Рыцарь Тигровой Лилии

Италия, провинция Апулия, город Отранто, 1862 год «Пять Стихий сотворенной Вселенной скитались в бесконечности и не находили пристанища. И всем пятерым нигде не было места. Огонь мог бы обрести блаженство в ядре каждой бушующей звезды, Воздух резвился бы в ее ослепительной короне, но Вода, Земля и Камень оставались обреченными на вечные тьму и одиночество. Юные планеты были покрыты вулканами. Подобно нарывам взрывались горы, заливали едва остывшую корку потоками лавы, раскалывали градом камней. И повсюду бушевали первобытные бури. Здесь могли бы царствовать Огонь, Воздух и Камень, но Воде и Земле не находилось места рядом. Пять Стихий не мыслили себя одна без другой. Миллионы лет проходили печальной чередой, и не было предела странствиям Пятерых среди галактик в межзвездной пустоте. Чтобы утешить себя, мечтали они о садах, полных жизни и красоты, кои создадут. И наконец увидели они желтый огонек. Восемь планет плыли вокруг него в непрерывном вращении. Пятеро перемещались от одной к другой. Им сияла крепнущая надежда. Лишь Воду терзали сомнения: чем ближе к желтой звезде, тем губительнее ее лучи. И предстала перед Стихиями шестая планета. Воздух приняли в объятия ветровые течения. Камень узрел горные хребты, устремленные к небосводу и вечности. Огонь приветствовали реками лавы жерла вулканов во всей мощи своей. В самой глубине, на дне ущелья, Воде явилось чистое озеро. Тонкая пленка жизни обволакивала валуны у озера, что несказанно обрадовало Землю. Пятеро обрели пристанище».

─━══─⊱✵⊰─══━─

Я снова провел кончиками пальцев по листу, хранящему отрывок исчезнувшего мира. Бумага — желтоватая, местами расплылись терракотовые пятна — дарит тепло и солнечную мелодию морского тростника у берегов Атлантиды. Все еще дарит. Все еще слышу. Единственный подлинный фрагмент Большой книги Пятерых. Страница, вырванная мальчишкой из учебника. Бунт. Глупый. Как и многое, что творим, пока не вошли в возраст разума. Будущие атланты и кариатиды не исключение. Есть ли толика правды в словах на мертвом языке? Ее больше, чем во многих священных писаниях мира нынешнего. С мая 1862 года я поселился на виа деи Бастиони в Отранто — название наивно-незамысловатого городка не случайно созвучно гордому имени империи, которую хранит вечность на ложе Атлантического океана. Двухэтажный домик, сложенный из грязно-желтого песчаника. На первом этаже — пекарня. На втором обретается вдовый хозяин с двумя сыновьями и дочерью на выданье. Еще он сдает комнаты редким в изломанной гражданской войной стране путешественникам. Я снял обе: в одной — спальня, другую приспособил под уютный кабинет. На вопрос о ванной комнате усы пожилого итальянца встали дыбом от изумления: «Сеньор, зачем ванная, когда есть море? Ныряйте с мола Сан-Никола и не бойтесь камней. Святой вас убережет!». «Почему англичанам всегда нужны корыто, подогретая вода и кусок мыла?» — бормотал он, когда спускался вниз под аккомпанемент скрипящих ступеней. А я вспомнил матушку, которая постоянно гоняла меня с близняшками мыться в отдельную комнату с гипокаустом. И зачем научил римлян строить термы с подогревом? Люди быстро утрачивают знания… Что ж, море так море. Я выходил на берег и на сумасшедшей жаре Саленто моментально покрывался крохотными белыми кристалликами. Штаны высыхали под ветром, рубашка завязана на груди — так и возвращался босиком, держа в руке стоптанные башмаки. Однажды из неясного озорства лизнул тыльную сторону ладони. Соль и горечь тут же защипали на языке. Вкус Его слёз, когда пришел ко мне, полыхая яростью и запредельным отчаянием. Первое настоящее горе, приносящее осознание — сердце может не только гореть, но и плакать кровью от потери. Когда невозможно ни вернуть ставшего родным человека, ни последовать за ним в пустоту. «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…». Его гнев и месть достойны остаться в новом мире. И остались. Благодаря Великому Слепцу. И совсем чуточку — мне. Бриз бесцеремонно ворвался в распахнутое окно. Поиграл с застиранными до потери первоначального цвета шторами и умчался подгонять рыбацкие лодки. Йодистый запах смешался с пыльным, исходящим от раскаленного песчаника, терпкостью оливкового масла и свежеиспеченного панне ди Латерца — хлеба из ячменя и пшеницы. Только что из печи, цветом он напоминает извечный песчаник, а когда разломишь корку, мягок и восхитителен на вкус. — Сеньор Пьетро? — Вслед за стуком в дверь вошла Маринелла — та самая дочь на выданье. — Вы спуститесь обедать или подать сюда? — Рубашка подозрительно сползла со смуглого плечика, и глаза — влажные с поволокой. Воплощение Форнарины Рафаэля в девятнадцатом столетии. Слишком часто синьор Баччини присылает ко мне пышную южную розу. Надеется на свадьбу?.. Все англичане, по мнению простоватого пекаря, лорды и богачи, пусть я и представился путешествующим писателем, который живет на скромную ренту. — Сюда, пожалуйста, Маринелла. Поставь поднос на табурет у двери. Мне нужно заняться рукописью. — В карих глазах всколыхнулось и растаяло разочарование. Кивнув, она удалилась. Через несколько минут услышал быстрые шаги, звяканье приборов и звонкий стук оловянного подноса о дерево. Рассохшаяся дверь ударилась о косяк глухо и печально. Щели между посеревшими досками и распахнутое окно призвали робкий сквозняк, который не мог противостоять неуемному зною итальянского июля. Лишь пытался шевелить разбросанные по столу исписанные и чистые листы. Я опять взглянул на вырванную десятки тысяч лет назад страницу и задумался — стоит ли включить эти строки в одну из глав?.. Мне действительно надо работать.

