Углем по стенке гаража

Ближе к весенним каникулам погода установилась просто восхитительная. Почти весь снег растаял, зимние куртки и сапоги упрятали на верхние полки шкафов или свезли в подвалы, а ряды на рынке начали заметно пополняться сезонной продукцией. Теперь и Асахи подолгу заседал в гараже вместе с Хенсоком, который пытался вдохнуть в жигули жизнь, и с Йошинори, который трудился в поте лица над физикой, математикой и русским в большинстве своем и только чуть-чуть — над остальными предметами, ведь неумолимо приближались экзамены. Почему Хенсок бездельничал, стало ясно сразу: чтобы поступить в колледж, который он приметил, много ума не надо было. А Асахи вовсе понятия не имел, что собирается делать после школы. «Ремонтный бизнес» шел гладко и в своем темпе. Если клиенты и обозначали крайние сроки, Асахи с ними справлялся на ура. Это не могло сравниться с прошлой работой, и он постепенно проникался к парням все большей признательностью за то, что они предложили, организовали и поддерживали. Они были своего рода менеджерами, шерстя знакомых и выспрашивая, не надо ли кому чего починить. А позже стали расклеивать листовки на фонарных столбах, возле мусорных баков, на досках объявлений у подъездов и просто где попало. Так клиентская база разрасталась до исполинских размеров, и временами Асахи прогуливал школу, только чтобы разделаться с очередным заказом. Тем не менее он так горел этим делом, что остальное практически не имело значения. У Хенсока дело с машиной тоже двигалось, он с каждым днем расцветал все больше, видя, что страд… старания приносили плоды и где-то там уже намечался день воскрешения старого авто, которое, как оказалось, ему досталось от отца, которое он искалечил на пьянке с кентами и которое покалечило еще и время, так что у него уже руки опустились что-то с ним делать и он после продолжительных уговоров сына отдал ему машину в полное попечение. И воскресить ее Хенсок сделал своим долгом. Поскольку он откладывал деньги с праздников и с «ремонтного бизнеса», то вскоре уже мог позволить себе закупать недостающие детали, и обязательно новые, самые лучшие, какие мог достать. При этом жаба его не душила: он знал, что всё во имя благого дела. Йошинори эксплуатировал свой мозг как мог чаще и выгоднее и повысил ставки: теперь брался за любые сочинения, эссе, проекты, презентация и так далее, вне зависимости от предмета, условий, сложности и других составляющих. Он считал, что польза не только в деньгах, но и в прокачке мозгов. Асахи и Хенсоку оставалось только вздыхать, осознавая, какие они по сравнению с ним недалекие в учебе, и шокирующе на него таращиться, пытаясь уразуметь, что он на этот раз им объясняет. Да, Йошинори имел привычку параллельно все размусоливать еще и им, когда делал домашнее задание или заказ от других школьников. Поэтому, наверное, так много в памяти и откладывалось… Чтобы у вас было представление, вот что какой-нибудь проходящий мимо алкаш мог увидеть, посмотрев в сторону открытого настежь гаража: у самых дверей на пеньке или шине сидит опрятный старшеклассник со сложным выражением лица, потому что улыбок учебник с формулами не вызывает, наверное, ни у кого; в двух метрах от него в позе человека-паука раскорячился над бедным старичком-жигуликом другой паренек, который в рабочем комбинезоне был похож на ребенка, примерившего одежду отца, из-за своего роста (правда, вряд ли кто-либо из алкашей когда-либо слышал, чтобы дети матерились так, что впору было бы начать устраивать соревнования и вообще сделать ругательство матом отдельным видом спорта); а где-то в углу можно было заметить сгорбившийся силуэт, который выхватывала из тени настольная лампа. Обычно, когда Йошинори и Асахи оба погружались в свои дела с головой, тишину нарушал лишь Хенсок недовольным пыхтением, ворчанием и саркастичными (или самокритичными) высказываниями. Сам Асахи к этому успел так прикипеть, что это, наоборот, стало способствовать работе, так что в гараже всегда царил мир, покой и взаимопонимание. Длинная