Lovesick Girl/Страдающая любовью

      Виллиан. Холодный, знакомый полумрак её покоев.       Камелия медленно открыла глаза. Сознание возвращалось тягуче и неохотно, принося с собой тяжёлую, свинцовую пустоту в груди. Она была в своей постели, в своих покоях. Воспоминания нахлынули обрывками: бальный зал, музыка, его рука на её талии, а потом… терраса. Холодный камень. Его слова. Каждое слово, отточенное и безжалостное, как клинок.       «Виллиановку я никогда не полюблю. Никогда.»       Она сжалась, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить новый приступ тошнотворной тоски, которая подступала к горлу. Слёзы снова предательски запершили в глазах. Она боролась с ними, пытаясь вжаться в матрас, чтобы исчезнуть, раствориться.       И тогда её взгляд, блуждающий по складкам одеяла в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на нечто, приютившееся рядом с подушкой.       Плюшевый медведь.       Не новый, не нарядный. Потертый, с вылинявшей шерстью на мордочке. На его шее была повязана нелепая, слишком яркая синяя ленточка.       Камелия замерла, дыхание перехватило. — Это же… — выдохнула она беззвучно.       Тот самый. Единственный. Медвежонок, которого ей сшила мама, кажется, в последний её относительно спокойный день.       Но он же… Он был порван. Разодран пополам в тот день, когда они с Томурой, тогда ещё просто двумя озлобленными детьми, устроили свою первую ссору. Она помнила, как потом вернулась в гостиный зал и не нашла его голову.       А теперь он лежал здесь. Целый.       Осторожно, будто боясь, что это мираж, она протянула руку и взяла его. Медведь был мягким, знакомым на вес. Синяя ленточка, теперь она видела это ясно, была повязана не для красоты. Она едва прикрывала грубый, неровный шов, тянувшийся через всё тело игрушки. Шов был сделан неаккуратно, толстыми, неумелыми стежками — явно мужской рукой, не привыкшей к иголке и нитке. Кто-то собрал обрывки, сшил их вместе и попытался скрыть следы починки этой вызывающе яркой лентой.       Неужели это сделал… он?       Мысль казалась невероятной. Томура, который разрушал всё, к чему прикасался. Томура, чьи слова могли ранить не хуже клинков. Томура, который вчера… видел её разбитой. И вместо того чтобы воспользоваться её слабостью, чтобы втолковать очередную проповедь о долге и ненависти… он сделал это?       Камелия прижала медвежонка к груди, ощущая под пальцами шершавую ткань и бугорки грубых стежков. Слёзы, которые она пыталась сдержать, наконец прорвались. Но теперь это были не рыдания отчаяния, а тихие, горькие слёзы от этого нелепого, неуклюжего жеста, который вдруг пробил толщу льда вокруг её сердца.       Она лежала, прижимая к себе зашитого медведя, и плакала. Теперь уже не только о своей боли, но и о чём-то другом — странном, непонятном и глубинно одиноком. ~~~~~       Принцесса сидела на краю кровати, всё ещё сжимая в руках зашитого медведя. Внешний мир казался плоским, лишённым смысла и цвета.       Дверь тихо открылась. Вошла Элла. Её взгляд, быстрый и проницательный, скользнул по лицу Камелии, задержался на следах слёз, на скомканном платье, на медведе в её руках. На её обычно невозмутимом лице на мгновение мелькнула тень удивления, но она тут же погасла, сменившись профессиональной отстранённостью. Элла никогда не задавала лишних вопросов. Её тишина была своего рода милосердием.       Не говоря ни слова, она подошла, осторожно взяла медведя из ослабевших пальцев Камелии и положил его на подушку. Затем принялась за работу: развязала сложные завязки и шнуровку бального наряда, помогая Камелии освободиться от стягивающего корсета и струящейся ткани. Обычно принцесса морщилась и отстранялась, предпочитая справляться сама, но сегодня её тело было вялым, послушным, лишённым воли. Она позволила служанке снять с себя остатки праздничного маскарада.       Сато молча принесла привычное чёрное платье. Помогая надеть его и затянуть шнуровку на спине, она наконец нарушила тишину, её голос был ровным, почти беззвучным: — Его Высочество наследный принц передал, что хочет с вами поговорить, — произнесла она, ловко управляясь с лентами. — Когда вам будет удобно. ~~~~~ *Хиро, ближе к вечеру*       Ворота главной гильдии встретили их привычным шумом и суетой, которые после давящей тишины поезда казались оглушительными.       