─━══─⊱✵⊰─══━─

…Прижав к груди сундучок одной рукой, другой вцепился в плащ Юлии Младшей: ухватиться за талию представлялось кощунством. Ездить на пони — как прокатиться на обитой бархатом кушетке. Сейчас сердце мелко стучало в ожидании жесткой тряски. Я зажмурился… И — ничего. Кобыла будто летела по воздуху. Ноги ощущали движение сильных мышц под шкурой. Ритмичное покачивание… и всё! Приоткрыв один глаз, ничего не разглядел: развеваемые ветром коричневые полы плаща хлестали по плечам, закрывая мир с обеих сторон. Оставалось смотреть вверх. Небо походило на опрокинутую чашу голубого стекла, с которой стекали золотисто-розовые краски рассвета. Прозрачной, отполированной солнечным светом голубизны становилось все больше. Подгоняемые ветром, плыли клочья облачного кружева. Отец непременно схватился бы за бумагу и пастель, а потом императорский стол украсило бы рукотворное чудо… Вдруг ветер оглушил запахом океана. Тем самым, соленым и йодистым, который запомнился с единственной поездки в столицу. Завороженный блеском утреннего неба, пропустил момент, когда начали снижаться. Копыта глухо застучали по утоптанной земле. Юлия Младшая обернулась, дернула правой бровью и произнесла: — Слезай, будущий атлант. Тебе в гондолу. — Это последний, Юлия Младшая? — Не успел чихнуть от крепкого йодистого запаха, как меня стащили вниз чьи-то руки. — Да, Иман Речной Ил. Можешь грузить. Я почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. Ноги напрочь отказывались шагать в сторону огромного серого огурца, удерживаемого веревками, привязанными к вбитым в землю железным крючьям. «Огурец» слегка покачивался. Снизу елозила, поднимая пыль с гранитной площадки, длинная повозка с окнами, но без колес. Не полезу туда! Везите меня обратно! — Зориан Деций? — Девушка, чем-то похожая на Агаэта Бисхали, улыбнулась. — Это воздушный корабль. Не бойся — он вполне надежен. Посмотри, другие дети уже садятся. В одну дверь по короткому трапу поднимались мои ровесники, а из другой две кариатиды в плащах Воды и Воздуха выбрасывали мешки с песком. Подталкиваемый Иман я встал рядом с высокой белокурой девочкой. — Меня зовут Крепость дочь Большого Топора, — сказала она на чистом новоотрантском. — Э… Зориан из рода Дециев. — Отвесил я легкий поклон. — А как звучит твое имя на родном языке? — Пусть новая знакомая выше на полголовы, но называть ее «Крепостью» было как-то неловко. — Гельда. — Сумеречно-серые глаза смотрели серьезно и ясно, но в глубине теснились искорки любопытства. — Тебя привезла Юлия Младшая. Ты… ты отмечен печатью Земли? — Да. — Мне, подготовленному грандой Дорицей к суровому приему, оставалось лишь опустить голову. — Но ты же мальчик… — С этим ничего не поделаешь. — И правда. — «Крепость» прыснула, заткнула рот кулачком и неожиданно схватила меня за руку. — Пошли, Зориан. У меня тоже печать Земли. Крепкая ладошка оказалась мозолистой и теплой. Мы перешагнули порог последними. Отпихнув мелкого смуглого мальчишку, дочь Большого Топора отвоевала нам места у окна: — Не разевай рот, как дева перед скальдом, садись. Я — рядом. Потом поменяемся, — и толкнула так, что приложился ухом о стекло. Кариатиды Воды и Воздуха замерли у выхода. Дверь, в которую мы вошли, захлопнул бородатый мужчина в сером плаще — атлант Камня — и присоединился к уже знакомой Иман. Прямо у меня за спиной подпирал стену высокий парень в оранжевых одеждах. Воздушный корабль вздохнул, заколыхался и задумчиво поплыл вдоль причальной мачты навстречу проснувшемуся солнцу. Так и прилипнув к холодному окну, я смотрел, как площадка уменьшается до размера стола в зале покинутого дома. Скоро она превратилась в крошечный пыльный прямоугольник и осталась позади. Мелькнул серый в яблоках круп лошади атланта Камня. Следом промчалась белая кобыла, несущая всадницу, закутанную в полупрозрачные ткани. Вторые помощники Верховных умчались вперед. Медлительный воздушный корабль степенно плыл следом. Наши сопровождающие стояли молча. Двое впереди и позади — трое. Другие дети сначала перешептывались, но рядом с немыми фигурами быстро затихли. И я заплакал. Гельда снова вцепилась в мою руку, уткнулась лицом в