третья четверть закончилась на достаточно хорошей ноте. Особых подвигов Асахи в учебе не сделал, разве что с химичкой погрызся несколько раз. Первых два дня каникул прошли скучно: целые сутки заниматься одним ремонтом — так и голова кругом пойдет. Парни тоже были не в восторге от времяпрепровождения в гараже, когда на улице во всю сверкало солнце и чирикали птицы, и Йошинори был первым, кто предложил разнообразить рутину понедельника: — Пошлите на великах погоняем? Хенсок со старческим пыхтением разогнулся, хрустнул позвоночником и с долей разочарования ответил: — Не могу, после обеда надо будет с чуваком по поводу запчастей встретиться. — Ну а потом? — Ну, я седня хотел ваще на весь день тут застрять… С ночевкой. Так че ты, едьте с Асахи вместе. Йошинори с надеждой повернулся к Асахи. — У меня велика нет, — пожал тот плечами, оторвавшись от книги по электротехнике. — Мой бери, — разрешил Хенсок. — Да! — тотчас воспрянул духом Йошинори. — Поехали, иначе я тут загнусь все каникулы сидеть, брать надо от хорошей погоды всё до последней крошки! — Ла-адно. Что правда, то правда, — согласился Асахи. Сперва Асахи чувствовал себя на велосипеде неуверенно: все-таки давно он не катался. Однако горник Хенсока с новым «наездником» поладил, и они с Йошинори поехали куда колеса повезли. — Куда теперь? — спросил тот, когда они оказались на развилке: справа — дорога к центру, слева — за МКАД. Асахи призадумался. Он уже давно не посещал одно местечко. Месяца три так точно, с самого переезда. — Я знаю одно место, — сообщил он. — Мое любимое. За городом. — Далеко? — Более-менее. Хотя я толком-то дороги и не знаю… — Ниче, поехали! Всяко лучше, чем по этим джунглям бетонным. Ни снега, ни льда на дорогах уже не было. Это осталось на еще нетронутых полях и в лесах, которые встречались по пути. Прохладный ветер, дувший навстречу, пробирался под ветровки; он так отрезвлял, что казалось, будто легкие, попорченные курением, полностью излечились этим свежим воздухом. Впрочем, Асахи все равно кашлял, так что, видно, не излечились. Ну да, слишком много чудес было бы на одну жизнь. Пейзажи вокруг не впечатляли. Снег оставлял после себя только грязь и сырость, но сегодня было, на счастье, сухо. Тусклая смятая трава была забросана мусором, гнусные хижины деревенек стояли молча и напряженно, а где-то вдали уже засобирались тучи. Чем дальше от города отдалялись парни, тем тише становилось. Иногда со дворов хрипло лаяли собаки, иногда было слышно дятлов. Чаще — просто ветер гулял в хвое елей. Чтобы не поддаваться влиянию такой гнетущей обстановки, парни все время разговаривали. Они ехали бок о бок, поскольку машины попадались все реже и реже. Никаких особых тем не поднималось — Йошинори всего-навсего комментировал увиденное, а Асахи цеплялся за шанс заполнить тишину и поддакивал. Час спустя они наконец-то приехали. С асфальтированной дороги повернули влево — там проезжанная машинами дорога шла через поле и метров через триста стоял знак с еле различимым названием деревни. Но парни его миновали, Асахи уверенно катил дальше. Вскоре они оставили за плечами и небольшой лесок с высокими осинами (Асахи помнил, что это были именно они и что лесок был красивый, только ранней весной этого пока не видно) и березами, и еще один поселок с разбросанными домишками, и еще какие-то непонятные дебри. А потом вдали показалось кое-что интересное… Теперь неширокая заросшая дорожка вела прямо к некому двухэтажному строению, но и тут ожидания Йошинори не оправдались: они к нему не доехали, а свернули к слетевшим с петель потрескавшимся воротам. — Так что это за место? — не вытерпел Йошинори. — Ща увидишь, — ответил Асахи, кажется, даже воодушевленно. Недалеко от ворот находилась будка охранника — пустая, с выбитыми окнами. За ними снова пролегала дорога, только теперь приличная, с асфальтом. По бокам росли кусты, и, видимо, достаточно густые, потому что даже сквозь ветки было сложно что-либо разглядеть. Когда перед взором раскинулась огромная площадка из бетонных плит, между