Углем по стенке гаража

Не то чтобы учет грозил братьям Хамада сломанными жизнями. Ване уж точно опасаться было нечего: ему до совершеннолетия далеко, успеет исправиться. А вот с Асахи могли сделать что-то похуже. Ему явно светила статья по распространению наркотиков. Благо тест на содержание в крови психотропных веществ отец Йошинори не додумался подменить, чтоб уж точно и конкретно испортить жизнь парням, так что Асахи хотя бы наполовину содрал с себя клеймо наркомана. Пока что мать не была в курсе того, что происходило в школьной жизни сыновей, и Асахи боялся, что она об этом узнает, поскольку не хотел доставлять лишних проблем. Только не тогда, когда все уладилось, когда они кое-как освоились на новом месте, когда дела пошли в гору даже в финансовом плане. Все это время Асахи с затаенным дыханием ждал удара исподтишка — и вот, пожалуйста. И он бы с радостью взял все трудности на себя и согласился бы справляться с ними в одиночку, только бы в это не впутывали брата с матерью. Однако шанс что-либо изменить был давно утерян. Винить ли жизненные обстоятельства — нужду в деньгах и сносных условиях для существования — или Асахи мог бы обойтись без того, чтобы нарываться на неприятности и водиться с ненадежными личностями? Однозначный ответ дать сложно, если не невозможно. Сильнее остального распаляли в Асахи гнев несправедливость, обман и фальш. Он оказался в этом круговороте событий, потому что просто-напросто не нравился людям. Вот Йошинори, например, терпила, который говорит и действует так, чтобы оправдать ожидания других. В основном. В последнее время он, конечно, показал себя с другой стороны, но все же. Асахи предпочел бы высказаться, невзирая на последствия, нежели тихонько сидеть в уголке. Это было единственное разительное отличие между ними, которое, впрочем, не мешало их дружбе или что бы там ни было. Асахи прощал это Йошинори. Как будто он какой-то особенный, ей-богу… «А оказался мудилой», — сказал бы Асахи. С того «душевного разговора» с директором, классной и отцом Йошинори прошло уже несколько дней, а ничего не менялось. Асахи неоднократно представлял, как в кабинет вламываются сотрудники правоохранительных органов, надевают на него наручники, произносят какие-то дежурные фразы по уставу и препроводят в участок. Непременно на уроке химии. И Людмила Дмитриевна срамит его вслед, задыхаясь от ужаса и возмущения. Тем не менее все было тихо и спокойно. Асахи пытался общаться с Йошинори как ни в чем не бывало, но чувство, что его предали, парня не покидало. В конце концов, Йошинори не мог не знать. Он мог хотя бы предупредить, какие у отца имелись планы. Но что вводило Асахи в ступор, так это то, что они с Яной лгали ему в лицо, утверждая, что проблема в их взаимоотношениях с Ваней решена. Словно это было продумано заранее… Да нет, слишком по-киношному. Вероятно, такая уж у Асахи участь: быть всеми отвергнутым. То, что Ваню уже окончательно поставили на учет, не то чтобы вызвало по школе ажиотаж. Поставили и поставили, мол, не в первый раз ведь. Мать расстроилась: около полугода назад сына сняли с учета и она понадеялась, что он изменится, пусть в душе понимала, что с таким-то примером в лице старшего брата это маловероятно. Поскольку директора она знала давно, еще когда та преподавала в этой самой школе, и поскольку работала добросовестно, Елена Павловна только сделала ей выговор, погрозила увольнением, если кто-либо из сыновей