Их увидели первыми. Группа охотников из их же отряда, с громкими криками и улыбками бросилась навстречу. — Поздравляем! — Рассказывайте, как там во дворце-то?! — Где медали? Покажите!       Но их восторг быстро стих, наткнувшись на ледяную атмосферу, исходящую от возвращающейся команды. Улыбки стали неуверенными. Иида отвечал что-то чёткое и сухое о протоколе награждения, Тодороки молча кивал, Урарака пыталась изобразить что-то похожее на улыбку, но получалось жалко. Изуку был бледен и молчалив. Бакуго вёл себя как обычно — то есть мрачно и агрессивно, — но сегодня в его угрюмости чувствовалось что-то ещё, какое-то пристальное, злое напряжение.       Айзава, пробираясь сквозь небольшую толпу, не стал отвечать на поздравления. Его усталые глаза сразу же нашли Тсую Асуи, которая стояла у входа. — Асуи. Тацуми вернулась в гильдию? — спросил он, не тратя времени на прелюдии.       Тсую, не моргая, медленно кивнула. — Да. Приехала утром. Сейчас, наверное, в общежитии.       Бакуго, который в этот момент с раздражением тащил свой чемодан, мимоходом пиная камень на дорожке, замер на полшага. Его уши, казалось, насторожились сами по себе. Он не повернул голову, продолжая смотреть куда-то в сторону, но всё его внимание было приковано к короткому диалогу.       Вернулась. Значит, не сбежала насовсем. Она здесь.       Он резко дёрнул чемодан и зашагал в сторону общежития, ещё грубее обычного отталкиваясь от поздравляющих. Ему нужно было… чёрт, он сам не знал, что ему нужно. ~~~~~       В общежитии было подозрительно тихо. Шум празднующей гильдии доносился снаружи приглушённым гулом, но внутри царила гробовая атмосфера. Бакуго, сжимая ручку своего чемодана до хруста в костяшках, швырнул его у входа и двинулся вверх по лестнице. Его взгляд, против его воли, метался по пустому холлу, по дверям на первом этаже — бессознательно ища знакомый силуэт в чёрном. Никого.       Чёрт. Где она?       Он тяжело ступал по ступеням, направляясь к своей комнате. Его мысли были хаотичным вихрем из вчерашних обрывков, ярости и этого нового, тошнотворного чувства, которое он отказывался признать. Повернув за угол коридора второго этажа, он застыл как вкопанный.       Она стояла прямо у его двери.       Камелия. Она стояла неподвижно, её спина была прямой, а руки спокойно сложены перед собой. Но самое странное было её лицо. Не было ни слёз, ни привычной дерзости, ни даже той сокрушённой боли, которую он видел прошлой ночью. Было лишь ледяное, абсолютное спокойствие. Пустота, натянутая, как барабанная перепонка. И это было в тысячу раз страшнее.       Бакуго почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы его лицо не выдало ничего, кроме привычного презрения. — Чего торчишь здесь? — буркнул он, приближаясь и намеренно грубо потянувшись к ручке двери, чтобы обойти её.       Она не отпрянула. Её голос прозвучал тихо, ровно, без единой дрожи: — Кацуки. Скажи честно. Ты действительно имел в виду то, что сказал прошлой ночью?       Вопрос повис в узком коридоре. Бакуго замер с рукой на дверной ручке. Внутри всё сжалось.       Эхо его собственных слов ударило по нему с новой силой. Он видел её спокойное лицо и понимал — это не просьба о жалости. Это последняя проверка.       Он открыл рот, чтобы выпалить очередное «Да, чёрт возьми!» или «Отвали!», но слова застряли в горле. Всё его естество кричало, что нужно повторить, нужно добить, нужно убедить и её, и самого себя, что он прав. Но что-то внутри, какая-то предательская, слабая часть, увидев эту ледяную пустоту вместо ожидаемых слёз, дрогнула. Его палец сжал холодный металл ручки, но дверь он так и не открыл. Он стоял, отвернувшись от неё, чувствуя её взгляд на своём затылке, и впервые в жизни Кацуки Бакуго колебался. Молчание затягивалось, становясь невыносимым.       Именно в этот момент из-за поворота коридора появился Киришима. Он шёл с обычной своей энергичной походкой, на лице — озадаченная улыбка. — Бакуго! Я тут ищу тебя, что за дела у вас все… — он начал, но замолк, замерев на месте.       