которыми проростала сорная трава, Йошинори одновременно впечатлился и удивился, ведь идей насчет того, что за предназначение у этого места, не возникло. Дальше Асахи предложил пойти пешком. Чем больше они приближались к противоположному концу площадки, тем заметнее становились серо-зеленые останки авиетки, покрытые ржавчиной и мхом. Асахи запрыгнул на покосившееся крыло, выступавшее из кустов, и свесил ноги вниз. Йошинори устроился рядом. — Так, значит, это твое любимое место? — спросил он, изучая взглядом кабину, из которой торчали погнутые ветки. — Да. Заброшенный аэродром. Тут летом очень красиво. Закаты и рассветы хорошо видно. Йошинори усмехнулся, и Асахи озадаченно на него глянул. — И как ты его нашел? — Однажды, когда все заебало, просто поехал куда глаза глядят. Мы тогда еще в Подмосковье жили, у нас велик был. Только мы с тобой срезали, а я с другой стороны заезжал, где то здание раньше заметить можно. Вот, заинтересовался, подъехал, меня еще псины чуть не сгрызли… Или не псины, хер их знает. Жаль, что только эта авиетка осталась. Было бы на что посмотреть. — Тебе тут не стремно одному? — Случается. Порыв ветра принес вполне ожидаемую морось, однако в дождь она пока не перерастала, да и была еле ощутима. — И чем ты тут занимаешься? — снова полюбопытствовал Йошинори. — Ничем. Сижу и думаю о чем-нибудь. — М-м… — Хочешь посмотреть что внутри? — Да. Правда, слезть с крыла они не успели: раздалось предупреждающее рычание. Или нет — угрожающее. Остолбенев, парни стали вертеть головой в поисках его источника, когда Асахи разглядел в кустах, совсем недалеко, чумазую, с проплешинами и прилипшими клочьями шерсти морду собаки. — Вон там, — кивнул он в ее сторону и констатировал: — Бешеная. — А что нам?.. — Не суетись, — перебил Асахи. Йошинори уже чувствовал, как к берегам подступали волны паники. — Лезь наверх. Пока одичавшее животное кралось из кустов к наметившимся жертвам, Асахи взял Йошинори за руку, чтобы тот не мешкал, ибо очевидно находился в подобной ситуации впервые, и они вскарабкались на другой конец крыла, которое оставалось навесу. От него до земли было немного — Асахи уже продумывал пути отступления, если собака каким-то чудом умудрится забраться к ним по скользкому железу. — Она уйдет? — спросил Йошинори с надеждой. — Спорный момент. Может, если дождь рубанет. — Бля-я-я… Асахи притянул к себе ноги, положил подбородок на колени, а руками обхватил их. Хорошо, что Йошинори тут, но плохо, что волноваться теперь приходится и за его невредимость. Собака тем временем встала у нижнего конца крыла, осклабилась и припала к земле, продолжая рычать. — Она ж не сможет залезть, да? — уточнил Йошинори. — Сильно захочет — сможет. Попали так попали. В принципе, можем кое-что попробовать — похлопать. Не знаю, как она на крики отреагирует, так что лучше не рисковать. Но мы слишком далеко сидим, вряд ли скотина испугается. — Все равно надо попробовать. Они одновременно и через равные, достаточно короткие промежутки времени начали бить в ладони насколько хватило силы. Затем додумались притоптывать ногами: звук удара о железо оказался очень даже громким. Сначала собака лишь крутила ушами и ничего не понимала, потом занервничала и заметалась на месте, словно звуки разрывали ее на части. Зрелище было жуткое: не собака, а мутант из зоны отчуждения. — Получается, — заметил Асахи. — Продолжай. Они еще ультразвука боятся. Может, если запищать, то… Йошинори тут же опробовал предложение в деле и выдавил такой писк, который в жизни никогда не издавал. Собака маялась, с зубов стекала слюна. Еще пару минут в том же духе — и она рванула обратно в кусты. Парни устало осели на крыло и спускаться пока обоюдно не желали. — Ты бы хоть предупредил, — выдохнул Асахи. — Я от неждана чуть не грохнулся. — Извини. — Так это… внутрь заглянуть не хочешь? Асахи, а за ним Йошинори, державшийся за его плечо, бочком спустились по крылу и ни разу не поскользнулись на грязи, которую развела морось. Всю кабину изнутри оплел мох и неопознанное