затылок и скоро почувствовал, что волосы промокли от слёз. Новая жизнь началась с грызущей душу тоски и страха неизвестности. Похоже, я задремал. Внушительный тычок в бок и громкий шепот: «Давай меняться», вырвал из полузабытья. Гельда протиснулась к окну, отодвинув меня в сторону. На нас надвигалась Атлантида. Казалось, город выстроен из солнца. Фасады, колонны, величественный купол в отдалении светились изнутри. По шелковисто-золотистому камню скользили белые блики, будто в каждую капитель, каждый фриз или статую на крыше заключены мощные движущиеся лампы. Оникс! В родной Перейе и столице видел вазоны для цветов на главных улицах и у храмов Пяти Стихий. А здесь… Атлантида сияла навстречу, затмевая полдень. Воздушный корабль торжественно плыл к высокой причальной мачте из черненого металла. — Смотрите, перед вами творение Августа Изобретателя, — раздался позади глубокий голос. — Вам еще многое предстоит увидеть и узнать, — сопровождающий нас атлант Огня откинул капюшон. В улыбке читалось превосходство и гордость за своего Верховного. Мы с Гельдой выходили вместе. Толкаясь и мешая друг другу. Но не могли разделиться даже на секунду. Величие и свет устремленных к небу зданий вызывали восторг, но и заставляли потеть ладони от страха. Слишком грандиозные они и слишком маленькие и беззащитные мы. Слишком потерянные… — В этом году много. — К уже знакомой Иман Речной Ил подошла женщина постарше в таком же коричневом плаще. Судя по вьющемуся по полам плющу, ранг у нее повыше. — Саади Ясень, — Иман почтительно склонила голову. — Да, лучше, чем в прошлом. Тогда привезли всего семерых. — Она улыбнулась кривовато и робко, будто опасалась, что сочтут виноватой неведомо в чём. Я сосредоточился. Покрутил головой, пытаясь посчитать других детей, уводимых в разные стороны наставниками. Пятнадцать? Нет, семнадцать. В гондоле места у окон были заняты, но соседние пустовали. Там свободно поместились бы с шестьдесят моих ровесников. Отмеченных печатями становится меньше? Детский вопрос, на который получу ответ незадолго до гибели первой цивилизации на Земле. — Следуйте за мной, — мягко произнесла Иман и потрепала по голове заплаканную «Крепость». Та хлюпнула носом и тихонько взяла меня за руку. — Все, кто с севера, трусы и плаксы. — Я искоса посмотрел на трех смуглых девочек. Желтые глаза. Острые носы с горбинкой. Тоненькие фигурки. Ожившие иллюстрации из учебника «Начала этногенеза» Агаэта Бисхали. Эламки. Кто из них осмелился бросить столь грубые слова при наставнице?.. Мелисса в постоянно испачканной тунике, на чьи проделки жаловались соседи, себе такого не позволяла. А эти... — Следуйте за мной, — произнесла Иман чуть строже и буркнула в сторону, но достаточно громко: — Сразу видно — не из рода Бисхали. Никакого воспитания. На глазах «Крепости» засверкали уже слезы ярости: — У эламцев полно отмеченных. А потом оказывается нет печатей — дым прошлогоднего костра, на котором моя тетка коптила рыбу! Посмотрим, кого отошлют к повитухам! — Молчать! — прикрикнула Иман и, цокнув языком, заозиралась по сторонам. Саади Ясень поблизости не оказалось. Иман расслабила напрягшиеся плечи. Пропустив вперед шипящих от злости эламок, мы с Гельдой пошли к широкой лестнице. Казалось, ступени уходили в бесконечность самой Вселенной, но привели нас двухэтажному театру или храму со стройными колоннами, подпирающими воздушный архитрав крытой галереи. Вторая дверь направо. Длинный коридор с арочными окнами. Комната с десятью кроватями, из которых застелены лишь пять. Рядом с каждой — бюро, стул и внушительный сундук. Мягкие изогнутые линии ничем не напоминали сделанную столярами мебель. В глаза бросилось бюро. Ножки, похожие на расширенные у корней стволы, сужались кверху и пластично сливались в овальную столешницу. Ни стыков, ни швов... А из задней части овала вырастали три ряда полок с выдвижными ящиками. Один был слегка приоткрыт и удалось рассмотреть, что сбоку его удерживает тонкая лиана. Точно! Когда ящики закрыты, лианы сворачиваются в пружинку. Маслянистый блеск дерева завораживал. Дивный кедр хранил в себе майские зори, июльские росы, мимолетные туманы сентября и