Углем по стенке гаража

Урок химии кончился без дополнительных нотаций и упреков Людмилы Дмитриевны. Асахи без конца прокручивал в голове разные моменты, связанные с Йошинори напрямую или косвенно, не отдавая себе в этом отчета. Казалось, кроме этого думать больше было не о чем. Тот факт, что Йошинори, получается, поддержал его, стал в тот день дороже всего. Услышав трель звонка, школьники засобирались. Асахи подхватил рюкзак, который стоял под партой готовенький уже за пять минут до конца, и небрежно спросил у Йошинори: — Сходишь со мной? — Пошли. Людмила Дмитриевна не преминула напомнить Асахи об обязательном визите директору, так злорадно, с таким ехидством, отразившимся в морщинах на ее обвислых щеках, что перекосило даже Йошинори. Пока они поднимались по лестнице, он поддался своему неугомонному любопытству и спросил: — Ты ж ничего не делал, да? — Да. — Ну, прям точно? Не врешь? — Какой резон? Два месяца осталось. Разумно мне сейчас проблемы себе создавать? — Так почему именно тебя вызвали? — Я ебу? Другого козла отпущения не нашли черти. Йошинори в Асахи не сомневался. Вроде как. В школе тот ни с кем не дрался, и за мелкие хулиганства его не привлекали. Кому он перешел дорогу, кого словом недобрым обидел — оставалось тайной. В кабинет директора Асахи зашел, конечно, один, но подумал, что ошибся дверью, когда увидел «на ковре» Ваню и незнакомого избитого мальчугана на вид лет девяти-десяти. — Дверь за собой закрывайте, — недовольно поторопила директор застывшего Асахи, — не в лифте ж, надеюсь, родились. Асахи точно знал, что ни в чем брат не провинился. Когда он хулиганил, лыба всегда была до ушей. «Ни стыда, ни совести» — это повторяли ему из раза в раз. А сейчас он был в смятении: глаза слегка напуганные, руки спереди в замок сцеплены, не протестует. Асахи остановился чуть впереди него, и тогда женщина в пиджаке с плечиками, которые уширяли ее раза так в полтора, стальным голосом произнесла: — Послушайте, мое терпение не бесконечное. Может, вы свое будущее другим способом гробить будете? Я, значит, жалею одного, не выгоняю, хотя сколько жалоб на него прилетало — это ж надо, а! Второго пожалела, на свою голову под крыло взяла — пусть учится, думаю, небось в последний год ума прибавится! А что взамен? Никакой благодарности! Только назло всё, только назло! А должны, между прочим, руки целовать, что тихонечко всё решаем, правоохранительные органы не привлекаем. Ладно, думаю, старший-то, наверное, исправился, разве что коллектив поддерживать не хочет, да и младшего вроде как обуздали. И что я слышу? Опять за свое! — Вы вообще про что? — прервал ее тираду Асахи. — Ой, вы только поглядите — дурачка включил! — истерически посмеялась директор. — Или Ванечку покрываешь, или думаешь, что сам — божий одуванчик? Ох и доиграетесь однажды, ох и доиграетесь… Боюсь представить, что из вас получится. — Про что вы говорите? — повторил парень, чеканя каждое слово. — Хочешь сказать, ни один из вас отношения к кабинету математики не имеет? И мальчика этого в глаза вы никогда не видели? — Какие у нас с ними отношения могут быть? Директор встала, не спеша обошла стол, глядя на школьников, как на животных в цирке. — Класс разгромлен в хлам. Доска набекрень, плакаты разорваны, на полу стулья валяются, парты перевернуты. А мальчик-то что вам сделал? Его зачем так уродовать? Обчистили, избили — и как ни в чем не бывало. Ну что я тут распинаюсь, в самом деле! А ну-ка прекратить это спектакль! — рявкнула женщина, притопнув ногой. Нижняя губа задрожала, взгляд испепелял старшего из парней. — Что это за безобразие? Я тут будущих зэков учу, или что? Живо мне все доложили — сами же себе спасибо скажете. Асахи обернулся на Ваню. Тот помотал головой. Мальчуган как воды в рот набрал и глаза выпучил, подобно рыбе. — Почему сразу мы виноваты? Вы ж сами сказали, что