вьющееся настырное растение. Кожу на сидениях погрызли, вероятно, полевые мыши, в кнопки на приборной панели въелась грязь. С маленьких иллюминаторов капало, ведь кабина косила набекрень. Через «плющ» — вернее, даже через его ветки — еле-еле просачивался свет, но Йошинори счел картину завораживающей. — Ого-о, — одобрительно покачал он головой. — Тут спать здорово, когда тепло. — Ты че, спал тут? Один? Всю ночь? — Типа того. — Словив сочувствующий взгляд парня, Асахи опередил его вопросы: — Да ниче тогда не случилось, просто шило в жопе. Интересно стало. Вроде Йошинори поверил. Это все равно была чистой воды правда. — А тут много еще таких зверушек ходит? — спросил он, опять вернувшись мыслями ко встрече с четвероногой. — Бешеных только сегодня и увидел. Нам просто не повезло. Обычно все тихо, даже слишком. — Ну… надеюсь. Они еще постояли и поглазели на останки авиетки, а потом Асахи предложил возвращаться, поскольку столкновение с собакой явно не давало Йошинори покоя и вдобавок к этому морось превратилась в легкий дождь. Оба парня покидали место нехотя: слишком мало они здесь побыли, но, видно, погода и нежданные гости сделали свое дело. Йошинори изъявил желание приехать сюда во второй раз уже летом или хотя бы в конце весны, и Асахи понравилась эта идея, ибо заброшенный аэродром играет новыми красками, когда повсюду распускается пышная зелень, а поверхность авиетки раскаляется на солнце в достаточной степени для того, чтобы кумарить на ней, как на песчаном пляже. Скоро лить стал не дождь, а настоящий ливень. Испачкавшись во всем, в чем только можно, парни выехали из поселка и направились к городу. Дороги размывало, ямки наполнялись водой. Несколько раз парням сигналили, потому что дождевая завеса мешала обзору, они не всегда замечали автомобилей и выруливали на проезжую часть, чтобы не тащиться по топкому песку обочины, а из-за очков, в которых буквально ничего было не видно, Йошинори чудом не свернул в кювет. Переговариваться не удавалось: они не могли друг друга расслышать. К тому моменту, когда поля и леса сменились сельскими хатами, а впоследствии — многоэтажками, парни промокли до нитки. Ливень не щадил, словно плетью бил то по лицу, то по спине, выводил из равновесия. В черте города было еще труднее: многочисленные тротуары, спуски-подъемы, пешеходные переходы затрачивали минуты, а в тепло-то хотелось еще как! Ничего не оставалось делать, кроме как спрятаться в первом попавшемся подъезде. Дождь и не собирался прекращаться. Спускаясь с велосипеда, Йошинори опустил голову, а очки соскользнули и упали на бетонное крыльцо. Асахи поднял их и увидел: разбились. — Ну все, теперь я точно крот слепой, — вздохнул Йошинори. Приставив велосипеды к стене, Асахи и Йошинори выжали из того, из чего было возможно, воду и оперлись о стену — ну, в их случае о дверь, ведшую в подвал. Теперь, в состоянии покоя, они ясно ощутили, насколько им холодно и голодно. От каждого порыва ветра сжимали зубы с одной только мыслью о какой-нибудь печке и теплой булочке «ромашка» с чаем. Асахи не выдержал и предложил зайти в подъезд, хотя тот вовсе не обещал тепло и сухость. Благо дверь была без домофона. От жуткого дискомфорта Асахи так разозлился, что начал сопеть, сложив на груди руки и пытаясь успокоиться. Дождь не бесконечен, одежду можно высушить, напиться горячего чаю — тоже, просто надо потерпеть, когда буря утихнет. Но эти проклятые капельки, стекающие зашиворот!.. Одеревеневшими мокрыми пальцами парень нашарил пачку сигарет во внутреннем кармане ветровки и обнаружил, что, может быть, еще не все потеряно. На сей раз с собой были не спички, а зажигалка, потому за них можно было не волноваться. Асахи сел на третью ступеньку лестницы и выпустил клубок дыма. В подъезде царил мрак и гуляли не самые приятные запахи. Более того, углы отсырели, пол оказался слегонца затоплен, блеклая голубая краска кусками отлупливалась от стен, а с верхних этажей до первого долетали мужской и женский голоса, сливавшиеся в разъяренное рычание. На электросчетчике