опять во что-то вляпается, и отпустила с богом. Про Асахи ей пока никто ничего не говорил. Йошинори определил своим долгом помочь Асахи, даже если все, что он мог сделать, — это поговорить с отцом и как-то уломать его оставить парня в покое. Обстановка в доме стала менее доверительной; по крайней мере, ни с сестрой, ни с отцом Йошинори болтать по душам не хотелось. Он верил Асахи. «Может, это все-таки глупо? Я знаю его всего полгода», — говорил он себе, и все же убежденность в честности Асахи ничто не могло разрушить. Яна с большой охотой интересовалась у отца ходом расследования, хотя на самом деле никакого расследования никто не вел, всем было плевать — главное было найти тех, кого можно наказать. Йошинори раздражало то, с каким злорадством она ругала Асахи, а в особенности — Ваню. Он же ругал ее за злой и длинный язык. Яна относилась к нему с прежним пренебрежением, ибо не могла взять в толк, какого лешего брат не на ее стороне и вступает в оппозицию. И Хенсок недоумевал тоже, что Йошинори выводило из себя еще больше. — Не ну, а кто тогда это мог сделать, если не они? — спрашивал он. — Блять, Хенсок, он с нами за одним столом ел, а теперь ты думаешь, что он мог так поступить?! — восклицал Йошинори. — Ну, — Хенсок почесал затылок, утер нос, оставив на щеке мазутный след, — это легко представить. — И ты туда же… Хенсок тоже не понимал. Йошинори так потрясла вся эта история, что ему казалось, будто они с Асахи вдвоем против целого мира. Никто в этом богом забытом уголке Москвы не хотел ни разбираться, ни пытаться это сделать. Понятия о добре и зле у людей были плоские, одногранные, однотипные. Если однажды человек и оступился, шанса ему не давали. Но Йошинори был другой политики. Всегда покладистый, в этот раз он разрешил себе говорить громко и не пошел на поводу у большинства. А «у большинства» в данном случае значило у всех. — Зачем ему громить класс? И пацана еще избивать? — Неконтролируемая агрессия, затаенная обида, неудавшаяся дрочка… — Ты угараешь? — Между прочим, это реальная проблема, — фыркнул Хенсок. — А, я знаю! Безответная любовь! Да-да-да, сотку ставлю! В кого, ты говорил, он втюрился? В новую биологичку? — Физичку, — мрачно ответил Йошинори. — Ну вот! Вот и мотив, че. — Да ну, бред сивой кобылы какой-то… Да и он говорил, что не втюрился. Я ему верю. — А ты любому его слову поверишь… — отмахнулся Хенсок. — Ты как Янка, когда ей тот пацан с лагеря понравился. — А у нее новый, кстати, теперь. — Подруга времени зря не теряет! — Ага, педик какой-то патлатый… — Значит, подружитесь. — Ну ты и скотина, ей-богу! — Йошинори кинул в захохотавшего Хенсока ржавую консервную банку.

***

Асахи вновь обратил свои иголки против всех вокруг, напомнив себя в первые недели. Мать звали в ПДН и опеку по вопросам учета Вани. Домой приходили оттуда же, две женщины в деловых костюмах и мужчина в милицейской форме, на оценку жилищно-бытовых условий и атмосферы в семье. Раньше это происходило довольно часто, и когда Асахи был помладше, то боялся, что его с братом в конце концов запрут в детский дом. К слову, из детского дома оказался тот самый четвероклассник, официальным представителем которого в день «разборок» выступал его брат. Сходства между ними было ровно ноль. И Асахи все думал насчет синяков, которые быстро прошли у мальчугана. Детская кожа так быстро регенерирует? У него было не так, но все, наверное, возможно. В связи с последними