Словно... начать сначала

      – Как – три месяца? – Джон ошарашенно смотрел на доктора Митчелла.       – Возможно, что и дольше. Мистер Леннон, перелом большеберцовой кости – довольно серьезная травма… – начал тот, однако Джон не дал ему закончить:       – Вы хотите сказать, что я должен все это время провести в постели?       – Нет, мистер Леннон, вам вполне можно – и даже нужно – пробовать передвигаться самостоятельно…       – Вот с этим? – Джон поднял стоящий рядом с ним костыль.       – Все верно.       – То есть вы предлагаете мне ковылять, как инвалиду, или безвылазно сидеть дома, пока я не избавлюсь от этой штуки? – Джон указал на гипс, охватывающий его правую ногу почти от бедра до ступни.       – Именно так, – ответил доктор Митчелл с благожелательной улыбкой.       За те несколько дней, что Джон провел в больнице, он уже понял, что вывести доктора Митчелла из равновесия практически невозможно – а Джон пытался, и не раз. Они с Ринго напились еще два раза – последний закончился тем, что они орали пьяные песни на всю больницу – после чего доктор Митчелл (конечно же, все так же благожелательно улыбаясь) сказал, что либо запретит Ринго навещать Джона, либо будет обыскивать его на входе чуть ли не до трусов. Ринго не хотел ни раздеваться до трусов, ни расставаться с любимой флягой, поэтому они с Джоном договорились, что он навестит его уже дома, после выписки.       Кстати, о доме. Джон с удивлением узнал, что теперь живет в Титенхерсте – том самом огромном особняке-парке, который он когда-то хотел купить вскладчину с остальными битлами, чтобы жить там всем вместе. На самом деле он надеялся, что Пол захочет жить там с ним – однако тот решил, что ему лучше остаться в Лондоне, в доме родителей Джейн. Джон до сих помнил свою обиду, однако не стал спорить, решив, что вернется к этому вопросу позже. Теперь же оказалось, что он купил этот дом исключительно для себя и для Йоко – правда, какое-то время там обитала и целая община кришнаитов, даже построивших себе храм. Все это казалось таким же невероятным, как и то, что они с Полом не разговаривали почти два года – иногда Джону казалось, что ему пересказывают фильм о жизни какого-то незнакомого человека.       Синтия прислала ему открытку (кажется, из Италии) с пожеланиями скорейшего выздоровления и напоминанием о том, что он обещал пригласить Джулиана на рождественские праздники. Джон тут же ощутил прилив стыда – придя в себя после аварии, он совсем не вспоминал о сыне. Джулсу уже должно было исполниться восемь – и в это тоже было сложно поверить, так как Джон помнил его еще пускающим слюни годовалым малышом.       Джордж тоже прислал открытку, заканчивающуюся словами «Харе Кришна». Джон несколько раз порывался позвонить ему, однако в последний момент передумывал. Ему казалось, что Джордж изменился больше всех остальных – по крайней мере, так выходило по рассказам Ринго. Тот рассказал Джорджу, что Джон «временно потерял память», и Джордж пообещал молиться за него. Джордж и Ринго были единственными (не считая доктора Митчелла и медсестры Джули), кто знал об этом – общим советом, состоящим из самого Джона, Йоко и болтливого Клейна, было принято единогласное решение не сообщать об этом в прессу. Джону было противно соглашаться с Клейном, однако ему совсем не хотелось, чтобы об этом писали в каждой газете, и чтобы репортеры доставали его вопросами, на которые он и сам пока не знал ответов. Он попросил медперсонал приносить ему свежие газеты каждый день – пока они печатали статьи только о том, что он в больнице со сломанной ногой, и его это вполне устраивало.       Пол не прислал ему открытки. Джон даже не знал, знает ли он про аварию – Ринго сказал, что они давно не созванивались. Джон подумывал взять у него номер Пола и позвонить самому, но так и не сделал этого – наверное, просто боялся. Боялся, что ему ответит совершенно чужой незнакомый человек, в котором не осталось ничего от того Пола, которого он любил.       Джон больше не поднимал тему воссоединения «Битлз» в разговорах с Ринго, хотя видел, что тот ждет от него этого. Кажется, весь мир от него этого ждал, если судить по газетам. Ринго не соврал: в разделах светской хроники чуть ли не каждые два дня печаталось какое-то новое – и конечно же, липовое – сообщение о том, что кого-то из битлов видели вместе. Когда один, наделенный особенно богатой фантазией журналист написал, что самолично видел Пола, навещающего Джона в больнице, Джон поднял на уши весь медперсонал, однако и это оказалось враньем. Как и раньше, весь шоу-бизнес строился на домыслах, сплетнях и слухах – только в семидесятые это приобрело еще больший размах.       – Когда его можно будет забрать домой? – подала голос сидящая рядом Йоко, вырывая Джона из размышлений.       