Он увидел их. Бакуго, застывшего у двери с побелевшими от напряжения костяшками на руке. И Камелию, стоящую перед ним, неподвижную и бледную, как призрак. Тишина между ними была густой, взрывоопасной.       Он слышал её вопрос. Он видел, как Бакуго не отвечает. И этот разрыв в привычной схеме «вызов — взрывной ответ» был красноречивее любых слов.       Камелия, кажется, почувствовала присутствие третьего. Её взгляд на секунду скользнул за спину Бакуго, в сторону Киришимы, а затем вернулся к его напряжённой спине. В её глазах что-то промелькнуло — не надежда, а скорее горькое понимание. Понимание того, что даже его ярость имеет пределы, но этот предел — не там, где она надеялась. — Я поняла, — произнесла она всё тем же ровным, безжизненным тоном. И, не дожидаясь ответа, который так и не последовал, развернулась и пошла прочь по коридору. Её шаги были бесшумными, а спина — неестественно прямой.       Бакуго так и не обернулся. Он с силой дёрнул ручку, ввалился в комнату и захлопнул дверь с таким грохотом, что с полки в коридоре свалилась ваза. Но этот взрыв прозвучал фальшиво, как попытка заглушить что-то внутри.       Киришима остался стоять у стены, ошеломлённый. Он только что стал свидетелем чего-то невероятного. Бакуго не наорал. Он промолчал. А молчание Бакуго в такой ситуации… оно говорило гораздо больше, чем тысяча его обычных криков.       Киришима смотрел, как Камелия удаляется по коридору. Её прямая спина и беззвучные шаги вызывали у него щемящее чувство вины и тревоги. Он был уверен, что видел суть: она страдает от безответной любви, а его друг, сам того не ведая, лишь усугубляет её боль своей грубостью.       Решившись, он рванулся вперёд. — Тацуми! Подожди!       Камелия остановилась, медленно обернувшись. На её лице не было ни злости, ни слёз — лишь та же ледяная, усталая пустота. Удивление мелькнуло в её глазах, когда он, запыхавшись, произнёс: — Мне нужно с тобой поговорить. Насчёт Бакуго.       Киришима вздохнул, потирая затылок. Ему было неловко лезть в чужие дела, но вид её опустошённости перевешивал. — Слушай, я видел, как ты к нему… ну, относишься. И я видел, как он себя ведёт. — Он старался подбирать слова аккуратно. — Ты не должна… не должна думать, что он тебя отталкивает потому, что прямо вот ненавидит. С Бакуго всё не так просто. Его злость, его крики… это редко значит то, что кажется.       Камелия молчала, не прерывая, но её взгляд стал чуть острее, будто она пыталась разглядеть в его словах какой-то иной смысл. — Просто… — Киришима сглотнул, ему было тяжело. — Его сердце… оно… уже занято. Давно. И я думаю, именно поэтому он так… яростно всех отталкивает. Особенно тех, кто пытается подобраться слишком близко. Он просто не знает, как с этим справиться. Не с тобой. А с… с этими чувствами. К другой.       Он произнёс это, глядя в пол, не решаясь встретиться с её взглядом. Он хотел, чтобы она поняла, чтобы перестала мучить себя ложными надеждами, чтобы сберегла свои силы. Он искренне считал, что помогает.       Для Камелии мир, который уже трещал по швам после вчерашней ночи и минутного молчания Бакуго, рухнул окончательно. Не с грохотом, а с тихим, леденящим душу хрустом. Это было не просто «он не любит тебя». Это было «он любит другую». Вся её борьба, всё её упрямое желание доказать, что она достойна, что её кровь — не приговор… всё это оказалось жалким фарсом на фоне простого, непреложного факта: его сердце уже было отдано. Ей оставалось только место назойливой помехи, фальшивой копии того, кого он выбрал по-настоящему.       Она стояла неподвижно, и даже её дыхание, казалось, остановилось. Киришима, наконец подняв на неё взгляд, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. В её глазах не было ни боли, ни гнева. Была лишь абсолютная, бездонная пустота, в которой утонуло последнее искреннее чувство, которое она пыталась сохранить. — Кто? — спросила она. Одно слово. Голос был тихим, ровным и таким ледяным, что Эйджиро невольно отступил на шаг. В этом вопросе не было ни надежды, ни даже любопытства. Был только холодный, безжалостный запрос на имя для своей окончательной, бесповоротной гибели.       