спокойную дрёму зимы еще незнакомой мне Атлантиды. Как же много предстоит узнать, увидеть, ощутить собственной кожей! — Все догадались, что это — атлантский кедр? Мебель здесь выращенная не только в дортуарах. Первые Верховные Земли научились придавать дереву нужную форму на стадии роста. — Иман улыбнулась. – Над каждой кроватью панель с цветком вьюнка. Видите? Когда стемнеет, надавите на цветок и камень даст света, сколько нужно. Август Изобретатель и Саргат Незыблемый создали облицовочный камень, собирающий солнечный свет. Заметили, как стены снаружи переливаются? Свет преобразуется в энергию, которая дарит тепло, подогретую воду и не нужно по ночам зажигать масляные лампы или свечи. Сейчас покажу комнату для купания. — Стройная и невероятно изящная, она скользнула к двери в левом углу, — Подключены первые пять. Странные открытые спереди кабинки. Сверху свисало что-то похожее на очень длинный носик садовой лейки. Из стены торчали непонятные рычаги. — Справа горячая, слева холодная вода. Вот видите — здесь выгравированы языки пламени, а тут ледяной кристалл. — Иман озорно подмигнула. Хорошо, что она не похожа на Юлию Младшую, — Осталось определить, кто первый пойдет освежиться с дороги — девочки или мальчик. — Мы! — заявила «Крепость». — Я могу мыться с Зорианом. Ходила в мыльню с отцом, матерью, братьями и сестрами каждый пятый день. Зачем дрова зря расходовать, лишний раз топить? — Тогда — форменная одежда в сундуках. — Иман подавила смешок. — Дикари! Грязные северяне! — шипели нам в спину эламки. — Ждите очереди, змеюки! — отрезала «Крепость», а я, набравшись смелости, показал язык. — Оскорбление и унижение соучеников запрещено правилами внутренними и внешними, в Атлантиде и на обитаемых и необитаемых территориях. Как будете готовы, ждите меня снаружи у двери, — отделавшись предупреждением, наставница приосанилась и величественно покинула дортуар. Где-то на периферии подсознания у меня давно скреблась мысль — чему будут учить целых семьдесят лет? На первом уроке у Иман Речной Ил начал понимать. Выращенные из атлантского кедра овальные столики стояли полукругом в один ряд. Мест было десять. По пинку «Крепости» мы уселись в самой середине. Змеюкам из Элама ничего не оставалось, как пристроиться с краю. Агаэт Бисхали вел себя со сдержанным достоинством: в словах и жестах читалось скрытое величие и отчетливое благородство. Наши с Гельдой соученицы никак не походили на ритора и ментора Императорской Академии Отранты. Что ж, наверное, эти качества приходят с годами и не ко всем. — Вы должны знать каждый язык, каждое наречие обитаемых территорий. Атлантам и кариатидам должно обращаться ко всем встреченным на их родном языке. У меня есть подробный отчет ваших учителей и знание отрантского у всех на высоком уровне. Я проверю в конце года. Сегодня мы начнем с эламского. На углубленное изучение отведены первые три месяца. Далее и до конца года все предметы из расписания, — Иман взмахнула рукой. На каждый стол лег лист, исписанный, слава Стихиям, строгими буквами отрантского алфавита, — стану преподавать на эламском языке. И помните, — она посмотрела на торжествующую троицу, — помогать соученикам — долг и честь. Гельда сердито засопела. Расслабленно лежащие на столе руки сжались в кулаки. — Наставница Иман Речной Ил, — я поднялся, приложив, как подобает, ладонь к сердцу, — Зориану Децию известны основы и он готов помочь Гельде. — Это похвально, Зориан. — Быстрая улыбка глазами дала надежду, что жизнь в Атлантиде начнется не так плохо, вопреки предостережениям гранды Дорицеи. У меня получилось понравиться Иман. Повезло. Гельда повернулась ко мне, тряхнув белокурыми косами. «Крепость» взята в осаду, но заполучила союзника и сдаваться не собирается. Едва успевал моргнуть, как день сменялся бархатной тьмой ночи, а за ней разливал по небу киноварь новый рассвет. В шесть утра подъем. Полчаса на туалет. Полчаса на завтрак. Первое время я оглядывался вокруг, пытаясь отыскать соучеников с рыжими или каштановыми волосами: хотелось узнать — сколько здесь привезенных из Отранты. Однажды заметил мальчика с медными кудрями, сидящего за три стола. Он казался