Его отношения с ней были натянуто-формальными – пока он воспринимал ее кем-то вроде менеджера и не мог не признать, что она справляется с этим гораздо лучше прохвоста-Клейна. Она говорила немного и по делу, не позволяла себе никаких слезливых и драматичных сцен с бросаниями на шею, к которым Джон привык от других женщин. Удостоверившись, что Джон осознает, что действительно потерял память, она занялась всей организационной работой, касающейся общения с журналистами и обеспечения его комфортного – насколько это возможно – пребывания в больнице. Она даже привезла ему, как оказалось, его акустическую гитару, которой Джон, конечно же, не помнил, и он даже пытался что-то играть на ней, хотя никакого вдохновения у него не наблюдалось. Он пытался уговорить доктора Митчелла позволить поставить в палате проигрыватель, однако тот разрешил только небольшое радио. Радиостанции часто крутили песни «Битлз», многие из которых Джон не слышал. Однажды – до того, как доктор Митчелл изжил Ринго – они предавались воспоминаниям о ранних днях, когда по радио заиграла знакомая мелодия. Прежде чем Джон успел открыть рот, из динамика донесся нежный голос, напевающий:       «Yesterday…       All my troubles seemed so far away       Now it looks as though they're here to stay       Oh, I believe in yesterday…»       – Это Пол? – почему-то с вопросительной интонацией произнес Джон, хотя, конечно же, это был Пол. Он просто не мог не узнать голос, который слышал каждый день на протяжении многих лет. И музыку эту он знал тоже – Полу она однажды приснилась, и он потом приставал ко всем и каждому, спрашивая, не слышали ли они ее раньше. Значит, он все-таки умудрился написать ей слова.       – Ага, – кивнул Ринго, отвечая на его вопрос. – Его самый большой шедевр.       – Когда он ее закончил? Уже после того, как мы… – Джон не договорил – ему все еще было сложно привыкнуть к этому.       – Не, гораздо раньше, – махнул рукой Ринго. – Мы даже повыступать с ней успели.       – Но здесь больше нет никого из нас, – Джон вслушался в слова и мелодию песни. – Только он и какая-то оркестровка.       – Мистер Мартин сказал, что так будет лучше, – развел руками Ринго. – Но на концертах мы подыгрывали ему после того, как ты однажды довел его до слез этим фальшивым букетом.       – Я – что? – Джон широко распахнул глаза.       Ринго пришлось рассказывать ему, как он издевался над Полом из-за того, что тот написал сольную песню в составе группы. Оказывается, это случилось всего через год после того момента, который помнил Джон. На концерте в Блэкпуле он преподнес Полу фальшивый букет, который сломался у него в руках, и Пол весь вечер проплакал в гримерке.       – Я поступил так всего лишь из-за песни? – не мог поверить Джон. – Из-за какой-то несчастной песни?       – Джонни, я же говорил, что никогда не встревал в ваши дела, – пожал плечами Ринго. – У вас тогда был странный период – иногда прямо водой разлить было нельзя, а иногда собачились хуже алкашей в Спике.       В другой раз Джон услышал еще одну песню Пола – кажется, она называлась «Maybe I Amazed». Позже Ринго подтвердил, что эта песня уже была сольной. Джон был поражен и восхищен тем, как выросли вокальные и музыкальные навыки Пола – это была песня, написанная и исполненная взрослым мужчиной, принимающим и осознающим как свои чувства, так и свои недостатки, совсем не чета каким-то легкомысленным «All My Loving» или «Love Me Do» (хотя Джон всем сердцем любил их обе). И написана она была, похоже, для женщины – такой же взрослой и благоразумной.       Все-таки прочитав статью в «Дейли Миррор», Джон узнал, что Пол женат и у него, кажется, есть дети, правда, он не понял, сколько. Та самая Линда, о которой упоминал Ринго, была женой Пола, американкой из Нью-Йорка. Джон долго вглядывался в ее лицо на зернистой газетной фотографии, недоумевая, что Пол мог в ней найти («хотя кто бы говорил на самом деле», тут же одергивал себя он, вспоминая Йоко) – она совсем не походила на милую миниатюрную Джейн или на других любовниц Пола, которых знал Джон. Однако потом он вспоминал песню и осознавал, что за этим выбором лежало гораздо большее, чем привлекательная внешность, хорошие манеры или респектабельная семья. Джон искренне пытался порадоваться за Пола, однако все, о чем мог думать – как бы он хотел, чтобы Пол написал такую песню для него.       Он услышал и кое-что из своего – знаменитую, как говорили многие, «Imagine» с одноименного альбома. Слушая ее, он узнавал и не узнавал себя одновременно. Во-первых, было очень странно слышать свой голос без поддержки Пола даже где-то на заднем плане, во-вторых – песня была явно политической, а Джон не помнил, чтобы особо интересовался политикой. Да, текст вполне отражал его мировоззрение, каким оно было в те времена, что он помнил, однако Джон не мог себе представить, что могло подтолкнуть его записать что-нибудь подобное. Хорошо, что его хоть не посадили за явно коммунистические взгляды, высказанные в этой песне. Наверное, за такое уже не сажали.       Времена действительно изменились, и Джону было страшно, потому что он больше не чувствовал себя их частью.              