событиями Ваня зауважал Асахи еще больше. Раньше уважал потому, что считал пусть и заносчивым и упертым, но крутым в своих дерзости и непослушании. Теперь — потому, что Асахи не кинул его в трудную минуту. Ваня пожалел, что все это время у них были столь сложные отношения, что он в принципе-то и не знал, какой Асахи на самом деле. Но все еще впереди, никто друг от друга их не отрывал. Асахи своеобразно, но поддерживал брата и все твердил и твердил, что это пустяки и жизнь наладится. Пусть даже их подставили. Пусть даже против них ополчились все знакомые и незнакомые. — Мы че, даже не попытаемся восстановить справедливость? Они сидели на кухне, глотая по второй кружке чая. Асахи не собирался поднимать эту тему в сотый раз, хотя они и не поднимали — это он у себя в голове прокручивал те дни снова и снова. Те слова, которыми их, как помоями, облили с ног до головы. Тот стыд и страх, которые испытали, сидя в кругу бессердечных взрослых. — Не знаю, — тяжело признался Асахи. — Как? Кто поверит двум школярам с таким багажом из прошлого, как у нас? — Трем. Ты ж дружишь с Йошинори. — Знаешь, кто был тот мент? Его батя. А Яна через него теперь мстит. — Батя?.. Ну и хуй с ними! От этой дуры можно всего ожидать. А Йошинори? Может, мы че-нибудь с ним придумаем? — Не знаю. Сомневаюсь. — Че у вас случилось? Асахи помолчал, подумал, пригубил чай. — Вдруг он все знал? Вдруг это был их план с Яной? Втереться в доверие и облапошить. — Ты че, серьезно? Он слишком правильный, чтоб на это пойти. Вы ж такими корешами стали, ну. — Не знаю, — повторил Асахи обреченно. — Ни хуя я не знаю. — И ты не хочешь дознаться, кто нас подставил? — Хочу. Но, Ваня, мы в пролете. Мы можем сделать целое нихуя. Видеокамер по школе нет, кабинеты никогда не закрывают, потому что все ключи растеряли. Прийти мог любой в любое время суток. А мы че? Никакого алиби у нас нет. Отпечатки пальцев? Там их дохуя и больше на этих партах. А насчет того мелкого, жертве верят охотнее. Какие тут у нас шансы? Ваня поник, даже чай перестал лезть в горло. — Прости, Вань. Если б я мог, я б че-нибудь сделал. Ваня не сомневался, что это так. Он уже благодарил Асахи за то, что он за него вступился. Было неловко, но это сблизило братьев. — А что, если тебя посадят? Вопрос пронзил тишину, точно выстрел, с таким же, казалось бы, грохотом. — Придется мотать срок, — спокойно ответил Асахи, в то время как внутри все стыло от этой мысли. — Я сам виноват. — А как они докажут? — Так же — никак. — Взгляд у Асахи стал отсутствующим, будто лишенным жизни; он прислонился головой к стене. — Всем похуй, Ваня. Среди ментов еще больше беззаконья, чем среди обычных людей. — А как мы с мамой… без тебя? — Не знаю. Разговор, казалось, потух. Каждый думал о своем. Однако Ваня хотел бороться ради брата так же, как и он готов был бороться за него. — Ты ж не преступник, — упрямо заявил он. — Тебе нельзя в тюрьму! — Да мне тоже как-то не хочется. Неожиданно на унылое лицо Асахи наплыла усмешка, а сам он легонько стукнул кулаком в плечо брата. — Да не сяду я, — приободренно сказал он. — Я сам тогда своих сдал, а за сотрудничество с мусорами ответственность снимается. А чтоб приплести мне статью по употреблению, надо постараться, я ж ни разу этой химозы не курил, чист по всем анализам. Не будут же они фальсификацией документов заниматься — кишка тонка у сволочей. — Ты уверен?.. — Нет, конечно. Но надежда умирает последней.