мы, типа, исправляемся. — А кто, как не вы, господи помилуй! — всплеснула руками директор. — У нас таких экспонатов больше нету. Ни себе житья-бытья не даете, ни другим! Все терпишь и терпишь выходки ваши, а вы нормальными людьми стать — ни в зуб ногой! Так вы признаетесь? Ради бога, что за упертые бараны! — А где доказательства, что это был кто-то из нас? — Ты мне тут слова поперек не ставь! Ишь чего возомнил — с директором спорить! Я вас обоих вышвырну — и бровью не поведу, так что помалкивайте. Она вернулась за стол, оперлась на него руками и на пару секунд опустила голову. «Психованная…», — подумал Асахи. Он порывался схватить брата за руку и смыться подобру-поздорову. Он едва держал себя в руках. Спорить и правда было бессмысленно: директор уже все для себя решила. Но как доказать, что это действительно не их с Ваней рук дело, тоже было неясно, ведь никто из них пока вообще не понимал, что и когда случилось с кабинетом математики. — Димочка, это они тебя так искалечили? — спросила женщина у мальчика. Тот потупился и поспешно закивал головой. — Значит, так, — начала женщина, — пока гуляйте, но скоро начнутся разбирательства, вы меня поняли? Не хватало еще, чтоб моих учеников до больничной койки доводили! Как только не стыдно, господи боже мой! И ведь носит вас как-то земля, бесстыдников! Асахи, ты взрослый человек почти, тебе жизнь скоро собственную устраивать, семью, детей заводить, а ты чем тут занимаешься? Нет чтобы учиться — нет, тебе, видно, вообще ничего не надо! На всё ему плевать! А люди что скажут? А маму ты зачем позоришь так? Ну, это сразу видно, когда отец не воспитывал. И Ваня точно такой же. Два сапога пара… Боже, ну за что мне все это… Ну, аудиенция закончена, вон отсюда. Мальчуган выбежал первым, Асахи пропустил вперед брата, а сам задержал взгляд на женщине — враждебный, хмурый, ненавидящий взгляд. Выйдя из кабинета, наконец разжал челюсти. Йошинори тут как тут, но допытываться не спешил, заметив, какими подавленными вышли братья. — Ты постарался? — спросил Асахи у Вани. — Не я, — выпалил тот. — Честно, не я! — Ладно, я верю. Иди. — Так че нам терь делать?.. — Я разберусь. Шуруй. Когда Ваня скрылся из поля зрения, Йошинори оповестил Асахи: — Звонок звенел. Асахи не ответил, отвел взгляд и прислонился к стене. — Прогуляем? — спросил Йошинори. — Да. — Так что случилось? — Кто-то кабинет классухи расхуярил и пацана какого-то с началки отмудохал. Не Ваня — зуб даю. Ну, и не я, очевидно. — А она уверена, что кто-то из вас? — А как же. Мы ж тут самые плохие. Она нас из милости держит, мразь великодушная. Да лучше б выперла сразу же. Или вообще сюда не принимала. Нашлась, блять, фея зубная. — Спокойно, остынь, — сказал Йошинори, постучав по плечу парня. — И что теперь будет? — Разбирательства, говорит. Себе на подумать Йошинори дал секунды две, не больше, а затем буквально-таки вломился в кабинет директора, так что Асахи успел лишь зацепить пальцами его рубашку и тут же ее упустить. Женщина возмутилась, удивилась и в конце концов улыбнулась, когда поняла, что пришел не абы кто, а всеобщий любимчик, возглавлявший доску почета с самых начальных классов. — Елена Павловна. — Да, Йошинори? — Это не может быть Асахи. — А тебе откуда знать? — с терпеливой улыбкой поинтересовалась директор. — Да мы все время вместе — я бы узнал, если б что-то произошло! — Так уж прям все время? Очень сомневаюсь, дорогой. Такие, как он, всегда и от кого хочешь улизнут, но только не от правосудия! — Меня послушайте, я вам говорю, что Асахи со мной был, не мог он это натворить, это ж не пяти минут дело! — Я, по правде сказать, очень встревожена вашей дружбой… Потому что, думается мне, ты, Йошинори, ошибся, не на ту дорожку ступил и под пагубное влияние попал. Ну, скажи честно, Асахи тебя заставляет себя покрывать? Угрожает? Ты не бойся, расскажи, у тебя ж, вон, папа