Put the blame on Penguin

He's fierce in my dreams seizin' my guts

He floods me with dread

      На Нигму льётся, ослепляющий налитые кровью из сосудов — побочка от растворённой внутри таблетки — глаза, красный. свет. В нём рубашка и жилет на по-пингвиньи выпяченной груди Освальда кажутся ещё более ослепительно — ослепляюще — белыми.

Soaked in soul

He swims in my eyes by the bed

      Нестерпимо блистают кристаллы. Фрак же напротив поглощает весь свет как чёрная дыра. Он таинственно зияет на ссутуленной фигуре Пингвина, извечно будто подёрнутой лёгким параличом и неврозом. Словно кто-то в каком-то месте защемил ему несколько позвонков прищепкой, что заставляет его периодически втягивать голову в плечи. Это можно было угадать и по тому, как иногда вскидывалась его шея и выпучивались полупрозрачные глаза.       Должно быть, после смерти его матери только Нигме во всём Готэме было известно, какого они цвета. Природа опеределённо набрала для них в пипетку чистой океанской воды где-то на солнечном побережье далеко за пределами Готэма и оттуда же со дна достала песок, чтобы осыпать его переносицу мелкими рыжеватыми точками. Между тем этот зеленоватый оттенок будто придали глазам Кобблпота только для того, чтобы можно было отличить белок от радужки. Все ключевые смысловые функции брал на себя их блеск: испуганный, вожделеющий власти и крови, опасный, сумасбродный, печальный, всегда проницательный. Эффект усиливали движения век с угольными, нацеленными вниз под углом в сорок пять градусов ресницами, казалось, скромно скрывавшими таким образом свою длину. Когда Освальд сильно нервничал и при том был вынужден говорить, он начинал часто моргать, чуть ли не зажмуриваясь, будто капризно смаргивая пелену всего, чего не хотел видеть, слышать, знать. Тогда его ресницы на верхнем и нижнем веке дёргано смыкались и размыкались как зубья железной девы, придавая ему вид ещё более нездоровый, вкупе со скованным, вечно напряжённым туловищем, хватанием ртом воздуха и вздорными истеричными нотками в голосе.       У Эдварда было достаточно времени препарировать его эмоции и реакции, но то, что он видел перед собой, было ему глубоко незнакомо.

Pour myself over him

Moon spilling in

      Освальд бы никогда не позволил собственному языку так откровенно скользить по губам и между зубами, по внутренней стороне щёк, а шее — изгибаться, демонстрируя ровно натягивающиеся жилы и подставляя гладко выбритые щёки с проступающими скулами под белый свет софитов. Его тон, когда он обращался к Нигме, почти всегда был интимным, но никогда томным, пытающимся увлечь. И то, что теперь Эдвард видел перед собой, было… отталкивающе притягательно.       Кобблпот не умел соблазнять на базовом уровне пирамиды потребностей, также как и невозможно было соблазнить его. И именно этот рациональный факт рассеял завораживающее наваждение от действия таблеток. И заставил всё, что происходило в красном свете, выглядеть отвратительным. Но не потому, что Эдвард изменял своей природе. А потому, что независимая и гордая природа Освальда была искажена и искривлена в угоду эго, которое хотело видеть своего врага пытающимся удержать их связь последним доступным образом, но само же пасовало перед ним таким, по-своему величественным и торжествующим, будто знающим наперёд, что Нигма будет ненавидеть себя уже за то, что посмел представить Кобблпота таким. Эдвард видит всё это в его вытянувшейся фигуре и расправленных плечах, прожигающем блеске алмазной крошки во взгляде исподлобья.       И Эдварду стоит неимоверных усилий взять себя в руки и отхлестать по щекам, пытаясь уничтожить перед глазами образ, создаваемый внутри его черепной коробки. Красный свет потухает, в последние секунды галлюцинация Освальда даже выглядет растерянной, как ребёнок, который привык добиваться своего слезами и вдруг обнаружил, что на родителей этот трюк больше не действует.