Йошинори заметил табличку «Курение запрещено! От 20 базовых величин». — Здесь нельзя курить, — произнес он. Асахи многозначительно взглянул на лужицу за перилами, на месте, где ставят велосипеды и коляски, в которой плавали как старые, почти разложившиеся, так и новые, недавно брошенные окурки. — По-моему, всем насрать. Даже не поспоришь. Йошинори кинул попытки упрекнуть и сел напротив, прислонившись к стене. — Будешь? — Асахи пошуршал пачкой сигарет. — Не. Спустя пять минут раздражение покинуло Асахи, но ненадолго: теперь он взбесился из-за противного послевкусия сигареты, из-за въедливого запаха, из-за пустоты в желудке, из-за ощущения (не исключено, что навязанного мозгом, но все же), что бронхи и стенки легких опутало пеплом, и из-за желания прокашляться. Затем подумал: вот бы вторую… И уж было потянулся в карман, как вдруг опомнился и омерзение к себе остановило его. В такие моменты он почти ненавидел себя. Курить, когда плохо, чтобы становилось еще хуже, — это было в его стиле, но не по собственному желанию. Так получалось. До поры до времени у него и мысли не было, что можно что-то поменять. Нелегко все-таки изменить привычкам, укладу жизни, тем более когда думаешь, что твоя судьба уже предрешена и сулит тебе только одно: дай бог не спиться до тридцатника. Асахи, правда, не верил, что хоть это возможно, но был тверд в намерении оставаться трезвенником до конца дней своих, что бы ни произошло. Перед ним сидел Йошинори, от которого всегда… пасло интеллигентностью, так сказать. Он, быть может, матерился, использовал в речи жаргоны, которые, очутись он в центре Москвы, выдали бы в нем окраинца. Но зато ему нравилось учиться, его не выбирали на физкультуре последним в команду, он был по большей части добр к окружающим, почти не дрался и как-то терпел Асахи, который, пусть и утратив прежнее бунтарство, все еще был тяжел на подъем. Он не смолил так часто, как некоторые, заступался за сестру и не нарывался на конфликты без причины. Никто его и словом дурным не помянул бы. Асахи смутился, но не отвел взгляда, когда тот оказался перехвачен взглядом Йошинори. Они смотрели друг на друга не меньше десяти секунд, после чего Йошинори отыскал разбитые очки, надел их и наконец увидел не размытые пятна непонятных цветов, а искаженное трещинами лицо Асахи. — Ой, — промолвил он, осознав, что тот глядит в ответ. — Ты чего? — А ты чего? — Пытался понять, куда ты смотришь. Я ж не вижу ничего совсем. — Дорого очки стоят? — Да нет. Ну, смотря какие. Но много чего покруче можно на эти деньги купить. — М. Асахи запахнул куртку и взялся греть руки дыханием. Хотелось на кого-то накричать, вылив тираду про то, как его все не устраивает и как все это уже сидит в печенках, но — но рядом был только Йошинори, а такого он не заслужил. Чтобы не сойти с ума, Асахи стал чиркать зажигалкой, пристально глядя на вспыхивающий огонек и представляя, будто собирает раздражение, подавленность и агрессию в кучу, подносит к ней зажигалку и огонь пожирает щупальцами весь этот мусор и сжигает его до последней соринки. Это помогло, но он по-прежнему жутчайше хотел, чтобы день поскорее закончился. Он прислушался: вроде дождь успокоился до той степени, когда можно ехать не жмурясь и не опасаясь, что невнимательный водитель собьет тебя к чертям собачьим. — По-моему, тут до меня недалеко, — неуверенно произнес он. — Можем там погреться. — Погнали. — Йошинори тут же подорвался с места. Дома никого не было: мать, очевидно, была уже на работе, а брат сидел у кого-то из своих пацанов в гостях или рубился с ними в карты в чьем-то подъезде. Может, роскошной жизнью Асахи и не жил, но одежда на смену, которая подходила для того, чтобы предложить ее Йошинори, нашлась. Сам тоже переоделся и пошел на кухню делать чай, пока из ванной доносились приглушенные ойканья и айканья после таких же приглушенных ударов то об косяк двери, то об раковину, то обо что-то еще. Ну да, там и правда было не развернуться. К чаю был хлеб и огромная полупустая банка меда: сахар семейство