намного старше и явно готовился к первому испытанию. Мы переглядывались за ранним завтраком, но завести разговор не решались. Правила не запрещали, однако молчаливо прохаживающиеся между столами атланты и кариатиды Пяти Стихий заставляли быстрее работать ложками и никак не способствовали непринужденной болтовне. Быстро сложив посуду на ленту, уползающую в недра кухни, ученики торопились разбежаться по аудиториям. В полдень по атлантскому лудусу разносился переливчатый звон колоколов, говорящий — наступило время обеда и отдыха. Мы с Гельдой обычно спускались к побережью — послушать пение морского тростника. Иногда съедали принесенные порции хлеба, тушеного мяса и сезонных фруктов в тени платанов. Порой, быстро проглотив еду в трапезарио, плескались голышом в сапфировом океане. Дожди навещали Атлантиду по ночам, штормов не случалось. Бриз, играющий с белыми барашками волн, походил на пастуха-разгильдяя, не на злой шквал. Время самообучения и чтения длилось до семи вечера. Иман Речной Ил собирала листы с выполненными заданиями и отпускала нас до девяти. Дальше — легкий ужин, мытье под «лейкой»; затем — по кроватям. Чтобы уединиться, нужно нажать круглую пластину у изголовья и с потолка опустится тяжелая штора. Крошечное пространство с кроватью, бюро и стулом превратится в подобие дома для тебя одного. Но я часто делил «домик» с Гельдой: у нас всегда находилось, о чем поболтать перед сном. …Это случилось через полгода. В эламском два вида письменности: иероглифы и идеограммы для государственных указов, священных и литературных текстов и простые пиктограммы для бытового использования. Со вторым у Гельды складывалось удачно, а с первым… — Три горных пика, подчеркнутые одной прямой, означают соседнее государство на Западе. Если они подчеркнуты одной прямой и одной волнистой — государство на Западе, отделенное ближним морем, — Гельда зло бормотала под нос, когда ночью мы, скрытые завесой, сидели на моей кровати. — Или вот, глянь! — Перелистываемые шершавыми пальцами страницы сердито зашуршали. — Империя Небесных Драконов обозначается домиком с двускатной крышей, в центре — какая-то ящерица в виде отрантской «S» да еще и с рожками! — Тут вроде есть нормальная логика. У них в горах доживают свой век разумные ящеры. Императорская семья всегда гордилась, что дала им приют. — А как же тогда подчеркнутые линией пики? Они же обозначают любую страну?! Зориан, ты понимаешь — за каким тухлым тюленем так усложнять? Я пожимал плечами, и мы возвращались к остальным рисункам. Точка в круге с пятью лучами — Солнце. Три точки в круге рядом — звезды, видимые невооруженным глазом. И дальше. И больше. Пока Гельда не валилась на подушку, придавленная грузом знаний. Вытащив из дорожного сундучка бутылочку Атии, я делал небольшой глоток, деликатно устраивался на стуле и ловил сон, примостив голову на бюро. Столешница источала аромат хвои, пропитанной солью океана, и живое тепло. Мы сдавали письменный экзамен по знанию и трактовке первой части Большой Книги Пятерых или Книги Прибытия. Юлия Младшая стояла прямо перед партами. Иман Речной Ил вытянулась по струнке слева и на шаг позади. Обе походили на статуи. Когда прозвенел колокольчик, первыми преклонили колено три эламки. Следом, положась на милость Стихий, отдал покрытые иероглифами листы я. Гельда закусила губу, шумно задышала и сунула Иман исчерканное сочинение. Ждать «приговора» мы должны были, стоя на одном колене и склонив головы. — Агхай, Махир и Нефер, превосходно. Особенно — Нефер, — Юлия Младшая провозгласила похвалу эламской тройке. — Зориан, на удивление прилично. Гельду допускаю к следующему этапу лишь потому, что ее культура и чувство гармонии слишком отличаются, что значительно снижает восприятие иероглифов и идеограмм. Взметнулся коричневый плащ. Повеяло холодом свежей могильной ямы. Юлия Младшая сочла ниже своего достоинства закрыть за собой дверь. — Возвращайся на север к вонючим звериным шкурам! Не марай собой Атлантиду, грязная дикарка! — Нефер сверкала желтыми, как яд кобры, глазищами. Гельда застыла сжатой пружиной. По подбородку потекла алая струйка. Кап. Кап-кап. Кап-кап-кап. Кровь из