что двигала её секунду назад, иссякла. Её ноги подкосились, и она осела на пол, на груду изорванных страниц и сломанных переплётов. Его рука, всё ещё держащая её запястье, непроизвольно опустилась вместе с ней.       Она сидела, сгорбившись, и слёзы продолжали катиться градом, падая на голубое шелковое платье, оставляя на нём тёмные пятна. Она, казалось, даже не осознавала его присутствия. Плач был глухим, надрывным, выходящим из самой глубины души, которую что-то — или кто-то — только что разбил вдребезги.       Томура медленно, почти неловко, опустился рядом с ней на колени. Он всё ещё не отпускал её руку, будто боялся, что если отпустит, она рассыплется в прах. Его свободной рукой он осторожно отобрал у неё последнюю, смятую книгу, которую она бессознательно сжимала в другой ладони. — Что… — его голос теперь звучал тихо, с непривычной для него неуверенностью. — Что случилось?       Она наконец подняла на него взгляд. Слёзы текли по её лицу, делая его мокрым и беспомощным. И в этом взгляде, сквозь водную пелену, он увидел такую боль и такое признание поражения, что его собственное сердце сжалось. — Ты… ты был прав, — выдохнула она, и голос её был разбитым, прерывающимся на каждом слове от рыданий. — Ты… был прав.       Томура замер, и по спине у него пробежал холод. Его собственные слова, брошенные ей в лицо в приступе ярости, вернулись бумерангом. — Я… я злодейка, — прошептала она, словно это была самая ужасная истина в мире. — Ты был прав. — Ка… мелия, — попытался он остановить этот поток самоуничижения, но она продолжала, захлёбываясь слезами. — Он… он был прав… Кацуки… — имя сорвалось с её губ, обожжённое болью. — Он сказал… что виллиановку… он никогда… никогда не полюбит. Никогда.       Последнее слово повисло в воздухе, звонкое и окончательное, как звук захлопывающейся железной двери.       И тут Томура всё понял. Весь холод, вся дрожь, это платье, этот бал, — всё встало на свои места с леденящей ясностью.       Этот мальчишка.       Ярость — острая, чёрная и знакомая — закипела в груди Томуры. Но сейчас, глядя на то, как она беззвучно трясется в истеричных рыданиях, вся эта ярость оказалась бесполезной. Она не могла исправить то, что было сломано внутри неё.       Он всё ещё не знал, что делать. Но его рука, лежавшая на её спине, непроизвольно начала медленно, неуверенно гладить её по плечу, совершая неловкие, редкие круговые движения. Жест был угловатым, непривычным, будто он вспоминал, как это делается. Томура не умел утешать. Он умел только разрушать. Но сейчас разрушать было нечего — всё уже было уничтожено.       Он сидел рядом с ней в груде порванных книг, в сиянии её слёз и в гробовой тишине дворца, и слушал, как рыдания постепенно стихают, переходя в тихие, прерывистые всхлипы. А внутри него самого зрело холодное, беспощадное решение. Тот укротитель драконов своими словами лишь ускорил неизбежное. И за это, Томура знал, он однажды заплатит. ~~~~~ *утро следующего дня, Хиро*       Солнце било в глаза сквозь незанавешенное окно, словно нанося точечные удары по вискам. Бакуго проснулся от тупой, раскалывающей голову боли. Не похмелье — он выпил не так много. Скорее, похожее на него состояние: сухость во рту, тяжесть в конечностях, гул в ушах и обрывки воспоминаний, острые и ядовитые, как осколки.       Он лежал на кровати, даже не раздевшись. Пиджак был скомкан, рубашка расстёгнута, галстук валялся где-то на полу. Смутно припоминал, как вернулся глубокой ночью, наткнулся на Ииду в холле. Тот что-то говорил, махал руками, вероятно, отчитывал. Бакуго просто грубо оттолкнул его плечом и прошёл мимо, не в силах вынести ни звука, ни прикосновения.       В комнате было тихо и пусто. Соседние кровати — Изуку и Ииды — были пусты, одеяла застелены с армейской аккуратностью. Эта тишина после вчерашнего гула бала давила на барабанные перепонки.       Он с трудом поднялся, скинул пиджак и пошел в душевые.       Ледяная вода на секунду прояснила сознание, но вместе с ней пришла и чёткая, неумолимая картина: её лицо в лунном свете, голос, сорвавшийся на шёпот, и его собственные слова, вылетавшие будто сами по себе, точные и убийственные. Он резко выключил воду, стараясь заглушить этот внутренний голос трением полотенца о кожу.       Одевшись в привычную, удобную одежду, он спустился вниз. Обычно в это время в столовой стоял гул голосов, звон посуды, смех. Сейчас царила гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших часов на стене.       За одним из длинных столов сидели двое: Тодороки, методично работавший ложкой над тарелкой овсянки, и Иида, сидевший с неестественно прямой спиной, но с тенью беспокойства на лице. Его тарелка была нетронута.       Шаги Бакуго прозвучали громко в тишине. Иида поднял на него взгляд и нахмурился, его очки блеснули. — Бакуго. Наконец-то. Ты можешь объяснить, что вчера происходило?       