Киришима покачал головой, его лицо исказилось от дискомфорта. — Я не могу… Это не моё право говорить. Просто… пожалуйста, пойми. И перестань страдать из-за него. Это того не стоит.       Он не назвал имени. Но для Камелии, чей взгляд внутренне уже метался по лицам всех девушек в их окружении, этого и не требовалось.       Она не сказала больше ни слова. Киришиме показалось, что она даже не слышит его последней фразы. Она просто развернулась и ушла, оставив его одного в тишине, полной неловкости и смутного предчувствия, что он только что, пытаясь помочь, возможно, совершил непоправимую ошибку. ~~~~~       Камелия вышла во двор. Вечерний воздух был прохладным, но не освежал. Она машинально направилась к тренировочной площадке за общежитием, к знакомым умывальникам с ледяной водой. Она включила кран, наклонилась и плеснула воду в лицо. Холод обжёг кожу, но не прояснил мысли. Они лихорадочно метались, цепляясь за обрывки.       Сердце занято. Другая.       Киришима не назвал имени. Значит, это кто-то из их круга. Кто? Кто мог вызвать в Бакуго такую глухую, непримиримую реакцию, что он отталкивал всех остальных? — Камелия?       Голос заставил её вздрогнуть. Она выпрямилась, вытирая лицо рукавом. Рядом стояла Урарака. Её обычно сияющее лицо тоже было бледным, с тенью под глазами, но в глазах светилось искреннее беспокойство. — Ты в порядке? Ты выглядишь… не очень.       Камелия молча покачала головой, не в силах вымолвить слово. — Бакуго… — Урарака осторожно начала, — Он что-то тебе сказал прошлым вечером? Что-то обидное? — Нет, — выдохнула Камелия, и это было почти правдой. Он сказал не «что-то», он сказал всё. Но не это было сейчас главным. Она смотрела на Урараку — на её круглые, тёплые глаза, на её лицо, на котором всё всегда было написано честно. И вдруг в голове, как удар хлыста, пронеслась догадка. Острая, отравленная, чудовищная в своей простоте.       А что если… — Тогда почему ты… уехала, не сообщив никому? — тихо спросила Урарака, и в её голосе слышалось не упрёк, а растерянность.       Камелия не ответила. В ушах зазвенело. Воспоминания нахлынули лавиной, перестраиваясь в новую, ужасающую картину.       «Может, это его способ проявления… привязанности?» — слова Тодороки, сказанные когда-то вскользь, теперь обрели зловещий, буквальный смысл.       Девушка из гильдии. Ближе всех? Нет, не ближе. Та, что вызывала самую яростную, самую первую реакцию. Ту, кого он отчаянно, с настоящей, животной злобой пытался выгнать из команды в самом начале. Очако.       Он ненавидел слабых. Это факт. Но его ненависть к Урараке была какой-то… особенной. Слишком личной. Слишком яростной для простого презрения к слабости. А потом… потом она стала сильнее. И его отношение изменилось. Не на нежное, нет. Но на какое-то… молчаливое, неохотное признание. На уважение, выстраданное в бою.       Что, если это не была ненависть? Что, если это была… паника? Попытка оттолкнуть то, что слишком сильно задевало? Защитить свои границы от того, кто неосознанно в них вторгся?       Урарака что-то говорила, её губы двигались, но Камелия не слышала ни слова. Весь мир сузился до одного лица перед ней. До имени, которое теперь жгло её изнутри ледяным огнём.       Мысль, как раскалённый гвоздь, вонзилась в сознание: Урарака.       Все пазлы сложились в одну чудовищную, невыносимую картину. Его ярость, его презрение, его странное, молчаливое уважение позже — всё было обращено не на абстрактную «слабость», а на неё. На её подругу. На ту, чьей рукой она держалась перед балом. — Камелия! Ты вся дрожишь! — голос Урараки прозвучал прямо у уха, и её рука легла Камелии на плечо, пытаясь развернуть к себе.       Прикосновение стало последней каплей. Камелия резко дёрнулась, отшатнувшись, словно от прикосновения раскалённого металла. — Не трогай меня! — её голос прозвучал хрипло, не своим.       Урарака отпрянула, её глаза округлились от шока и растущей тревоги. — Камелия… Тебе плохо? Может, пойдём в медпункт? — она снова потянулась рукой, на этот раз чтобы прикоснуться ко лбу, проверить жар.       