милиционер. Ну? — Какое еще «угрожает»? Он-то? Он при мне и мухи не обидел, даже спас когда-то! — Муху? Муху, может, и спас. Йошинори, ты же смышленый у нас, умный, неужели не понимаешь, что Асахи не тот, с кем тебе стоит дружить? Он тебя на дно за собой потянет, будете побираться вместе, попомни мои слова! Пожалеешь, что вообще с ним связался! У тебя светлое будущее: престижный ВУЗ, любящая жена, здоровые дети, а ты сейчас этому гультаю помочь пытаешься? Да не смеши меня, я ж все знаю: заставил он тебя. Не волнуйся, за это он тоже отхватит, по всем заслугам получит, уж будь уверен. А ты на уроки ступай, не трать время. — Елена Павловна… — Сказано — велено, — с нажимом произнесла женщина, намекая на то, что возражений не примет. — И будь добр, последи за Асахи, чтоб он еще чего не придумал. — Клянусь своими дипломами с олимпиад, Елена Павловна, он не виноват! — Это мы еще узнаем, Йошинори. А ты лучше не лезь в это, к экзаменам спокойно себе готовься, а Асахи, раз всё ему по барабану, пусть на себя пеняет и как хочет, так и выкручивается. Без единого слова Йошинори покинул кабинет и от души хлопнул дверью. Он отлично владел собой, но стерпеть такую подлую несправедливость оказалось выше его сил. Асахи вздрогнул, когда дверь распахнулась, и сразу же наехал на старосту: — Ты нахера туда пошел? Йошинори схватил его за плечо и потащил в туалет, чтобы никто их разговор не услышал. — Нахера, спрашиваешь? Да как я, сука, промолчать могу? Ты ниче плохого не делаешь, а они пиздят на тебя! — Она ж все равно не поверила. — Ну, я хотя бы попытался. Асахи поджал губы: хотелось улыбнуться, ведь старания Йошинори помочь ему были такими… какими-то такими не такими. По-необычному заботливыми. Или он всего лишь выполнял свой долг как друга?

***

Никто даже не подозревал, чем обернется вся эта ситуация, однако дело запахло для Асахи жареным уже в тот момент, когда прошла целая неделя, а учителя не переставали к нему придираться. Особенно взълась Валентина Ивановна, у которой с ним к тому же были личные счеты из-за его нежелания участвовать в школьных мероприятиях. Про одноклассников и говорить нечего: все до одного были настроены против Асахи. Ване было проще: его сомученики давным-давно привыкли к выходкам одноклассника и ни разу не удивились, узнав про разгром в кабинете математики. Яна злорадствовала, когда обсуждала «сенсацию» с Йошинори, но Йошинори ее настрой не поддерживал и гнул свое: братья Хамада не виноваты. Отец, как оказалось, тоже был проинформирован об этом инциденте, и встал на сторону дочери. — Ты, Йошинори, розовые очки-то сними, — советовал он. — Друг не друг, а факты есть факты. Не может человек всю жизнь хулиганить, а потом раз — и хорошим стать. Брехня это все. А у Асахи послужной список таков, что в порядочного человека вырасти шансы резко сокращаются. Те, кто с детства к законопослушности не приучен, понимаешь, потом уже вряд ли это наверстают. Вот у тебя ж никакой тяги к правонарушениям нет, так ведь? — Но я же его лучше знаю, — возражал Йошинори. — Сейчас у него этой херней ни времени, ни желания нет заниматься. Он вне школы работает постоянно, у нас в гараже причем, так что мы знаем, кто где пропадает. — Это ты думаешь, что знаешь. А на самом деле? Может, он потом не домой едет, а с торчками закладки ищет. Или старушек обворовывает. Или детей на площадках распугивает. Потому что все это в его характеристике с мест обучения и зафиксировано. — Ты видел? — Да боже, Йоши, ты реально тупой?! — разозлилась Яна. — У них на роду написано бандитами и наркоманами стать! Я же тебе говорила, что твоего Асахи отовсюду перли и благо что в исправительный центр не отправили! Ты что, думаешь, он такая пушистая овечка, какой казаться пытается? — В том-то и дело, что никем он казаться не пытается. Ты вообще чего возмущаешься? Сама же вроде и не была