And I wake up alone

      Нигма проваливается в блаженную темноту. В которой его, впрочем, тут же находят ярко-синие огни. Все пространство вокруг вспыхивает и переворачивается с ног на голову, заставляя ощутить противную невесомость падения и отсутствия какой-либо опоры. Вдруг полое пространство наполняется шумом толпы, аплодисментами и пронзительным скрипом труб. Эдвард обнаруживает себя за столиком в зале, не слишком далеко и не слишком близко к сцене, которая представляет из себя пустой кусок пола, вокруг которого выстроился небольшой оркестр. За соседними столиками сидят смутно знакомые лица во фраках и усыпанных сияющими нитями, паетками, кристаллами платьях. Где-то в первом ряду маячит лысая голова Зсазса, а рядом — неожиданно — Гордона.       Огни вдруг снова мигают, заставляя зал стихнуть, а затем скрещиваются в одной точке по центру сцены, в которой неизвестно откуда успел возникнуть невысокий силуэт с очертаниями зачёсанных наверх волос вокруг головы. Он стоял, отвернувшись ото всех и, очевидно, ждал, когда закончится дикий, совершенно не обоснованный, по мнению Нигмы, шквал аплодисментов. Впрочем, даже так, в ослепительном блеске, не узнать человека было невозможно. — Какого чёрта ты здесь устроил? — Нигма вскочил, пытаясь перекричать овации, вновь усмирить собственное бессознательное.       На него тут же зашикали, и со всех сторон к нему потянулись руки, иные — в перчатках, с унизанными кольцами пальцами и переливающимися браслетами, часами на запястьях, сухие, влажные от пота, холодные или горячие настолько, что это ощущалось сквозь одежду. Они тянули его вниз, ухватив намертво, обратно на его место в толпе обожателей. — Итак, что-нибудь из старого Голливуда, да? — произнесла фигура на сцене.       Зал вновь осыпал его овациями. — Дайте подумать… что ж. Бутч.       Из тени позади фигуры раздался высокий звон треугольника, и проникновенный баритон с характерной лёгкой хрипотцой неторопливо запел:

They once had a shootin' up in the Klondike

When they got Dan McGrew

      По тому, как нестерпимо забил свет в глаза, Нигма понял, что софиты оказались направлены на него. Весь зал тут же обернулся на него и застыл — повёрнутые к нему лица расплывались неясными пятнами и невозможно было понять, кто именно смотрит на него. Казалось, это были сотни, тысячи глаз. А голос продолжал петь:

Folks were putting the blame on

The lady known as Lou

      Свет вспыхнул в другой части зала и все взгляды обратились туда. И Эдвард, не в силах противиться любопытству, тоже взглянул в ту сторону. Облитая белым светом, как сахарной глазурью, там стояла белокурая и невредимая Изабелла. По залу пронёсся вздох, созвучный с его, Нигмы, вздохом. И он бы так и стоял, раскрыв рот, глядя на неё, если бы действие не развернулось раньше, унося его мысли далеко даже от осознания того, что это в самом деле была она.

That's the story that went around

But here's the real low-down

      Свет в зале полностью потух, когда фиолетовые лучи метнулись к сцене и выхватили бледное лицо Освальда. Заместо трости он уже заимел винтажный микрофон на длинной ножке, за которую держались его руки в тканевых чёрных перчатках, уходивших, как казалось, глубоко под рукава пиджака, из-под которого выглядывали белая рубашка и чёрная бабочка.

Put the blame on Mame, boys,

Put the blame on Mame

      Кобблпот вскинул вверх руку, с зажатым в ней ножом, и лезвие, сверкнув в лучах прожекторов, раздробило их и разбросало по стенам зала, как взрыв рабрасывает обломки. Зрители взорвались восторженными аплодисментами.

Mame did a dance called the hoochy-coo

That's the thing that slew McGrew

      И вдруг любой шум извне стих так же резко, как и появился. Больше не было ни оркестра, ни сцены, ни зрителей. Осталась только темнота, тихий перебор струн и голос интимно напевавший своему единственному слушателю:

Put the blame on Mame, boys,

Put the blame on Mame

      На последних словах он совсем затих, и Нигма, перед тем как окончательно провалиться во тьму, увидел, как скрылись в ней бледное лицо, блеск гротескно подведённых чёрным глаз и — последним — горбатый нос-клюв.