Хамада никогда не покупали, предпочитая брать натуральный мед на рынке у знакомых матери, которые владели пасекой. Асахи намазал мед на хлеб, а Йошинори сделал по-другому — добавил щедрую ложку меда в чай, размешал и пил так с ломтем хлеба. Голод не дал минуты на разговоры, но зато, чтобы отдохнуть и отогреться, парни затем пошагали в комнату Асахи. Асахи подошел к проигрывателю, который, накрытый кружевной салфеткой, стоял в углу комнаты. Вытянул ящик, хранившийся под ним, и принес его на кровать. — Тут только «КИНО», — сказал он, перебирая пластинки. Йошинори повертел несколько пластинок в руках с восторженным видом. — Ну ничего себе! Я пластинок вообще никогда не видел, только кассеты и диски. — Хочешь послушать? — Давай. Дождь зарядил снова — стена выступила барабанной мембраной. Из-под подоконника повеяло холодком. Тучи — брови Перуна — сдвинулись, нахмурились, и комната окунулась во мглу. Настроив проигрыватель, Асахи поставил первую попавшуюся пластинку и вернулся к Йошинори. Секунду спустя зазвучало гитарное вступление. Асахи тихо вздохнул и прислонился к стене, в груди тем временем затрепетало от предвкушения мелодии. — Моя любимая, — вполголоса сказал он. — «Спокойная ночь». С группой Йошинори знаком был, и даже с некоторыми песнями — тоже, но конкретно эту слышал впервые. Асахи слушал — глаза закрыты, по лицу эмоций не угадать, — а внутри все зажало в тиски, сердце сдавило, потому что для него это было больше, чем песня. По истечении нескольких минут парень остановил пластинку, чтобы услышать мнение Йошинори. — Грустная какая-то, — с виноватой улыбкой промолвил тот. — Ты бы повеселее чего-нибудь слушал — авось жизнь другими красками заиграет. — Под нее просто настроение нужно. Ну а так, хорошая же, да? — Что-то в ней явно есть. — Мне исполнилось четырнадцать, когда мама про проигрыватель рассказала. Она его в деревне хранила, где родилась и росла. Хата уже никому не нужна, жить там невозможно, поэтому туда в сарай и свезла. Потом показала мне, пластинки разрешила поставить. И призналась, что это батин. И что у него день рождения в один день с моим. А эта песня была первая, которую я послушал. Не успел Йошинори что-то сказать, как Асахи продолжил, уперев локти в колени, а взгляд — в пол: — Ты, кажись, про моего батю узнать хотел. Я никогда его не видел. Ни в живую, ни на фото. Мама всегда на коня вставала, когда я, малой, о нем спрашивал. То обещала потом рассказать, то говорила «меньше знаешь — крепче спишь», а то и вовсе не отвечала. Помню период, когда мы жили с многодетной семьей в одной комнате в общаге, — самый худший в моей жизни. Чтоб ты понимал, я даже удивляюсь, как это мы там все от сифилиса какого-нибудь не подохли. Мне тогда было шесть или семь и я уже понимал, что вокруг творится. Короче, так я и узнал, что батя оставил мать в долгах, с кредитами, а сам съебался. Алименты никакие не платил, ни копейки нам не оставил. Иногда я слышал, как мама его вспоминала с кем-то в разговорах — тогда она его синюшником звала, но признавалась, что было легче, когда он был рядом. Еще бы, блять, он ж боялся, что она про долги выведает, и из кожи вон лез, чтоб самому их отдать, наверное. Но нам она на него не жаловалась. Может, гордая просто, считает, что сама со всем справится, а может, не такой уж он уебан был… Хер знает, во второе больше верить хочется. Какое-то время Йошинори молчал. Ему только хотелось обнять Асахи — и больше ничего. — Ты не собираешься его искать? — наконец спросил он. — Я хотел бы однажды его увидеть. Узнать, похож ли на него. Блять, да я бы что угодно сделал, лишь бы у меня был отец… Но, блять, ни я, ни моя мамка, которой тогда только двадцатка стукнула, никому нахуй не сдались. Она была сиротой, никого из родичей не знала, сама себя на ноги ставила. Пиздец? Пиздец. Но если б этот ебаный пиздолиз остался, вспомнил, что у него есть яйца, и пошел хоть что-нибудь для будущей семьи сделал, то, может… Асахи вобрал в легкие воздуха, мысленно приказал себе не распускать сопли, и закончил: — Да