прокушенной губы ложилась на коричневую тунику траурно-черными пятнами. — Нефер, ты исчерпала милость Стихий и мое терпение. За грубое нарушение правил отстраняю тебя от занятий до следующего новолуния. Вернись в дортуар и собери вещи. Будешь жить при прачечной и помогать со стиркой до окончания срока наказания, — мягкая и легкая Иман преобразилась в строгую наставницу. Округлившимися от страха глазами Нефер посмотрела на подруг. В ответ Агхай опустила уголки губ и пожала плечами. Всё также преклонив колено, Махир смотрела в пол, лишь билась на виске тонкая жилка. — Наставница Иман Речной Ил, разреши Гельде Сторсоксадоттир покинуть аудиторию? — От напряжения у Гельды покраснело лицо. Не дожидаясь позволения, она метнулась прочь. В дрожащем воздухе остался след досады и бессильного гнева. Это было несложно. Иман кивком отпустила меня, Махир и Агхай. Схватила за плечо потерянную Нефер и потащила за собой, видимо, сначала в дортуар, затем в прачечную. Притихшие эламки вышли следом. Я остался один. Книга Прибытия Нефер лежала на овальном столике наставницы рядом чернильницей, растущей прямо из него. Я открыл священный текст и грубо наискось вырвал первую страницу. За Гельду. За кровь из прокушенной губы. За красные от стыда щеки и непролитые слезы. И бросился искать подругу. Она сидела в тени платана, растущего недалеко от океанского берега. Тростник и волны пели колыбельную души. Прислонясь к шершавому стволу, Гельда закрыла глаза и, казалось, дремала. — Погоди, послушай — завтра последний экзамен. Потом нам дадут целых пять дней отдыха, я помогу запомнить как можно больше иероглифов… Гельда? Я тут кое-что сделал, давай расскажу, Гельда! Ответь… — Не поможешь! Никто не поможет! — Удар маленького кулачка расплющил неосторожного жука. — Зориан сделал, что позволяет его весьма недалекий ум. А в том, что никто не поможет, ты неправа. — Из каких глубин вынырнула Юлия Младшая?! Нам пришлось быстро собрать себя в кучу и приветствовать согласно иерархии. — Встаньте оба. Сейчас ни к чему официоз. — Она взмахнула рукой, будто мух отгоняла, и отвернулась, размышляя о неведомом нам. Бриз лениво шевелил ветви платана, тени с опаской скользили по хищному профилю. Гранда Дорицея говорила, что Вторая помощница шла к вершинам по головам. Юлия младшая явно что-то задумала: — Ты цельная и горячая натура, Гельда. Из тебя выйдет преданная служительница Земли и Совету Верховных. Я готова лично преподавать тебе высокий эламский. Лишь запомни, кто тебе помог, и многого достигнешь. Хочешь, начнем немедленно? — Попытка изобразить на лице участие больше походила на ласковое предвкушение добычи, но сквозь слезы досады на себя и весь мир Гельда увидела надежду на лучшее завтра, не тревожный сигнал. Просвистела трель иволги: Юлия Младшая подзывала лошадь. Стук копыт раздался за высокими кустами лавра. По тропинке, ведущей к лудусу, гарцующей рысью прискакала караковая кобыла. Взметнулся плащ. Уверенная рука подхватила мою подругу под мышку и забросила в седло. Пыль из-под копыт. Всадницы взмыли в небо. Гельда сидела впереди и мне оставалось смотреть, как они несутся к вершине горы, с которой Дворец Верховных царственно взирает на город. Тогда и осознал вопиющую нелепость своего поступка. Спрятанная за пазухой страница жгла кожу. Что с ней делать? Отнести Иман, сказать, что Нефер списывала? или просто так взяла и испортила священную книгу? Глупо! Глупо! Как же глупо!!! Урчащий желудок отвлек от стыда и потребовал обеда. Я поплелся вверх по тропинке. Но едва дошел до лудуса, накрыло снова. Прислонясь к колонне, бездумно водил пальцами по солнечному камню, стремясь поймать вспыхивающие то здесь, то там огоньки. — Тебе показалось недостаточным наказание, назначенное мною Нефер? — В отличии от Юлии Младшей подошедшая Иман улыбалась светло и прозрачно. — Священные книги Пятерых должно сохранять до окончания служения. Первое правило, преподанное в первую неделю. Молчишь?.. Надеюсь, ты уже понял, что наделал. Работа в прачечной вовсе не осенняя груша, — Иман вытащила из кармана плаща желтый плод с румяным боком. — На, поешь, а то из-за бурления твоих кишок не слышу собственных