против него. — Ой, как будто два хороших поступка могут искупить сто ужасных! — А она права, Йошинори, — заговорил отец. — Нам только догадываться, что у него на уме, и остается. — А знаешь, папа, — вдруг начала Яна, и по ее тону Йошинори понял, что ждать ничего хорошего не придется, — какой у него замечательный младший брат? Он меня изнасиловать пытался! — Что?! — опешил Йошинори. — Ты же говорила, что просто лапал! — Йошинори, ты был в курсе?! — взревел отец. Яна была довольна тем, какой фурор произвела. Теперь Ваня точно безнаказанным не останется. Она, конечно, с Йошинори не посоветовалась насчет того, что задумала, но он бы все равно идею не одобрил. Зато эффект неожиданности, может быть, утяжелит радикальные меры, которые примет отец. — Он надо мной с пятого класса издевался, — призналась девушка. — Почему я это только сейчас узнаю? — Мы тебя тревожить не хотели, ты и так работаешь много. — Вот тебе на! Да неужели мне работа важнее вас? Надо было сразу сказать, мы бы на корню все это пресекли! И он до сих пор так? — Да. Йошинори удивился: — В смысле — «да»? Он же больше не лез. — Это я просто так сказала, чтобы ты с Асахи не связывался. Лучше бы пусть так и оставалось, чем хоть как-то с ними контактировать… Но получилось наоборот. Йошинори находился в полной фрустрации. Отец вздохнул, потер глаза и заключил: — Ну, что ж, по-хорошему уладить все точно не удастся — значит, остается одно — зявить. — Пап, ну подожди, я поговорю и всё без кипиша решу, — сказал Йошинори. — Ну и как, нарешался за пять лет? Добился чего-то? То-то же. Надо по-другому с такими действовать, чтоб место свое знали и поняли, что с рук сходить им ничего не будет, жизнь не так работает, и за свои поступки хочешь не хочешь отвечать придется. Мужчине пора было выдвигаться на дежурство. Йошинори бросил на сестру такой взгляд, словно она оскорбила его лично, до глубины души, и с тех пор заговаривал с ней лишь по крайней необходимости. Он не знал, говорила ли она правду, но начал сомневаться в том, в чем был так твердо уверен.

***

Школьное «заседание» назначили уже скоро. На нем присутствовали директор, Валентина Ивановна, пострадавший мальчик и какой-то взрослый парень. Асахи с Ваней думали, что пришли последними и ждать больше некого, но тут в кабинет зашел высокий мужчина в синей форме, и Асахи с ужасом для себя узнал в нем отца Йошинори. Все началось с простой дискуссии: кто, где, когда и как долго бывал за день до инцидента и в день, когда весть об инциденте уже разнеслась по всей школе. Установить, в какой именно из двух дней и в котором часу случился погром кабинета, было невозможно. Казалось бы, улик нет, доказательств нет, не считая заверений мальчика, но отпускать школьников никто не собирался. На них продолжили давить. Когда тебя подозревают в том, что ты действительно совершил, терпеть отчитывания легче: ты уже понимаешь, что тебе не выкрутиться, и протестовать особо не пытаешься. Сейчас же Асахи был на взводе потому, что не понимал, кому понадобилось их подставлять и кто вообще додумался подговорить невинного четвероклассника на ложь. Взрослый парень, как оказалось, был его братом. Хм, Асахи думал, по такому случаю должен был явиться кто-то из родителей. Впрочем, по этой логике прийти обязана была и их мать. И кое-что еще показалось ему странным: синяки, которые больно уж быстро сошли с лица мальчугана. Он заявлял — точнее кивал, когда об этом заявляла директор, словно сама это видела, — что избивать его начал Ваня, а затем присоединился и Асахи. Ничего абсурднее этого Асахи себе и представить не мог. В Бонни и Клайда местного розлива они с братом не метили. Вывести на чистую воду их пытались унижениями и угрозами. «Сломаете себе будущее», «так и не выйдете в люди», «всю жизнь только разбоем на жизнь зарабатывать и будете», «ни на что не годны» и прочее, и