****

      

      Доктор Митчелл сказал, что выпишет его в конце следующей недели, если Джон будет придерживаться расписания и согласится пройти еще несколько тестов. В больнице было тихо и спокойно – никаких визжащих фанаток под окнами, что уже казалось непривычным – однако возле главного входа ежедневно собиралась толпа журналистов, что не могло не раздражать руководство больницы, поэтому, похоже, от «проблемного пациента» в виде бывшего Битла пытались избавиться как можно скорее.       Джон про себя прозвал больницу «тюрьмой», однако спорить не стал. Тесты, которые ему приходилось проходить, казались особым видом извращения: его часами заставляли поднимать и опускать руки вслед за терапевтом – миловидной женщиной сорока лет, а также собирать картинки из кусочков. Доктор Митчелл объяснил, что все это необходимо, чтобы проверить, не повреждены ли другие участки мозга и не пострадали ли еще какие-нибудь функции помимо памяти. Ко всему прочему его заставили рисовать – так много Джон не рисовал, наверное, со времен художественного колледжа – однако это занятие ему неожиданно понравилось. Йоко, которая, оказывается, тоже была художником, принесла ему альбомы и карандаши, и теперь в свободное от процедур и анализов время Джон вспоминал молодость, калякая что-то на девственно-чистых листах.       Чаще всего он рисовал Пола – по памяти, так как у него не было его фотографий, кроме той, что в газете. Однако он предпочитал рисовать Пола молодым – таким, каким он помнил его во времена их общей юности. Уже на второй день пребывания в больнице Джону пришлось признать и смириться с тем, что он просто невыносимо скучает – по его голосу, смеху, запаху, по тому, как появлялись ямочки на его щеках и мелкие морщинки в уголках глаз, когда Пол улыбался. Это было как лишиться постоянной дозы наркотика – Джон испытал на себе и это, когда доктор Митчелл отказался давать ему большие дозы обезболивающего – без Пола все вокруг казалось мрачным и серым, сердце безостановочно ныло, и даже ломило кости: все, а не только те, что он сломал. Рисуя, Джон часами слушал радио, периодически переключая станции, надеясь попасть на сольную или битловскую песню Пола, чтобы хотя бы так услышать его голос. Песни «Битлз» крутили регулярно, однако большинство из них – особенно его собственные – почти не вызывали у Джона никаких эмоций, так как не несли за собой ассоциаций с определенными моментами его жизни. Возможно, если бы он смог прослушать их более внимательно, он бы что-то и понял, но доктор Митчелл все еще не разрешал проигрыватель, наверное, боясь, что Джон не даст покоя всей больнице.       Из тех песен, что он услышал по радио, ему особенно запомнилась «In My Life» – ему показалось, что он написал ее о Ливерпуле, так как текст был чем-то вроде ретроспективы жизни. Джон сразу же понял, что строчки «в моей жизни я люблю тебя больше всего» посвящены Полу, это было просто очевидно: для Син он бы такого не написал, а с Йоко тогда еще не был знаком – она сама сказала ему об этом, когда он спросил. На самом деле он даже не знал, действительно ли был влюблен в нее или женился на ней по какой-то другой причине – назло Полу, например – однако понятия не имел, у кого может спросить об этом. Возможно, если он вернется домой – по крайней мере, в дом, где прожил последние годы – он сумеет отыскать ответы.       Он с удивлением узнал, что написал песню о «Strawberry Fields» – приюте Армии спасения, куда ходил на фестивали во времена своего детства. Песня показалась ему довольно мрачной, а половину слов он вообще не разобрал. Аранжировка тоже была странной и непривычной, хотя Джон понимал, что за исчезнувшие из его головы семь лет музыка должна была измениться, это было просто закономерно. Опять же, он понятия не имел, что будет делать дальше, если память к нему так и не вернется – со своими навыками музыканта середины шестидесятых он просто не сможет конкурировать с новыми исполнителями, которых с каждым днем становилось все больше и больше.       