мыслей. Груша оказалась сладкой, и я тут же облился тягучим соком. Еще вдруг увидел — наша наставница очень молода, недавно закончила обучение в академии и помнит, какой была сама, когда прибыла в Атлантиду. Но существуют правила. Облизав пальцы, решился спросить: — Наставница Иман Речной Ил, Зориана Деция ждет очень строгое наказание? — Хмм… — Желтые эламские глаза странно вспыхнули, — Эти книги не так-то легко порвать или сжечь, почти невозможно смыть чернила или иначе повредить написанное. Вырвать страницу не получилось бы у блестяще сдавших каждый экзамен девчонок. У той же Нефер ничего не вышло бы, а ты смог. Значит, с тобой была Сила Земли и ты в своем праве, — она замолчала, а затем искристое тепло взгляда превратилось в холодные кристаллы. — Наказания не последует. Но прежде, чем применить дарованную силу, всегда думай — зачем? — Взгляд оттаял. — Страницу оставь себе. Когда снова захочешь поддаться эмоциям, посмотри на нее и вспомни сегодняшний день. Так я узнал о Праве Силы задолго до первого испытания и перехода в академию. Этику и право атлантов и кариатид не преподают недостойным. Этот день закончился визитом Иман. Колокольчики прозвенели отбой сорок минут назад, если верить вычурным часам над дверью. Махир и Агхай спрятались под завесами уединения. Я смотрел в окно на причальную мачту воздушного корабля — на самой вершине мигали огоньки. Красный. Зеленый. И снова красный. Неплохой способ не переживать заново боль Гельды и собственный дурацкий поступок. Иман явилась в сопровождении старшей кариатиды Земли, той самой Саади Ясень. — Внимание! У меня для вас важная весть. — Иман дождалась, пока эламки вынырнут из-под завес и мы трое дружно склоним головы. — Вторая помощница Верховной Земли Юлия Младшая забрала Гельду Сторсоксадоттир к себе для служения и обучения. Пожелаем Гельде Сторсоксадоттир достойного исполнения обязанностей и постижения знаний явных и скрытых. — Она опустила левую руку вниз, затем прижала ладонь к сердцу. Мы повторили призыв благословения Стихии. Саади Ясень достала из-под кровати Гельды сундук. Очистив ящики бюро, упаковала письменные принадлежности и книги. Я успел заметить между листами краешек засушенной метелки амаранта, в зарослях которого гонялись друг за дружкой в последний вечер августа. Мы тогда смеялись до икоты, сами не зная почему… Старшая кариатида удалилась, не проронив ни слова. В этот день я лишился единственной подруги. Стой и не сдавайся, Крепость дочь Большого Топора. Бутылочка Атии на подрагивающей ладони. Махир и Агхай давно уснули под завесами уединения, а мои глаза не хотят закрываться. Остался один глоток воспоминаний о доме. В воде растворено всё, что она видела. Сконцентрировать нужное — неимоверный труд для Атии с ее слабой отметиной капризной Стихии. Сестра добыла воду из колодца на заднем дворе, и каждый раз, сделав глоток, я видел то скворцов, летящих к гнезду, то серьезную физиономию конюха с вечно растрепанными волосами, то натруженные руки служанки, вытягивающие ведро… Но чаще появлялось насупленное личико Мелиссы, а позади встревожено маячила сама Атия, готовая помочь застирать тунику уже в который раз. Выпитый залпом остаток принес улыбку отца и зыбкий покой. Последний экзамен — лабораторная по гармонии Стихий — прошел в душной тишине. Я и утратившие гонор эламки старались не стучать керамическими горшками по столу, не шуршать мешочками, пока насыпали приготовленную почву, и даже не шелестеть одеждой. Призвать воду из воздуха оказалось нетрудно. Над моим горшком зависла маленькая сердитая тучка. Слегка распухла, поднатужилась, пролилась дождем, увлажнив суховатый грунт. Дальше нужно закопать семечко и разбудить. Оно выглядело, как маленькое сердце с желобком посередине, и цветом напоминало спелый каштан. Стоило мысленно потянуться к семечку — оно тут же отозвалось ликующим гулом, который заструился по артериям и зазвучал в унисон с отчаянным стуком сердца. Я едва не задохнулся от восторженного испуга. Росток проклюнулся, потянулся к свету и выпустил веточки, тут же покрывшиеся игольчатыми листьями, похожими на кипарисовые. Я с трудом разорвал связь: иначе деревце вымахало