прочее… Опять же, не то чтобы эти слова прямо угнетали кого-то из братьев. Попривыкли уже это слушать. Даже если нигде не светишься, расслабишься тут с Людмилой Дмитриевной, как же… Отец Йошинори представлял особую опасность. Для чего он пришел? Неужто разгром класса и избиение какого-то шкета требовали такой официальности? Но да, требовали, потому что мужчина составлял протокол. — Вы ж по-другому не понимаете, — говорил он. — Не хотите жить правильно — дело ваше, но нагоняем от учителей не отделаетесь. Давно на учете не стояли? У Асахи все внутри похолодело. Конечно, только приводов ему сейчас и не хватало. — Да какой, нахер, учет? — вырвалось сквозь стиснутые зубы. — Как ты со взрослыми людьми разговариваешь, Хамада?! — завопили директор и классная едва не в унисон. Лучше было масла в огонь не подливать, но Асахи просто жаждал разнести все в пух и прах от негодования, от несправедливости, от обиды за то, что ему и брату даже не дают шанса. Ваня сидел и вовсе не поднимал глаз, молчал. — Поставить бы Ваню на учет, — в конце концов сказал отец Йошинори. — И с тобой, Асахи, что-то решить надо. С мамой вашей как связаться? Телефон есть? — В нашей столовой работает, — вставила Валентина Ивановна. — Зачем? — выдавил Асахи, пряча стеклянные глаза. — Чтоб в курс дела ввести. Вы ж знаете, что дальше, — к вам будут наведываться гости из отдела по делам несовершеннолетних, а может, когда и с соцопеки заглянут. Будут проверять, как живете, чем занимаетесь, исправляетесь ли. — Простите, Макар Ильич, — вмешалась Елена Павловна, — чего Асахи в стороне оставлять? Пусть вместе с младшим и реабилитируется, ставьте их обоих. — За один проступок?! — вспыхнул Асахи. — Да тут пол школы таких, как я, просто вы в глаза долбитесь! Женщины ахнули, впав в натуральный шок от вольных выражений, однако не успели ничего сказать, потому как мужчина их опередил: — Таким темпом ты свое положение не спасешь, Асахи. Вот, пожалуйста, вспышки агрессии, непризнание вины, отказ вести конструктивную беседу. И чем тебе это поможет? — У вас ничего на нас нет, — процедил тот. — Кабинет мог кто угодно расхер… разгромить! И за что Ваню на учет? Яна мне прямым текстом говорила, что он перестал ее донимать! Только эти слова заставили Ваню поднять голову. Он не ожидал, что Асахи за него вступится. Он думал, все, что брат делал, было ради того, чтобы спасти свою шкуру. — А Яна утверждает обратное. Прозвучало как гром среди ясного неба. — Пиздеж. — Хамада! — изумилась Валентина Ивановна грозно. — Тут ребенок сидит, постыдись! — Макар Ильич, ну это уже ни в какие ворота, — произнес парень с видом яжематери, беспокоящейся за свое хрупкое дитя. — Тут и так все понятно! — Да я в суд подам за клевету! — произнес Асахи. — В суд? — ехидно повторил отец Йошинори. — А про закладки заодно расскажешь? Вот и все. Теперь исправить ничего было нельзя. Асахи медленно откинулся на спинку стула и убрал руки со стола. Чувствуя на себе шокированные взгляды всех присутствующих, он сверлил глазами мужчину и ждал. Сердце билось где-то в горле, холодный пот проступил на ладонях. За окном чирикали птицы. В соседнем кабинете учительница русского объясняла тему про деепричастия и причастия. — Какие еще закладки?.. — слабым голосом спросила Валентина Ивановна, промокая лоб носовым платком. — Он еще и наркоман, — истерически хохотнула Елена Павловна. — Так оно и не удивительно, вон синяки какие под глазами, бледный, худющий, шугается всех, на контакт не идет, только огрызается, нахал! Нет уж, спасибо, мне в школе такие не нужны, нечего репутацию нам портить! — Ну подождите, надо анализы проверить, — притормозил ее отец Йошинори. — Асахи, у тебя вообще голова не плечах есть? Ты совсем, что ли, страх потерял? Мать-то у вас толковая, так почему вы с братом такие распущенные? Бедная, вся изводится, наверное, волнуется за вас