Ужасно было осознавать, что лучшие годы твоей молодости уже давно прошли, а ты их даже не помнишь. И еще ужаснее было понимать, что потратил их непонятно на что.       Джон совсем не так представлял свою жизнь, когда ему будет за тридцать. Он знал – и им напоминали об этом чуть ли не каждый день – что «Битлз» не смогут существовать вечно, что когда-нибудь им придется все-таки уйти со сцены и заняться чем-нибудь еще. Именно поэтому Брайан активно задействовал его и Пола в написании песен для других исполнителей и групп из его так называемой «конюшни». Пол активно писал и делал аранжировки для Силлы Блэк и «Питера и Гордона», а сам Джон написал песню для группы «The Fourmost». Ему не очень понравилось писать на заказ, и еще меньше – работать в одиночку, поэтому он надеялся, что когда, как говорили СМИ, «этот мыльный пузырь наконец-то лопнет», они с Полом будут продолжать работать в соавторстве как песенники. Он представлял, что они живут в одном большом доме (возможно, в том же Титенхерсте) с большим садом, где можно посидеть во время вечернего чая или просто поваляться на траве. В гостиной обязательно стоял бы камин, но не угольный и не электрический, а с настоящими дровами, чтобы слышать их треск, когда сидишь рядом. Возле камина – два больших глубоких кресла (совсем как на Фортлин-роуд) и, конечно же, фортепиано. Он представлял, как Пол играет на нем, как его тонкие длинные пальцы летают над черно-белыми клавишами, а он сам сидит в кресле с блокнотом – но, конечно же, без трубки, это было бы пошло. Они бы работали днем, а по вечерам могли бы выступать в пабах, вспоминая молодость и собирая вокруг тех, кто еще помнил их, когда они были великолепной четверкой. А затем возвращались бы в свой уютный дом и, смеясь и вспоминая забавные случаи из прошлого, поднимались наверх, в спальню, где Джон любил бы Пола так, как никогда не любил ни одну из женщин.       Летом они писали бы песни, сидя в саду и слушая щебетание птиц, а зимой отправлялись бы куда-нибудь в теплые края – не обязательно в Испанию, если Полу там больше не нравилось. Они даже могли бы завести детей, раз Пол их так любил – не было особой проблемой найти женщину, которая за хорошую сумму родила бы им парочку. Они бы жили, и пели, и смеялись вместе, и Пол так очаровательно морщил бы нос, когда Джон пытался бы пощекотать его или сунуть холодные руки ему под футболку...       Однако ничему из этого не суждено было случиться, потому что Пол пошел дальше, а Джон остался здесь, у разбитого корыта, даже без воспоминаний о том, что сделал не так. Он словно наблюдал за уходящим поездом, билет на который уже никогда не сможет купить. И это было тяжелее всего – осознавать, что ты бездарно просрал свое прошлое и будущее, и даже ни хрена об этом не помнишь! Не можешь исправить свои ошибки, потому что даже не знаешь, в чем они заключались.       Только Пол мог сказать ему правду, но, наверное, тот сейчас даже не захотел бы говорить с ним. Полу было плевать, что он попал в больницу, плевать, что он сейчас страдал и скучал по нему, он наслаждался своей новой счастливой жизнью со своей новой семьей, оставив Джона у пепелища его ненужной любви. Иногда Джон даже ненавидел его за это, хотя понимал, что не имеет на это права – Пол ведь даже не подозревал о его страданиях. Но он должен был... должен был почувствовать, что ли, должен был понять, как Джону плохо без него, как всегда угадывал его настроение по одному лишь движению бровей.       Нет, не должен. Пол больше ничего не был ему должен, они стали друг другу чужими, и осознание этого убивало Джона.       Он рисовал и рисовал его такое прекрасное лицо, а затем в слепом приступе гнева разрывал рисунки на мелкие кусочки. Он плакал, свернувшись клубком на кровати поздней ночью, чтобы больше никто не мог увидеть его слез.       «Не плачь, когда вокруг все эти люди» – это он помнил хорошо.       