***

К концу подходила третья неделя апреля. Погода установилась совершенно не располагающая к учебе, тем более что близился последний звонок, а значит, не за горами был и выпускной. Как бы ни пытался Асахи отдалиться от Йошинори (ведь был сильно расстроен самим фактом, что члены его семьи питают такое отвращение к нему и Ване), все равно не мог не смотреть в его сторону, не думать о нем, не разговаривать с ним. Он, конечно, всем своим видом демонстрировал эту разочарованность, но это забывалось каждый раз, когда у Йошинори получалось увлечь его в разговор. Ведь в конце концов, он от него не отвернулся. И тем не менее Йошинори понимал, что время идет и если он намерен помочь Асахи, то надо готовить наступление войск уже сейчас. К счастью, никаких хитроумных планов придумывать не нужно было: Яна стала инициатором той беседы, которую и хотел начать он сам. — Пап, так что вы там по поводу Асахи решили? — спросила она за завтраком. Все неприятные разговоры непременно начинались на кухне… — Ну, что-что, головой надо было этим лоботрясам думать, когда выделывались, вместо того чтоб быть как нормальные люди. Отсидит разок — и как шелковый станет. Стоп. Про «отсидит» Йошинори не слышал… Лишь про учет. — За что это он должен сидеть? — спросил он, краем глаза увидев, как переменилось выражение лица сестры на раздраженное. — Как за что? За асоциальное поведение, за распространение психотропных веществ. — Так он же сам сдался. Ты говорил, в таком случае не садят. И какое асоциальное поведение? Ты разве в семнадцать не дрался ни с кем и взрослым не дерзил?! — Йоши, ты с законом спорить будешь?! — взбрыкнулась Яна. — Ты вообще че лезешь? Я не с тобой разговариваю. — Йошинори, это тебе не алкаш у подъезда, а сестра родная — говори с ней нормально! Йошинори сжал вилку и побыстрее напихнул еды в рот, чтобы не сказать чего лишнего. В нем так и кипели эмоции. Редко такое случалось, ведь он рос в спокойной обстановке, где показывать свой характер причин не было, поэтому сейчас он стыдился того, что реагировал так бурно. Отец с сестрой такие невозмутимые, уверенные, воображают, будто правы, будто все будет так, как они скажут, а Йошинори этакий бестолковый отпрыск, которому все нужно на пальцах объяснять. — А совесть не мучает? — спросил он, глядя на отца исподлобья. — Кхм. От таких, как он, общество надо защищать, понимаешь? Я ничего вам двоим не обещал, когда вы в участок приперлись. Йошинори бросил вилку, рывком поднялся из-за стола, так что табуретка с коротким «вскриком» отъехала к холодильнику, и сказал: — Он всего лишь пытался достать денег! Не для себя любимого, а для семьи! Ты видел, как они живут? Ни один хахаль их мамы надолго не задержался, первый оставил с долгами, и все упало на ее плечи. Да, он не ангелок, на учебу болт забивает, но зато с самого детства старается хоть копейку заработать и спину надрывает на всех этих подработках! Ну подумаешь, проблемный немного, подумаешь, со всеми цапается — ну так он людей боится, вы же все только и делаете, что гоните его отовсюду и за человека не считаете! Что ему, блять, остается — молчать, что ли?! — Я вас тоже один растил, но вы-то у меня нормальные! — Ах, ну да, а бабушку с дедушкой, которые нам все это время деньжат подкидывали и нас с Яной к себе забирали, мы в расчет не берем, да? Они с нами больше времени провели, чем ты, так что не надо тут! А мама Асахи сирота, все на себе тащила, в одиночку! — Нашлась героиня! Да полстраны таких, не меньше. Ложка Яны осталась в каше. Девушка уперла взгляд в стол, резко почувствовав себя уродливой злодейкой из сказок. И слова отца почему-то протоптались грязными подошвами по душе. — Папа, ну пожалуйста, — выдохнул Йошинори, — оставьте Асахи. Ладно Ваня — он вроде за дело теперь на учете, но Асахи… С тех пор как перевелся, он вообще, считай, праведник! — Ты так говоришь, потому что дружишь с ним. Я только понять не могу, как это вышло… — Ну чем он тебе так не нравится? Хенсок же тоже не святой! — Ну ты сравнил, конечно! Хенсок порядочный человек. — Ты просто всего не