пошло оно нахуй. У каждого второго тут батя за хлебом ушел, это их настройки заводские, а у кого не так — это сбой на производстве. — Он взял коробку из-под пластинки и посмотрел на список песен. — Но я до сих пор… верю, что он вернется. Ну ладно, не верю — просто надеюсь. Ну, не то что прям надеюсь — скорее… н-наверное, просто… — Я понимаю, — произнес Йошинори, и Асахи почувствовал на плече его ладонь. Теперь поднял на него удивленный взгляд слегка покрасневших глаз и встретил такой же потерянный и опустошенный. — У меня мамы нет. Первая, вторая, третья секунда… Асахи подумалось, что он с трудом может говорить, но ему и не пришлось: Йошинори решил внести ясность прежде, чем выпрыгнувшие как черт из табакерки вопросы были озвучены: — Меня она сплавила бабушке, чуть только родила. А после рождения Янки кинула нас обоих. Я ее не помню. Папа говорил, что она нас на руках ни разу даже не держала. Асахи забыл о том, что не умеет держать зрительный контакт. Нет, сейчас он смотрел Йошинори в душу и понимал, что они чувствуют одно и то же, что Йошинори его понимает и что Асахи не один. — Я тебе даже больше скажу, — усмехнулся Йошинори, — они с мамой Хенсока подружками были со школьной скамьи, в одно училище поступили, в один год залетели, в один год выдавили нас с ним на свет и в один год решили, что нахуй им никто уже не нужен. Мне-то, в принципе, один хрен, но вот Янке с мамой было бы проще. А то пришлось папе объяснять, почему каждый месяц… Ну, ты понял. Бабушка в Краснодарской области живет, связь поддерживать без телефона трудно было, поэтому маму заменить было некому. Асахи вперил взгляд в пол и вымолвил: — Блять, неужели то, что ждет их там, куда они так рвутся, лучше, чем возможность дать своему отпрыску в этой жизни хотя бы… хотя бы что-то. Я не говорю о горах бабок и отдыхах в Египте, но, сука, хотя бы быть рядом и всякое такое… Так сложно, что ли? — Не знаю… Хочу думать, что у них были причины. — Как умно — причины у них, видите ли, — с обидой в голосе проговорил Асахи. — А рожать нас какие причины были? — Та-ак, давай не надо! У нас жизнь только начинается, нам поступать скоро, все дороги открыты! — Ты, может, и поступишь, а мне с моими успехами от ворот поворот покажут. — Так и хули ты не учишься? — А чем мне в жизни синтаксический, сука, разбор поможет? А анализ «Евгения Онегина»? Нахуя мне знать, какой там ландшафт у вашей сраной Америки? А немецкий язык, блять? Кто у нас на нем говорит? Я на заводе знаниями блесну? Буду всем, блять, «гутен морген» и «ауфидерзейн» желать? Я еще понял бы, если б это в жизни как-то пригодилось. И вы еще хотите сказать, что без этой всей хуйни я не могу получать высшее образование? Да нахуй оно тогда надо, если по их мнению я должен еще в этих кристаллических решетках разбираться! — Я с тобой не согласен, — тихо возразил Йошинори. — И в чем я не прав? — Это все не с бухты-барахты придумали. Согласен, что логарифмические функции никому жизнь не спасут, но школьный курс просто подготавливает нас к дальнейшей жизни. Типа, ты не должен выпуститься и уже все уметь. Это просто фундамент, на котором уже можно что-то строить. — Я понял, придержи свои ботанские аргументы при себе. — Ты умеешь учиться, но не хочешь. — Я кручусь как белка в колесе, у меня нет времени. — Неправда, ты теперь, считай, фрилансер, можешь свое рабочее время как хочешь распределять. — Кто? — Фрилансер. Сам выбираешь клиентов, сам решаешь, когда за какой заказ взяться. — Но в итоге все подряд беру и батрачу столько же, сколько и раньше, ты хотел сказать? — Ну так отдохни наконец! — Асахи вздрогнул, не ожидав, что Йошинори рявкнет. — Ты уже богаче нас с Хенсоком. Поеблань ты чуть-чуть, на солнце прогуляйся и перестань себе, нахуй, яму копать. — Иди нахуй, — буркнул Асахи. — Нет, не иди. Прости. Я имею в виду… Блять. Короче, все, забей. Губы Йошинори сложились в мягкую усмешку, дав понять, что небольшая перепалка его только позабавила. Он приобнял Асахи, наклонил голову и сказал: — Давай еще пластинки послушаем.