Рефлекс сработал быстрее мысли. Рука Камелии взметнулась и резко шлёпнула по протянутой ладони. Звук был сухим, громким в вечерней тишине. — Я сказала — не трогай! — прошипела она, и в её глазах вспыхнула настоящая, дикая злоба.       Урарака отдернула руку, сжимая покрасневшую ладонь. Она смотрела на Камелию, и в её глазах замелькали сначала боль, потом замешательство, а затем — ответная искра гнева. — Что с тобой такое?! — её голос стал громче. — Я просто беспокоюсь!       Камелия не отвечала. Она снова повернулась к умывальнику, судорожно открыла кран на полную и снова плеснула ледяной воды в лицо, пытаясь потушить пожар внутри. Но вода лишь стекала по её щекам, смешиваясь с горячими, ядовитыми слезами ярости. Не помогало. Ничего не помогало. — С тобой явно что-то не так! Я сейчас позову Айзаву! — решительно заявила Урарака, снова положив руку на её плечо.       Это стало последней каплей. Камелия резко выпрямилась, зачерпнула ладонями воду и с силой швырнула её в Урараку. Холодные брызги окатили лицо и платье девушки.       Повисла оглушительная тишина. Урарака стояла, облитая водой, капли стекали по её щекам, смешиваясь с внезапно навернувшимися слезами обиды и непонимания. — Я же сказала: НЕ ТРОГАЙ! — крикнула Камелия, и её голос сорвался на визгливую, истеричную ноту. Вся накопленная боль, предательство, унижение от его слов и теперь — осознание, что её единственная подруга была объектом его чувств — всё это прорвалось наружу ядовитым потоком. — Чего ты от меня хочешь, а?! Поучать? Жалеть?! Тебе, слабой дуре, которая только и умеет, что надеяться, что другие прикроют её задницу, меня жалеть?!       Урарака застыла. Её лицо побелело. Эти слова ударили больнее холодной воды. Потому что их говорил не просто кто-то. Их говорила Камелия. Та самая, которая когда-то учила её сражаться, которая говорила, что верит в её силу. Та, чьё мнение для неё что-то значило. — Что?.. — выдохнула она, голос дрогнул. — Ты… ты тоже так думаешь? Ты тоже считаешь меня слабой? После всего? — Да! — выкрикнула Камелия, не думая, захлёбываясь своей же злобой. — Ты слабая! Слабая духом! Веришь в какую-то ерунду, в дружбу, в любовь, а сама даже прямо сказать ничего не можешь! Только краснеешь и прячешься! Ты — ТРУСИХА!       Слёзы, наконец, хлынули из глаз Урараки, но теперь это были слёзы не обиды, а ярости. Её собственные боли — несостоявшееся свидание с Изуку, его странное поведение, его поцелуй с Уцушими, который она видела и о котором не могла никому сказать — всё это смешалось в один клубок и вырвалось наружу. — А ты кто такая, чтобы меня судить?! — закричала она в ответ, её голос тоже сорвался. — Ты, которая притворяется сильной! Которая строит из себя крутую и независимую, а сама вечно бегает за Бакуго, как привязанная! Которая сбежала с бала, даже слова не сказав! Ты — самая большая трусиха из всех! Потому что даже признаться в своих чувствах толком не можешь, только дразнишься и строишь глазки! Ты боишься быть настоящей! Ты — ФАЛЬШИВКА!       Каждое слово било наотмашь. Камелия почувствовала, как внутри что-то рвётся. Последние нити контроля лопнули. — ЗАТКНИСЬ!       Она рванула рукой вперёд. Резкий, сокрушительный порыв ветра, острый как лезвие, рванулся от её ладони прямо в Урараку.       Урарака, движимая рефлексами, отчаянно прыгнула в сторону. Вихрь пронёсся в сантиметрах от её плеча, срезав несколько прядей волос. — Ты с ума сошла?! — вскрикнула она, и в её глазах теперь был уже не просто гнев, а страх и шок.       Но отступать было поздно. Ярость ослепила их обеих. Урарака, всё ещё плача от обиды, резко достала посох из-за спины. Несколько камней с земли оторвались и, потеряв вес, понеслись в Камелию, как снаряды.       Камелия парировала взмахом руки, создав воздушный барьер, который отшвырнул камни в стороны. Она ответила новым вихрем, заставляя Урараку уворачиваться и отскакивать, используя свою магию, чтобы делать невесомыми части земли под ногами и создавать хаотичные препятствия.       