Он должен был поговорить об этом с кем-нибудь, ему это было просто необходимо. Но только не с Йоко, которая молчаливой белой тенью проскальзывала в палату и замирала на стуле на несколько часов. Джону иногда казалось, что она спит с открытыми глазами. Он не доверял ей и боялся ее, потому что никогда раньше не встречал таких женщин. Она действительно была особенной, но не в том плане, что хотелось побежать с ней под венец.       – Какая твоя любимая песня «Битлз»? – однажды спросил он ее, когда молчание начало действовать ему на нервы.       Йоко тут же встрепенулась, переводя на него какой-то странный, будто бы слегка испуганный взгляд. Джон внутренне восторжествовал – ему наконец-то удалось застать ее врасплох.       – «Revolution 9», – довольно быстро нашлась она, и тут уже настал черед Джона признать свое поражение – он не слышал этой песни, потому что ее не крутили по радио. – Мы ведь сделали ее вместе.       Джон приподнял брови – он помнил, как Ринго рассказывал, что Йоко приходила в студию, однако не знал, что она участвовала в творческом процессе. Интересно, как Пол вообще это позволил? Он не мог представить, чтобы тот разрешил какой-то женщине вмешиваться в написание песен… хотя, возможно, это было преувеличением. Кажется, сейчас жена Пола играла вместе с ним в группе, и, наверное, писали они тоже вместе.       Пока отчаяние не захлестнуло его с новой силой, он задал следующий вопрос:       – А какая твоя любимая песня «Битлз» до шестьдесят четвертого года?       Йоко немного помолчала, глядя на него своими темными глазами, словно пыталась разгадать, издевается он над ней или нет.       – На самом деле я не слушала «Битлз», – наконец сказала она. – И знаю очень мало их песен.       – То есть ты не была фанаткой «Битлз»? – Джон не знал, удивлен он этому или нет.       – А ты хотел бы жениться на фанатке? – вопросом на вопрос ответила она, и Джон признал, что счет теперь в ее пользу.       Он медленно покачал головой.       – Просто дело в том, что я вообще не хотел жениться, – он решил быть честным. – Я и в первый раз был от этого не в восторге. Поэтому не очень понимаю, как так вышло.       – Я тоже этого не хотела, – неожиданно сказала Йоко. – Меня вполне устраивал неформальный брак. Но ты настоял на том, чтобы мы оформили все по закону.       – Почему? – удивился Джон. Он действительно не понимал, зачем ему второй раз прыгать в эту яму.       Йоко немного помялась, словно не хотела отвечать, затем достала сигарету и закурила – доктор Митчелл сдался по поводу запрета на курение в палате, так как Джон все равно все время нарушал это правило.       – Я была беременна, – наконец ответила Йоко. – Но дело не только в этом. Ты женился на мне назло Полу.       Джон усмехнулся – именно это он и предполагал. Однако он был приятно удивлен ее честностью – не каждая женщина решилась бы признаться, что на ней женились не по любви.       – Ты сказала, что забеременела. У нас есть ребенок? – Это определенно была бы неприятная новость – Джон пока даже с наличием Джулиана не до конца свыкся.       Йоко медленно покачала головой.       – Нет. У меня случился выкидыш. Но у меня есть дочь от другого брака, Киоко. Она сейчас в Америке. Мы собирались тоже переехать туда, пока ты… не попал в аварию.       Джон напрягся, услышав ее слова. С одной стороны, для него оказалось облегчением, что у них с Йоко не было общих детей, однако слова про Америку насторожили его. Он не собирался никуда уезжать – по крайней мере до тех пор, пока полностью или частично не восстановит утраченные воспоминания. И не собирался позволять ей использовать себя.       – Если что, я тебя не задерживаю, – он постарался, чтобы его слова прозвучали вежливо, однако это все равно выглядело как издевка.       Йоко усмехнулась.       – Знаешь, я даже не удивлена, что ты пытаешься поскорее от меня избавиться. Я ведь знаю, каким ты был до нашего знакомства, ты сам мне об этом рассказывал. Ты боялся и ненавидел женщин, особенно сильных женщин, таких, как я.       Джон усмехнулся в ответ.       – Прости, но я тебя разочарую – на самом деле мне практически нет дела до женщин, кроме тех случаев, когда они раздвигают передо мной ноги или подносят мне еду.       