знаешь. Хенсок… Ну, короче, случай не христианский. Йошинори сел обратно за стол и с большой надеждой заглянул отцу в лицо. — Пап, ну не ломай ему жизнь. Дай шанс. Все равно же сядет, если не на ту дорожку свернет. Его маме с Ваней слишком трудно без него будет. Притихшая Яна вдруг пошевелилась, тяжело вздохнула и неохотно произнесла: — Мне надо вам признаться. — Она сделала над собой усилие, чтобы поднять голову. — Они ни в чем не виноваты. — Конечно не виноваты! — воскликнул Йошинори. — А я вам че сто раз говорил? — Это я все подстроила. На миг застыло всё: и актеры сего спектакля, и капающий кран, и соседи сверху, и птицы за окном. Солнце спряталось за облака, и кухню окрасило в серо-синий. Сердце Йошинори застучало в три раза быстрее. — В смысле? — спросил он с каменным лицом. Солнце снова укутало пространство в теплые лучистые объятия, и запели птицы. Яна пристыженно молчала, склонив русую голову, в локонах которой поигрывали отблески. — На кой черт? — допытывался Йошинори. — Че ты язык проглотила? — Яна, договаривай, — скомандовал отец. — Мне хотелось отомстить Ване за все. Я не думала, что все так получится… — А пацан?.. А его брат?.. — спрашивал Йошинори. — Это младший брат Влада. Я их попросила притвориться… Ну точнее, это была идея Влада… — Вы оба мозги где-то растеряли? Как такое вообще в голову могло прийти? Прошло же уже полгода! — Так, значит, — вклинился отец, — ты про то, что Ваня тебя достает, наврала? — Да… Йошинори уже все стало ясно, и в мельчайших подробностях он не нуждался. Мало сказать, что он был огорчен и разочарован в сестре. Как и любой подросток, он в целом не до конца понимал, что и как чувствовал. Но уверен был в одном: надо как можно скорее рассказать обо всем Асахи. Он уже готов был сорваться и побежать в школу, но в последний момент обратился к отцу с единственными словами: — Теперь ты должен им помочь.

***

Летя по улицам на всех парах, Йошинори совсем не подумал, что Асахи мог и опоздать на уроки. Он хотел поговорить с ним сразу, потому что потом это сделать было бы сложнее из-за чувства вины. Но к счастью, первым и единственным, с кем он столкнулся взглядами, ворвавшись в класс, оказался именно он. — Ты рано, — выдавил Йошинори. Мывший доску Асахи, замерев, слегка пожал плечами: — Проснулся до рассвета. Спится плохо. — Нам поговорить надо. — О чем? Сжимая лямку рюкзака, свисавшего с одного плеча, Йошинори подошел к нему, чтобы наконец покончить со всем этим безумием, но слова с губ сорвались иные: — Как Ваня? — Да че с ним будет? Нормально. — А ты? — Ну… живой. На свободе. Ты че? — Т-тоже. Асахи хмыкнул и продолжил мыть доску. — Слушай, — вскинул голову Йошинори, — Ваню снимут с учета. И с тобой ничего не сделают. — Да неужели. — Это Яна вас подставила. Нет, Асахи не ослышался: они же стояли меньше чем в метре друг от друга. Он медленно повел тряпкой по доске, пытаясь составить буквы, которые услышал, в слова, слова — в словосочетания, словосочетания — в предложение. — Которая сестра твоя? — Да. Я объясню! Она… — Хотела моему мелкому отомстить, да, понятно. — Прости ее, Асахи. Они совсем еще дети… — Я знаю, я тоже много чего творил. Разве что никого не подставлял так, чтоб его за решетку упекли. Ну почти никого. — Ей мозги какой-то Влад запудрил, с которым она мутит. Это который брат того четвероклашки. Он идею предложил. Она, ну, глупенькая, подумала, вам сильно не влетит. — И ты ее не остановил. Нет, это твое право, базару ноль. Просто я думал, мы вроде как… не никто друг другу. — Так я не знал об этом! — Ты да при таких отношениях с ней? Вешай свою лапшу кому-нибудь другому. — Да зачем мне так поступать?! — Ты мне скажи. Йошинори потоптался на месте, буравя Асахи взглядом. — А поверить мне не хочешь? Вопрос прямо в точку. — Может быть, — пространно ответил Асахи, натирая одно и то же место на доске. — Ну так… Блять… Я не понимаю, чем я-то твою немилость заслужил?! Хочешь, Яну приведу, она сама скажет, что ничего мне не говорила? — Ой, конечно, я ж ей быстрее поверю, чем тебе. — Так что мне тогда делать? — Сходить на хуй.