Это не был тренировочный бой. Это была настоящая, грязная, полная ненависти драка. Две подруги, ещё вчера делившиеся самым сокровенным, теперь пытались причинить друг другу боль, выплёскивая наружу всю свою личную агонию, всё разочарование и предательство, которое копилось не только между ними, но и в их собственных сердцах. Воздух звенел от рёва ветра и гула гравитации, а в нём тонули их сдавленные рыдания и хриплые крики.       Воздух на тренировочной площадке загудел, наполнившись энергией чистого хаоса. После первого обмена ударами наступила секунда ледяной тишины, а затем они рванулись навстречу друг другу.       Очако сделала выпад, и камни полетели прямо в Камелию.       Тацуми не отступала. Её рука метнулась вперёд не для блока, а для контратаки. Сгусток сжатого воздуха, невидимый и свистящий, как лезвие, ударил в центр камней, отбрасывая их в сторону с оглушительным грохотом. Но Очако уже не было на месте — она использовала импульс от удара, чтобы сделать невесомой саму себя и отскочить назад, избежав следующего, рассекающего порыва ветра, который вонзился в землю там, где она только что стояла.       Дальше пошло каскадом. Камелия двигалась с холодной, яростной эффективностью. Казалось, воздух вокруг неё густел и слушался каждого взмаха её рук. Она не просто атаковала — она создавала целые зоны давления, пытаясь сковать движения Урараки, задушить её вихрями, которые поднимали тучи пыли и щебня. Она была сильнее. Значительно сильнее, чем в их прошлых спаррингах. Казалось, вся её боль, вся обида и ненависть кристаллизовались в магии, делая её острее, беспощаднее. Ветер резал не только воздух — он оставлял мелкие, кровоточащие царапины на руках и щеках Урараки, рвал ткань её одежды.       Но Очако не сдавалась. Она была как загнанный, но отчаянный зверёк. Её посох стал её щитом и кнутом. Она вращала им с бешеной скоростью, создавая гравитационные импульсы, которые то притягивали летящие обломки, чтобы заблокировать удар, то отталкивали их, превращая в импровизированные снаряды. Она уворачивалась, падала, поднималась, её лицо было залито слезами, смешанными с пылью и кровью, но в её глазах горел тот самый огонь упрямства, который когда-то заставил Бакуго признать её силу. Она не побеждала в чистой мощи — она выживала. Изобретательно, дерзко, используя каждый сантиметр пространства и каждый грамм своей магии.        Камелия, разъярённая её увёртливостью, создала огромный, сокрушительный воздушный клинок и обрушила его сверху. Урарака, видя, что уйти некуда, в последний миг коснулась посохом земли под собой и себя самой. Земля стала невесомой и вздыбилась, приняв удар на себя, а её отбросило взрывной волной, но она смягчила падение, снова манипулируя гравитацией.       Камелия, уверенная в победе, сделала шаг вперёд, чтобы добить. И это была её ошибка.       Урарака, лежа в груде невесомой пыли, увидела открытие. Она не думала. Сработал инстинкт, отточенный в сотнях реальных боёв. Резким, отчаянным движением она коснулась посохом не себя, а огромного каменного блока тренировочного снаряда позади Камелии, сделав его на долю секунды невесомым, а затем — со всей силы — придала ему чудовищное ускорение в одном направлении: вперёд.       Камелия, почувствовав движение сзади, обернулась, но было уже поздно. Не блок, а целая каменная глыба, движущаяся с тихой, неумолимой скоростью пушечного ядра, ударила её в бок. Не чтобы раздавить, а чтобы сбить с ног, лишить баланса. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. Она грузно рухнула на спину, оглушённая.       Урарака была уже на ногах. В её движениях не было изящества — только животная решимость. Она налетела, упала коленями на грудь Камелии, выбивая остатки воздуха, её посох шлёпнулся на землю. Одной рукой она грубо прижала к земле запястье Камелии, вцепившись в него так, что кости хрустнули, а другой ногой придавила её бедро, лишая возможности вырваться. Она нависла над ней, её тело тряслось от адреналина и рыданий, которые она не могла сдержать.       Камелия лежала под ней, широко раскрыв глаза от шока и невыносимого унижения. Её грудь судорожно вздымалась, пытаясь втянуть воздух. В ушах звенело. — Ненавижу… — выдохнула она хрипло, и голос её был полон чистейшей, кипящей ярости. — Я ненавижу тебя! — Она не могла поверить. Не могла принять. Она — принцесса Виллиана! А эта… эта простая девчонка из глуши, слабая, наивная… Она проиграла ей? ПОЧЕМУ?!       