Легенда о Богах и Белой Луне

Кай поднялся с нагретого местечка, прежде чем подойти к столу, на котором стояла кружка. Заглянув в неё, в нос ударил не особо приятный аромат, а сама жидкость была кроваво-красного оттенка. Рядом лежали сушёные ягоды, которых эльф ранее не видел. Он вздохнул, закинул парочку ягод в рот и принялся пережевывать их, после этого он приподнес кружку к губам и вздохнув с мыслью "Ну, будь что будет" начал пить. Ворон внезапно замахал крыльями и завопил, пародируя голос Лиёвёрна:       — Вкусная кровь, вкусная кровь проклятых отродий! Кай поперхнулся, тут же выронив из рук деревянную кружку, начиная откашливаться. Как только парень откашлялся, он поднял взгляд, встречаясь с недовольными зелёными глазами лиса.       — Я!.. — не успел оправдаться блондин, как ему в лицо прилетела тряпка, что Ли взял с того же стола.       — Убери, немедленно, — шикнул Лиёвёрн на его выходку, — Ишь какой, тебя кормят тут безвозмездно, а он мне тут разводит свинарник, — возмущался екай, проходя глубже в дом, пропадая с поля зрения Кая. Тот же в свою очередь принялся оттирать то, что выплюнул и уронил на пол. Вскоре Ли вернулся с маленькой мисочкой, в которой, по всей видимости, лежало сало. Он поставил мисочку на подоконник, открывая окно и запуская ворона в дом, который с удовольствием накинулся на еду. Екай погладил крупную птицу по голове, а после повернулся к эльфу.       — Тебя гладить не буду.       — И не надо, — буркнул Кай, наконец справившись с лужей на полу. Он оставил промокшую тряпку в каком-то ведре и с осторожностью вернулся к столу, разглядывая оставшиеся странные ягоды. Они были сморщенные, почти чёрные, но на свету отливали глубоким багрянцем, — Что это вообще было? Они горькие. Лиёвёрн, не отрываясь от наблюдения за вороном, пожал плечом.       — Чай. Из коры красной плакучей ивы. Для очищения крови полезно, — пояснил он, и в его голосе сквозь раздражение пробивалась деловитая нотка, — А ягоды — чтобы энергия была. Но, видимо, на эльфийское нёбо и это гадость. Кай почувствовал, как по щекам разливается краска. Он хотел было сказать что-то резкое, но вовремя вспомнил, кто здесь гость, а кто — хозяин, приютивший его после стычки с кровожадными тварями. Вместо этого он потянулся к кружке, всё ещё лежавшей на боку, и поставил её на место.       — Спасибо, — выдавил он наконец, смотря куда-то мимо Лиёвёрна, на полки, уставленные склянками и пучками сушёных трав. — За лекарство. И заботу. Лис фыркнул, но ничего не ответил. Он закрыл окно, отрезав поток холодного утреннего воздуха, и принялся растапливать печь. Тишину нарушало лишь размеренное потрескивание хвороста да довольное клёкотание ворона, раздиравшего сало клювом.       — Господин Лиёвёрн, — Кай посмотрел на екая, в ожидании реакции.       — Кормить не буду, — коротко отозвался тот.       — Вы подумали над моей просьбой? Вы возьмёте меня в ученики?       — Слышишь, Рейвен, он с одного раза вообще не понимает, — обреченно вздыхает брюнет.       — Мозгов нет, мозгов нет, — пророкотала птица, расправив крылья.       — Эй! Пернатое чудище... Кай стиснул зубы, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. Но он сглотнул его вместе с остатком странного привкуса во рту и своей гордости. Унижение было неприятной, но необходимой жертвой.       — Я понимаю, — сказал он, и голос его звучал тише и ровнее, чем он ожидал, — С первого раза. Но я не прошу лёгких путей. Я прошу шанса. Вы ведь... Знаете как с ними бороться, вы знаете о скверне больше, чем я. Без знаний я там — просто мясо. Лиёвёрн повернулся от печи, его зелёные глаза сузились, изучая эльфа с серьёзностью. Он вытер руки о тряпку, засунутую за пояс.       — Знания — не щит и не меч, парень. Это инструмент. Им можно вылечить, а можно покалечить. Чаще — и то, и другое одновременно. Ты готов к этому? — он сделал паузу, дав вопросу повиснуть в воздухе, — Или тебе просто нужно место, где можно переждать, пока за тобой не придут твои сородичи? Кай отвёл взгляд. Мысль о возвращении в свой дом, с опущенной головой и историей о позорном поражении, смерти отряда, бегства, была для него невыносима. Здесь же, в этом странном доме, пахнущим травами и дымом, была возможность изменить сценарий своей жизни и будущего.       — Они не придут, — наконец ответил Кай, — Потому что я не вернусь туда прежним. Таким же беспомощным. Таким же слабаком как и был до этого. Ли фыркнул, но в этом звуке уже не было прежнего раздражения. Скорее — скептическое любопытство. Он подошёл к столу, взял одну из сморщенных ягод, покрутил её в пальцах.       — Эта штука, — начал он, — называется Фли. Растёт только там, где земля пропитана старой кровью. Горькая как желчь. Но если её правильно приготовить… она обостряет чувства. На время. Видишь разницу? Для ворона — лакомство. Для тебя — гадость. Для знающего — инструмент. Он швырнул ягоду Рейвену, который ловко поймал её на лету.       — Учёба и тренировки — это не про то, чтобы тебя кормили с ложки знаниями. Это про то, чтобы научиться видеть разницу. И выдерживать горечь. Начнём с малого. Дай-ка сюда свою руку. Кай, настороженный, протянул ему руку. Лиёвёрн быстрым, точным движением провёл пальцем по не до конца зажившей царапине на тыльной стороне ладони парня когтем, прорезая до крови.       — Принеси три растения, которые помогут этой царапине зажить. Не по книгам. По тому, что найдёшь в этом лесу. И объясни, почему именно они. Сможешь — поговорим дальше. Не сможешь… ну, хотя бы пол вытирать научился неплохо. Будущем пригодится. С этими словами лис отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Кай сжал ладонь в кулак, ощущая сильное жжение и боль, но стерпел, не скривился. Задание казалось одновременно простым и невыполнимым. Но в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, которого, возможно, и ждал Лиёвёрн — не высокомерия, а вызова.       — Хорошо, — просто сказал эльф, — Я принесу. Рейвен, закончив с салом, повернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на Кая одним чёрным, блестящим глазом.       — Горечь, горечь, — проскрипел он многозначительно, и Каю почему-то показалось, что в этом есть намёк куда более глубокий, чем просто слова о ягодах. Он молча кивнул ворону и вышел из дома. Утро было серое, пронизывающее, и холодный воздух больно ударил в лёгкие, зато прояснил мысли. Он посмотрел на царапину — неглубокая, но чёткая линия, из которой сочилась алая кровь. Задание Лиёвёрна крутилось в голове. Не по книгам. По лесу. Он свернул с тропинки, углубляясь в мёртвую чащу. Лес вокруг дома Ли был особенным — тихим, но не спящим, будто каждый корень и каждый лист здесь что-то знал. Кай замедлил шаг, стараясь не просто смотреть, а видеть. Вспоминал мимолётные знания из детства, обрывки разговоров Селвы, травника, которые тогда казались скучными. Папоротник у ручья — нет, для ран его не используют. Мох на северной стороне камня — им перевязывали, но это больше чтобы кровь остановить, а не заживить. Потратив несколько часов на бесцельные блуждания, он наконец присел на корточки у старой ели. Отчаяние начало подступать. И тут взгляд упал на невзрачное растение с мелкими тёмно-зелёными листьями, пробивавшееся прямо из гниющего пня. Ульци. Смолистый, терпкий запах. Селва когда-то говорил, что его сок вытягивает гной и не даёт занести инфекцию. Рука сама потянулась сорвать несколько веточек. Вторым стал можжевельник, найденный на краю поляны. Банально, почти насмешка. Но Кай вспомнил, как в детстве Селва обрабатывал ему раны плодами можжевельника. Он сорвал пару штук с веток. Гуляя по лесу, он заметил, насколько здесь всё... Мёртвое. Здесь были не болота с тиной и торфом, а болота с чёрной и зловещей скверной. Высохшие ручьи, пеньки, стволы деревьев, кусты. То что он находил, было редкостью. С последним растением пришлось сложнее. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в свинцовые тона. Кай почти решил вернуться с двумя, но упрямство гнало его дальше. Он спустился к каменистому ручью и там, в сырой тени, увидел плотные коврики мха Фиан. Не просто мох, а того, что на ощупь был как губка. Его использовали для перевязок в дальних походах — мох впитывает кровь, в нём есть что-то, что успокаивает воспаление. Он набрал и его, аккуратно сложив в импровизированный мешочек. Когда он вернулся к дому Лиёвёрна, в окнах уже светился огонь. Кай остановился на пороге, собираясь с духом, чувствуя, как от усталости и волнения дрожат колени. В руке он сжимал не просто пучок растений, а своё первое доказательство. Маленькое, хлипкое, но своё. Он не бездарность. Не бездарь. Не идиот. Мозги не отшибло. Он постучал в дверь, но ответа не последовало. Слегка отодвинув тяжёлую дубовую дверь, Кай шагнул внутрь. Лиёвёрн сидел у стола, что-то растирал в ступке. Он не поднял головы, только движение пестика замедлилось на секунду.       — Ну? — бросил лис, не глядя. Кай выложил на край стола свои находки: веточку Ульци, несколько ягод можжевельника и влажный комок мха Фиан. Помолчал, подбирая слова.       — Ульци. Его смола обеззараживает и стягивает края раны. Можжевельник… его сок жжётся, но он тоже очищает. А мох — чтобы перевязать, он кровь остановит и боль немного уймёт. Он замолчал, чувствуя, как объяснение звучит неуверенно и слишком по-книжному. Лиёвёрн наконец оторвался от ступки, подошёл, взял в руки веточку Ульци, понюхал, бросил обратно.       — Ульци сгодится. Можжевельник — для кухни, а не для свежей царапины, он кожу только сильнее разъест. А мох... — Ли ткнул пальцем в темноватый комок, — Этот Фиан растёт только там, где пролита кровь серафимов. Ты где его взял?       — У ручья, — сдавленно ответил Кай, и по спине пробежал холодок. Он не почувствовал ничего особенного у того ручья.       — Повезло, что не обычный. Этот — в разы сильнее. Интуиция, что ли? — Лиёвёрн прищурился, изучающе глядя на эльфа. Потом махнул рукой, — Ладно. Задание выполнено. Криво, но ты хотя бы не принёс поганок или ещё чего похуже. Он вернулся к столу, достал из-под него глиняную банку и швырнул её Каю. Тот едва поймал.       — Намажь свою царапину. Там мазь на основе той же Ульци, только с добавлением кое-чего покрепче. Сам сделаешь, когда научишься. Кай открыл крышку. Пахло резко, лекарственно. Он молча нанёс немного мази на рану. Жжение было сильным, но почти сразу сменилось приятным холодком.       — Спасибо, — снова сказал он, уже не так натужно.       — Не за что. С завтрашнего утра начинается твоя учёба. Первое правило: задавать глупые вопросы можно. Второе: не выполнять указания — нельзя. Третье: если сомневаешься в моих методах — помни первое правило. Четвёртое: не суй свой нос в чужие дела. Пятое: не выходить ночью из дома, если не хочешь попрощаться со своей жизнью. Шестое: не спрашивай что ты ешь. Всё понял?       — Понял.       — Тогда вали спать. Рассвет, в пять, я тебя будить не буду, у меня ещё дела. Кай кивнул и направился к своей лежанке.       — И, эльф, — голос Лиёвёрна остановил его. Блондин обернулся. Лис снова был занят ступкой, его лицо освещало лишь пламя свечи, — Не плохо для первого раза. Совсем. Сайрен тихо хмыкнул, но после чего повернулся к нему всем телом.       — Наставник, что не так с этим лесом? Екай помолчал пару долгих секунд, перед тем как ответить. Ли не было привычно с такого обращения...       — Ну, присаживайся, можешь взять с кухни вчерашний суп и воду. Кай так и сделал, вернувшись к своей мягкой подстилке с тарелкой и кружкой, он ждал, когда лис продолжит.       — Давно это было... Раньше, когда ещё существовал мировой барьер, когда был всего один материк и три мира жили в спокойствии и гармонии, Бог прародитель серафимов Джа Чанг воспитывал своих сыновей. Шенг Хуа и Гуан Хуа. Старший сын, Шенг, был беззаботным и жизнерадостным юношей, который искренне наслаждался своей жизнью, удивляясь её красотой и непостоянностью. Он, как бессмертное существо, всегда восхищался тем, что жизнь других всегда имела свой конец. Он был честен и наивен, словно дитя. Многие в небесном мире души в нём не чаяли, но только не его собственный отец. Он не был доволен его поведением, поэтому всячески приструнял его, ругал, а порой и поднимал руку. Маленького Шенга никогда не останавливали пререкания с отцом... Младший, Гуан, был полной противоположностью своего брата, он был более жестоким, более безжалостным и бесчувственным. Этот мальчик всегда был занят только лишь самим собой и подготовкой к предстоящей коронации через пару столетий, он игнорировал собственный народ и мир людей с нечистью, который после коронации должен был находиться под его защитой, в том числе и мировой порядок и гармония. И вот, в один из обыкновенных осенних дней, Шенг и Гуан были вместе посланы отцом на землю в честь божественного карнавала... Гуан не был заинтересован в празднике, что раз в сто лет проводят люди, поэтому решил уйти, почти сразу же, как увидел торжество, оставив своего старшего брата одного, зная что ему эта пустая трата времени понравится. И это в действительности было так. Шенг с восторгом наблюдал за праздником с холма, сильнее поражаясь людьми и их мирской суетой. Жизнь людей скоротечна, они живут моментом, страдают и умирают... На этом празднике все были счастливы, водили хороводы, танцевали, пели и раздавали угощения. Юноша был так впечатлен происходящим, что даже не заметил, как рядом с ним села прекрасная девушка, которая позже засмеялась, замечая на незнакомом лице такие яркие и искренние эмоции... Увидев её, Шенг полюбил её до глубины души, но бедный серафим знал, что отец не поддержит их союз, поэтому он решил, что будет тайно спускаться на землю каждые три дня и три ночи к ней, чтобы вместе насладиться красотой природы и услышать её голос. Так продолжалось несколько лет, пока Гуан заподозрил неладное и не решил проследить за своим старшим братом. Увидев, как он встречается со смертной девушкой, младший вернулся в небесный мир, сообщая об этом отцу... Джа Чанг был в ярости, Шенг нарушил самый первый закон неба — он встретился лично со смертным. Он полюбил человека... Вернувшись на небо, Шенг Хуа был лишён своего титула. Семья отреклась от него и он был изгнан из небесного мира. На его сердце наложили печать, что забирала все его божественные силы, которая медленно убивала его на земле. Он скончался рядом с мировым барьером. Отравленное сердце серафима разрывала тоска — он так и не смог увидеть её в последний раз... Он так и не услышал её голос. Испустив свой последний вздох, печаль охватившая его тело, породила на свет новое проклятие и новых демонов, что унесли миллионы душ... Но душа самого Шенг Хуа, была до сих пор утеряна в одиночестве и агонии, в котором он проживал последние минуты своей жизни... А его младший брат стал жестоким королём, который так и не научился ценить мимолетность и красоту каждой жизни... По сей день, душа серафима Шенг Хуа не упокоилась, продолжая порождать на эту землю свою боль и тоску, что разрывала его в момент смерти. Чувства богов были сильнее, чем заклинание, что наложили на его несчастную душу, с которой так несправедливо поступили... Говорят, останки Шенг Хуа были разбросаны по всем двум землям...       — Это история, которую тебе рассказали? — тихо спросил Кай, отставив почти пустую тарелку.       — Не совсем, — лис откашлялся, его голос стал глуше, — Это то, что лес помнит. И то, что он показывает. Эти деревья, эти тени… они не просто так шепчут. Они полны его тоски. Когда идешь вглубь, особенно к темным чащам у подножья гор, кажется, будто слышишь тихий плач. Ветер не воет, а стонет. И ягоды здесь иногда горчат не от незрелости, а от печали.       — Значит, легенда правдива? Что его душа здесь?       — Его душа раскололась, когда останки разбросали по материкам, — Лиёвёрн смотрел куда-то в окно, — Мировой барьер рухнул, материки разошлись, но боль никуда не делась. Она впиталась в землю. Поэтому лес и ведет себя странно. Тропинки исчезают не из-за проказ духов, а потому что сам лес потерян. Он бродит по кругу, как тот, кто его отравил. Деревья растут криво, обвивая друг друга, будто ища утешения. А тишина... ты заметил? Здесь нет птиц, здесь нет насекомых. Не потому что их нет, а потому что они боятся. Они могут разбудить ту самую тоску, что спит в корнях. Кай вздрогнул, вспомнив гнетущее безмолвие, что встретило его. Он думал, что это его воображение.       — Значит, один из осколков его души находится здесь?       — Возможно, — мрачно ответил екай.       — Наставник. Вы ведь, заражены скверной, верно?       — Верно, — кивнул Серас, — У меня выработался "иммунитет" к ней. Я раньше был человеком, погиб от скверны, где-то более пяти тысяч лет назад и стал оборотнем, а потом...       — Потом? — спрашивает Кай. Лис тяжело вздыхает.       — Потом я встретил Богиню Цветов, которая сделала меня екаем. Я служил ей, вплоть до самой её смерти, — Лиёвёрн слегка помрачнел, но эльф заметил это не сразу.       — Произошла та самая Божественная Битва?       — Угадал, эльф. Когда материки разошлись, Богиня Цветов умерла здесь, на этом забытом клочке земли, зараженная скверной. Она надеялась, что её смерть никого не потревожит...       — И её смерть... она и есть причина, почему лес такой? — Кай придвинулся ближе, голос стал тише, будто боясь потревожить саму память этих мест.       — Отчасти, — Ли медленно провёл рукой по краю стола, — Её кровь впиталась в землю вместе с его тоской. Две раны наложились друг на друга. Богиня Цветов пыталась исцелить этот клочок земли, унять боль Шенг Хуа, но скверна, что убила её, смешалась с его проклятием. Получился… горький мёд. Яд, который не убивает сразу, а медленно меняет всё вокруг. Поэтому здесь и выживаю только я. Те, кто уже отравлен изнутри. Мы не боимся этой тишины. Мы её часть. Кай долго смотрел на свои руки, будто впервые видел в них что-то чужое.       — И что же теперь? — спросил он наконец, — Если его душа не упокоилась, если всё ещё страдает... можно ли что-то сделать? Лиёвёрн усмехнулся, но в его глазах не было веселья.       — Ты думаешь как герой из баллад. "Освободить душу", "снять проклятие". Это не заклинание, эльф. Это шрам на самом мире. Его можно лишь… признать. Понять. И научиться слышать. Завтра утром мы пойдём к Чёрным Ключам — родники, где вода выходит тёмной, как чернила. Не потому что грязная, а потому что пропитана той самой древней памятью, скверной и тоской. Ты будешь сидеть там и слушать. Не ушами. А тем, что у тебя внутри щемит, когда вокруг слишком тихо. Эльф кивнул, хотя страх холодной змейкой сжал его внутри. Слушать боль бога и погибшей богини… он не был уверен, что его собственный разум выдержит такое. Но отступать было некуда. Он сам настоял, чтобы Ли стал его наставником.       — А птицы… они когда-нибудь вернутся? — вдруг спросил он, глядя в тёмное окно, за которым шелестел беспокойный лес.       — Когда-нибудь, — лис ответил, уже поднимаясь со своего места, — Возможно. Когда лес наконец выплачет свою тоску до дна. Или когда научится носить её тихо, как старый шрам, который уже не болит, а лишь напоминает.       — Тоска, тоска, — каркнул ворон.       — А Рейвен... Он твой ручной ворон? Неужели ему не страшно здесь?       — Я спас эту птицу, когда она была ранена, с тех самых пор она не улетает. Привыкла, вороны, знаешь ли, умные создания, — екай улыбнулся птице, прежде чем потянутся и погладить. Рейвен заурчал, — Ладно, Кай, пора спать.       — Угу, — ответил эльф, но вся эта информация в его голове никак не складывалась. . . . . Кай проснулся утром от того, что что-то на столе стучало. Парень поднялся с подстилок, прежде чем открыть сонные глаза и перевести взгляд на то, что сидело и стучало за столом.       — Женщина?! — воскликнул он, и на его вопль незнакомка обернулась.