Кацуки проигнорировал его, направившись к раздаче с едой, но Иида не отступал. — Это совершенно безответственно! Команда распадается на глазах! Тацуми покинула бал и, как выяснилось, вообще уехала из города без разрешения капитана! Урарака ушла с бала, не предупредив никого! Ты бесследно пропал на несколько часов! А теперь и Мидория…       При упоминании Тацуми Бакуго замер с половником в руке. Кость сжала черенок так, что дерево затрещало. Воспоминания нахлынули с новой силой: её дрожь, её взгляд, полный крушащейся надежды. — Что… — его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. Он заставил себя закончить. — Что она сделала?       Но Иида уже переключился на новое появление. На лестнице показался Изуку. Он выглядел бледным, под глазами залегли тёмные круги, но на его лице была натянутая, слабая улыбка. — Доброе утро, — тихо сказал он, избегая встретиться взглядом с кем-либо, и направился к стойке с едой, чтобы наполнить свой поднос.       Иида, видя, что его вопрос игнорируют, а ситуация только усугубляется, с силой вздохнул и снова уставился в свою холодную тарелку. Тодороки, доев овсянку, поднял взгляд и медленно перевёл его с Изуку, который ковырял еду, на Бакуго, застывшего у раздачи, а затем на пустые места за столом, где обычно сидели Урарака и Камелия. На его лице ничего не отразилось, но в разноцветных глазах мелькнуло понимание.       Бакуго резко поставил половник. Аппетит исчез. Он бросил последний взгляд на пустые стулья, на согнутую спину Деку, на беспокойство Ииды и невозмутимость Тодороки. Воздух в столовой был густым от невысказанного, от растерянности и тяжёлых последствий одной ночи. Он развернулся и, не взяв еды, вышел обратно в коридор, оставляя за собой давящую тишину, которая теперь казалась громче любого взрыва. Ему нужно было движение. Действие. Что угодно, лишь бы заглушить этот нарастающий внутри холод и навязчивый вопрос: «Что она сделала?» — на который он, по сути, уже знал ответ. Сделала то, что должен был сделать любой нормальный человек после такого. ~~~~~       Поезд мерно покачивался на стыках рельсов, унося команду UA прочь от столицы и её роскошного, обернувшегося катастрофой бала. Вагон был погружён в напряжённое молчание, густое, как смола.       Айзава сидел в своём углу, закутанный в спальный мешок до подбородка. Он не спал. Его красные, уставшие глаза медленно скользили по лицам учеников, задерживаясь на пустом месте рядом с Ураракой — месте, предназначенном для Камелии. Его молчание было красноречивее любого крика. Это было молчание бури, собирающейся перед тем, как обрушиться на всех разом, как только провинившаяся появится в поле зрения.       Бакуго грубо плюхнулся на сиденье рядом с Изуку. Тот не отреагировал. Деку сидел, сгорбившись, и неотрывно, с каким-то виноватым, потерянным выражением смотрел в сторону Урараки. Очако же упорно глядела в противоположное окно, её плечи были напряжены, а ответы на редкие, неуверенные попытки Изуку завязать разговор звучали коротко и безжизненно. «Да», «нет», «не знаю».       С ними тоже что-то стряслось, — смутно пронеслось в голове у Бакуго. Но этот вывод был тусклым, далёким. Ему было не до их дурацких драм.       Он фыркнул, чуть слышно, скорее для самого себя, и уставился в своё окно. За стеклом мелькали однообразные поля и леса, но он ничего не видел. Перед глазами стояло другое — её лицо в лунном свете.       Черт.       Он показал ей её место. Как и всегда. Отрезал, отрубил, оттолкнул. Сделал всё так, как делал всегда, когда эта навязчивая идиотка лезла со своими чувствами. Он должен был чувствовать удовлетворение. Контроль. Победу.       Тогда почему…       Блять.       Почему в груди была не пустота после выполненной задачи, а какая-то новая, гнетущая тяжесть? Почему воспоминание о её широко открытых, беззвучно кричащих глазах заставляло его стискивать челюсти до боли?       И самое главное — почему она сбежала?       Это сводило его с ума. Всё было не по сценарию. Она всегда возвращалась. Всегда. С новой дозой дурацкой наглости, подмигиваний, воздушных поцелуев. Она была как сорняк — сколько ни вырывай, вырастает снова. А сейчас… она просто ушла. Стёрлась. Без единого слова, без последней колкости. Как будто его слова наконец-то достигли цели не просто ранить, а убить что-то в ней. И это «что-то», похоже, было тем самым, что заставляло её возвращаться.       Он не хотел этого. Нет, чёрт возьми, он именно этого и хотел! Чтобы она отстала. Чтобы эта дурацкая пьеса закончилась.       Но теперь, когда занавес упал, а актриса покинула сцену, он сидел в пустом, гулком вагоне и понимал, что смотреть больше не на что. Остались только эхо его собственных слов и эта давящая, незнакомая тишина, в которой не было её голоса. И это оказалось не победой. Это было похоже на поражение, которое он не мог ни осмыслить, ни принять.