Она закричала. Длинно, бессмысленно, криком загнанного в угол, разъярённого зверя, в котором смешались боль, стыд и сокрушительное поражение.       Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым, прерывистым дыханием. Слёзы текли по грязному, исцарапанному лицу Урараки и падали, горячими каплями, на лицо Камелии. — Камелия… — всхлипнула она, и в её голосе, сквозь ярость, пробивалась старая, растерянная боль. — Зачем… зачем ты…       И тогда случилось то, чего Урарака не ожидала. Камелия, казалось, нашла в своём унижении последний, адреналиновый всплеск силы. Её свободная рука, которую Урарака не успела как следует зафиксировать, рванулась. Не для удара. Для мощного, резкого толчка.       Ладонь Камелии врезалась в нижнюю челюсть Урараки снизу вверх, грубо запрокидывая её голову назад. Урарака ахнула от неожиданности и боли, её взгляд рванулся к небу, залитому вечерней зарёй, но через мгновение фокус сместился — теперь она смотрела не вверх, а прямо в перевёрнутое, искажённое яростью лицо Камелии, нависшее над ней. Это был жуткий, неестественный ракурс: Камелия сверху, её черты резкие и тёмные на фоне светлеющего неба, а сама Урарака лежала, беспомощная, с откинутой головой, чувствуя, как холодная земля впивается в её затылок.       Теперь Камелия нависала сверху, контролируя её полностью. Одна её рука по-прежнему держала запястье Урараки прижатым к земле, а вторая, та самая, что толкнула её в челюсть, теперь просто грубо лежала на ней, ладонью под подбородком, не давая голове вернуться в нормальное положение, заставляя смотреть на неё снизу вверх. — Почему… — прошипела Камелия, и её голос, близкий и хриплый, звучал прямо над лицом Урараки. Её дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с холодным вечерним воздухом. — Почему это именно ты?       Её пальцы не сжимали челюсть, но давление ладони было тяжёлым, унизительным. Урарака не могла говорить нормально, только хрипеть, её горло было пережато, а слёзы, вызванные болью, унижением и нахлынувшим валом собственных обид, текли из её глаз прямо к вискам и в волосы.       Всё произошло за мгновение. В глазах Камелии, обычно серых и холодных, вспыхнул алым адский отблеск — странный, чужеродный, будто там отразился не её гнев, а сама суть её магии, вырвавшаяся на волю. Урарака, ловя этот взгляд в своём унизительном положении, замерла, её глаза расширились от чистого, животного удивления.       И в этот миг железная хватка вцепилась в запястье Камелии и с силой рванула её вверх и назад, отрывая от Урараки. — ВЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ?!       Голос Бакуго прорвал вечернюю тишину, как взрыв. Он грубо отшвырнул Камелию от Очако, вставая между ними, его лицо было искажено не просто яростью, а каким-то диким, неконтролируемым негодованием. Его алые глаза метали искры. — Что здесь…? Урарака и Тацуми? — послышались растерянные голоса. К месту драки начали сбегаться охотники, привлечённые криком и грохотом. Возник гомон. — Я видел, как они дрались! По-настоящему! — воскликнул кто-то из толпы. — Очако! — из этой же толпы вырвался Изуку. Он бросился к Урараке, помогая ей подняться и сесть, его лицо было бледным от шока. Урарака, кашляя, смотрела на Камелию, но глаза той уже снова стали привычными, холодно-серыми, будто тот алый всполох никогда и не был.       Камелия же смотрела не на неё. Её взгляд, полный немой, кипящей ярости, был прикован к Бакуго. А он смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря — злость, недоумение, что-то ещё, что она отказывалась распознать.       На площадку вбежал Айзава — его, видимо, кто-то срочно позвал. Он одним взглядом окинул сцену: плачущую, исцарапанную Урараку, толпу, двух своих подопечных, стоящих друг напротив друга, как два заряженных ружья. Но прежде чем он успел что-либо сказать, Бакуго резко схватил Камелию за ту же руку, что и минуту назад, и потащил её прочь, грубо расталкивая зевак. — Бакуго! — рявкнул Айзава, но было поздно. Тот уже увлёк её за угол общежития, в глухой задний двор, где их не было слышно.       