каждую секунду, а вы вот так вот нож в спину! — Женщина перевела дух и спросила у мужчины: — А вам откуда стало известно? Почему школу не уведомили? — Ой, Елена Павловна, так все запутано, вы лучше не спрашивайте. Директор и классная руководительница возмущались на протяжении следующих долгих пяти минут. В какой-то момент Асахи посмотрел на окно и подумал, что его ничего не останавливает добежать и выпрыгнуть. Хотя там второй этаж… Но если головой вниз, тогда, может, получится. А кто маме с братом помогать будет? Но из колонии тоже шибко не пошевелишься. — …А они еще и дружат с вашим Йошинори, Макар Ильич, — припомнила Валентина Ивановна и окинула Асахи брезгливым взглядом. — Кто из него вырастет с такими-то товарищами? — А вам как будто не похеру, — съязвил Асахи прежде, чем успел подумать, — вы ж только о своей премии и печетесь. — Нет, с ними просто невозможно разговаривать, — сдалась наконец-то директор и обратилась к отцу Йошинори: — Делайте с ними что хотите. Эта школа преступников не воспитывает, понятно? Это ж надо додуматься! Совершенно потерянные люди, совершенно… Макар Ильич тяжко вздохнул, глядя в протокол. Братья Хамада ждали и боялись его слов, точно смертного приговора. Асахи нечем было дышать, а Ваня, насупившись, сжался. — Вопрос будет решаться, — медленно, понимая, что запугал школьников, произнес мужчина. Погрозил пальцем: — Чтоб я еще раз хоть писк от вас услышал. Свободны. Асахи сорвался с места и пулей вылетел из кабинета. Распахнутая дверь стукнулась о стену и пронзительно заскрипела. В трех метрах стоял Йошинори, сжимая лямки рюкзака. Асахи рванул к нему и схватил за воротник. — Хули ты мне не сказал, что твой папаша там будет? — прошипел он, чуть не брызгаясь слюной, с полными ярости глазами. — Ч-чей? Мой? — Твой, сука, твой! Сука! — Асахи оттолкнул Йошинори и взялся обеими руками за голову, стянув волосы на затылке. — Почему ты молчал? Какого хуя он говорит, что Яна говорит, что… — Подожди-подожди, че? — оборвал Йошинори, оправляясь от шока. — Хуй через плечо! Коридор содрогнулся от звонка на урок, и все, что хотел любезно высказать Асахи, потонуло во всеобщем гомоне. Ноги понесли его прочь, и Йошинори с Ваней увязались за ним. Они оказались на улице, под переходом, двое последних глазами по пять копеек наблюдали за Асахи, который усмирился в достаточной степени, чтобы говорить связно и по делу, лишь закурив сигарету. Руки тряслись, кулаки чесались, но пробовать на прочность кирпичную стену было сомнительной идеей. Никто не решался вымолвить хоть слово. Потушив о стену первую сигарету и подпалив кончик второй, Асахи уже не выглядел как тот, кто готов вцепиться зубами в плоть жертвы и обглодать каждую косточку. Он подошел к брату и обнял его, замерев на месте. Йошинори увидел, как на его глазах заблестели злые слезы. — Все с тобой нормально, слышал? — надтреснутым голосом говорил Ване Асахи. — Ни в какую ты колонию не загремишь. И будущее у тебя есть, понял? Ты понял, я спрашиваю? Ваня закивал, опешивший, но растроганный. Асахи отстранился, приблизился к Йошинори и, выпустив вверх струю дыма, спросил: — Нахуя ты мне врал, Йошинори? Нахуя врала Яна? Что мы вам вообще сделали? Играл со мной, блять, в друзей, а потом раз — и всё, и нахуй уже Асахи больше не нужен. — Ты можешь все по порядку рассказать? Я не врубаюсь от слова… — Нас на учет ставят, — перебил Асахи. — Ваня, оказывается, до сих пор над Яной издевается, а я торчу. Твой папаша напиздел. Павловна так просто это не оставит. — Нет, подожди, если менты этим займутся серьезно, станет ясно, что это неправда. — Да кому там не поебать, а? Асахи отвернулся. Затем ощутил касание к плечу, дернулся и сбросил чужую руку. — Что они в итоге решили? — спросил Йошинори. — Тебе ли не похуй? — кинул Асахи раздраженно, выбросил окурок, и они с братом быстро оттуда ретировались.