Йоко, ничуть не смутившись, даже как-то удовлетворенно кивнула.       – Что и требовалось доказать. Чистый мужской шовинизм.       – Ладно, раз я такой шовинист, то тогда тем более тебе не нужен. Когда меня выпустят отсюда, можем развестись. Я даже могу сказать, что изменил тебе, чтобы тебя не осуждало общество.       – Мне плевать на это, – отмахнулась Йоко. – Общество и так постоянно меня осуждает. Проблема в другом, Джон, – этим ты его не вернешь.       – Ч-что?.. – Джон мог признать – в этот раз она действительно уложила его на лопатки. Такого он точно не ожидал.       – Я ведь знаю, о чем ты думаешь, – продолжала она. – Ты хочешь поскорее избавиться от меня, чтобы вернуться к своему драгоценному Полу. Однако он не примет тебя… разве что ненадолго, пока сможет извлечь из этого какую-то выгоду, а потом снова выбросит, как ненужную вещь.       – Ты не знаешь, о чем говоришь! – тут же взвился Джон. – Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Поле!       – О, здесь ты ошибаешься, Джон. Уж о тебе я знаю больше, чем кто-либо.       – Ты так в этом уверена? – фыркнул Джон, тоже потянувшись за сигаретой.       – Я не просто уверена, я знаю наверняка. Ты пустил меня туда, куда не пускал никого до этого. В самые глубокие и самые темные закоулки своего сознания.       По коже Джона пробежали мурашки, и он поежился. Теперь она действительно чертовски его пугала. Может быть, она какая-то ведьма, вроде тех колдунов вуду, про которых он когда-то читал? Ему показалось, что в палате резко потемнело и стало холоднее. Безумно хотелось, чтобы Йоко поскорее ушла, однако он не собирался показывать ей свою слабость.       – Зачем мне это делать? – как можно спокойнее спросил он. – Зачем давать тебе такую власть надо мной?       – Потому что ты ненавидишь одиночество, – так же спокойно ответила она. – Ты готов довериться кому угодно, лишь бы больше не быть одному.       Джон уже хотел возмутиться, когда какая-то часть его пришла к осознанию, что она в чем-то права. Он не копался в себе так глубоко – по крайней мере, не помнил, чтобы копался, – однако что-то в нем откликнулось на ее слова глухой затаенной болью. Сейчас Йоко однозначно обладала преимуществом – она знала его дольше, чем он знал самого себя, и наверняка била не наугад.       – Допустим, – медленно кивнул он. – Но с чего ты взяла, что этим кем-то должна быть именно ты?       Она невозмутимо пожала плечами.       – Я ничего не делала. Это ты меня выбрал, ты сказал, что я именно та, кто тебе нужна.       Джон пристально посмотрел ей в глаза и почти не удивился, когда она выдержала его взгляд.       – Ладно, пусть так. А что если я скажу, что ты мне больше не нужна?       Йоко улыбнулась.       – Тогда я уйду. Но сначала ты должен вспомнить, Джон. Пока все твои слова – всего лишь защитная реакция на травмирующую ситуацию. И до тех пор я буду рядом – как и должна поступать настоящая Мать. Я не оставлю тебя, как сделали все остальные. Ты можешь на меня положиться.       Кожа Джона вновь покрылась мурашками. Он не мог не признать, что в ее словах было нечто притягательное лично для него – наконец-то найти человека, который примет его таким, какой он есть, который не оставит его, что бы он ни сделал. Но… дело было в том, что у него уже был такой человек. Это был Пол.       «Однако Пола сейчас здесь нет», – прошептал предательский внутренний голос, и Джон вздрогнул, вдруг представив, что Йоко каким-то образом пробралась к нему в голову.       – Ты ведьма? – спросил он, хотя и понимал, насколько глупо это звучит.       Йоко негромко рассмеялась.       – Если тебе так проще смириться с моим присутствием, можешь считать и так.       Они немного помолчали, сверля друг друга испытующими взглядами. Джон первым отвел глаза – ему не хотелось признавать свое поражение, но этот раунд определенно был за ней.       – Ладно, можешь пока остаться. В любом случае, мне нужен кто-нибудь, кто помнит о том, о чем я забыл.       Йоко снова растянула губы в удовлетворенной улыбке сытого удава.       – Я знала, что ты примешь правильное решение.