Он швырнул её от себя, заставив споткнуться о камни. — Ты головой ебнулась?! — закричал он, его голос сорвался на хрип. — Какого чёрта вы начали драться?! На смерть, что ли?!       Камелия тяжело дышала, вытирая тыльной стороной ладони кровь с рассечённой губы. Её волосы растрепались, на щеках и платье — грязь и пыль. Внутри всё горело: унижение от поражения, ярость от его вмешательства, и самое главное — жгучая, отравляющая догадка.       Он прибежал. Он оттащил. Он кричит на меня. Потому что она ему небезразлична. Потому что это — ОНА. — А тебе-то что?! — выкрикнула она в ответ, и её голос был полон той самой, горькой обиды, что копилась месяцами. — Волнуешься за свою драгоценную Очако?! Боишься, что я её поранила?! Она первая полезла! — Да мне похуй, кто первый! — взревел Бакуго, делая шаг вперёд. — Вы тут друг друга на куски рвёте на глазах у всей гильдии! Ты вообще в себе?! Или твоя виллиановская гордыня так вскружила тебе башку, что ты забыла, где находишься?!       Его слова «виллиановская гордыня» прозвучали как новый удар. Но она уже не отступала. Всё, что она держала в себе, всё, что копила, глядя на него, всё, что пережила за эти сутки, вырвалось наружу. Она резко вырвала свою руку из его ослабевшей на миг хватки и со всей силы ударила его ладонью в грудь, отталкивая. — Не смей мне указывать! Ты сам — последний, кто имеет на это право! Ты, который только и умеет, что орать, отталкивать и делать всем больно! Ты думаешь, я не вижу?! Ты ко всем так относишься, но на неё — смотришь иначе! Ты всегда на неё смотрел иначе!       Бакуго отшатнулся от неожиданного удара не столько физически, сколько морально. Шок на его лице сменился новой волной ярости, но теперь в ней читалась и растерянность. — О чём ты, блять, несёшь?! Какая разница, как я на кого смотрю?! Ты в своём уме драться из-за этого?! Ты что, ребёнок малый?! — Ребёнок?! — её смех прозвучал горько и истерично. — Я пыталась до тебя достучаться! Месяцами! А ты… ты даже не пытался увидеть! Ты видел только моё происхождение, и всё! А я… я… — голос её дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Я здесь не для того, чтобы быть твоим врагом! И не для того, чтобы быть тенью той, на кого ты смотришь! — Я НИ НА КОГО НЕ СМОТРЮ! — закричал он в ответ, но в его крике была фальшь, и они оба это слышали. Он сжимал и разжимал кулаки, будто не зная, куда деть эту бушующую внутри энергию. — И даже если бы смотрел, это не даёт тебе права вести себя как психованная сука! Драться с подругой! Устраивать цирк! — Она мне не подруга! — выпалила Камелия, и это была самая страшная правда из всех, что она сегодня сказала. — Никто мне здесь не друг! Потому что все, абсолютно все, рано или поздно показывают, где моё настоящее место! И ты первый в этом списке!       Они стояли, тяжело дыша, в сгущающихся сумерках, два взрывных заряда, истощённые взаимными обвинениями и невысказанной болью. Между ними лежала пропасть, вырытая непониманием, предрассудками и теперь — этой дикой, разрушительной ссорой.       Бакуго смотрел на неё — исцарапанную, грязную, с глазами, полными такой ненависти и обиды, что стало не по себе. Его собственная ярость куда-то уходила, оставляя после себя ту же тягостную, незнакомую пустоту, что и после бала. Он хотел крикнуть что-то ещё, что-то, что поставило бы точку, но слова не шли.       Камелия увидела эту нерешительность. И для неё это стало последней каплей. Он не мог даже как следует обругать её сейчас. Потому что, возможно, чувствовал себя виноватым? Из-за Урараки? Эта мысль была невыносима.       Она выпрямилась, отряхнулась с гордым, презрительным видом, которого не чувствовала внутри. — Я ухожу. — Куда? — хрипло спросил он, но это был уже не крик, а какой-то сдавленный звук. — Прочь. Отсюда. От вас всех, — она бросила на него последний взгляд, в котором не осталось ничего, кроме ледяного пепла.       И она развернулась и пошла. Не к общежитию, где теперь кипел скандал, а в противоположную сторону — к главным воротам гильдии, в наступающую ночь. Без разрешения Айзавы, без вещей, без оглядки. Просто ушла, оставив его одного во дворе с грузом её слов, грохотом их ссоры в ушах.