бы до потолка, расколов несчастный горшок, пробило корнями стол, каменные плиты пола и Стихии знают — что еще. — Поздравляю всех. Особенно Зориана, — с неизменным взглядом вяленой миноги изрекла Юлия Младшая. — Вы успешно вырастили саженцы живого кедра. Можете забрать с собой и попытаться сформировать, что сочтете нужным. Например, посох пригодится не прошедшим первое испытание. — Так вот откуда у гранды Дорицеи палка с металлическим младенцем… жестокая шутка. — Постарайтесь провести дни отдыха с пользой. Пусть Стихии ведут вас дорогой гармонии и познаний. Дверь захлопнулась, раздались четыре облегченных выдоха, а я покосился на кедры Махир, Агхай и выпущенной из прачечной по случаю экзамена Нефер. Мой оказался выше на локоть взрослого мужчины! В крови еще звучали отголоски радостного гула разбуженной жизни. Ничего похожего не происходило, когда спасал айрелии и заставлял цвести «дымные розы»… — Иман Речной Ил, — решился я, пока наставница не отправилась конвоировать Нефер к стирке, — Зориан Деций просит совета и позволения — можно высадить кедр где-нибудь... под открытым небом? Не хочется превращать в безделушку… — похоже, снова нарушил какое-то правило, но сделать посох из чуда не поднималась рука. — Представь, получится уже завтра, — засмеялась Иман. — Сейчас конец октября, но с таким зарядом приживется. На следующий день она забрала нас сразу после утренней овсянки. На террасе перед лудусом красовалась самоходная повозка: матово светились борта красного дерева и ловили солнце бронзовые колеса, обтянутые светло-коричневыми шинами. Из уроков ботаники знал, что шины и движущиеся ленты в трапезарио делают из сока деревьев, растущих на необитаемых землях. Удивило другое — повозка рассчитана на гораздо большее число пассажиров. Как бы там ни было, я обрадовался, что не придется сидеть вместе с Махир и Агхай. Пристроив горшок с кедром рядышком на обитую «сливочным» бархатом скамью, приготовился смотреть по сторонам — это же первая прогулка за пределы территории лудуса! С помощью круглого руля и двух рычагов Иман ловко лавировала по извилистым улочкам. Вскоре мы выехали из города Пяти Стихий и покатили по дубовой аллее. Атлантическая погода удивляла теплом: последний день октября, а осень едва мазнула охрой по листьям. За городом было прохладнее, и я порадовался, что наставница позаботилась о нас, велев захватить плащи. Вдалеке на холмах почти черные стрелы кипарисов пробивали сочную, едва тронутую желтизной зелень буков и вязов. Кое-где алыми пятнами мелькали клены. Леса и луга Атлантиды напоминали ухоженные парки с ветвящимися каменными дорожками. Такая искусственность царапала глаза и слегка настораживала. То, что открылось перед нами, когда миновали холмы, не смог воспринять мой неопытный разум. Деревья, к которым подъезжали, доставали вершинами до облаков и, казалось, ночью они задевают звезды. Иман остановила повозку, вытянула откуда-то сбоку провод, заканчивающийся тремя стержнями, и воткнула в гнездо на неприметном столбике: — Дальше пойдем пешком: нужна подзарядка. — И зашагала по тропинке, посыпанной ракушечным песком. Стволы толще отрантского маяка, увиденного мельком в столице. Вершины, теряющиеся в небе. Меня привело в трепет величие дворца Верховных, но сейчас… Живые атлантские кедры заставили сердце подскочить к горлу и трепыхаться испуганным воробушком. — Высади росток на границе рощи. Иначе старшие деревья не дадут набрать мощь. — Иман тронула меня за плечо. — Девочки, идемте. Я представил, как учили, — моя рука это лопата, и сформировал поток Силы Земли. Кусок дерна едва шевельнулся. Не годится. Закрутив поток, направил его вниз. Комья полетели во все стороны, один, влажный и жирный, шлепнул по лбу, но ямка была готова через мгновенье. Расколоть горшок — еще быстрее. Подхватив одной рукой комель, другой осторожно дотронулся до ствола… По жилам побежал тот же ликующий гул. Почву вокруг насыпал, не обращаясь к Стихии. Голова кружилась, как от бокала сладкого вина. Я решил — мой кедр должен вырасти прекраснее своих собратьев, стать выше всех, стать повелителем рощи! Сила Земли стекалась отовсюду, концентрируясь на кончиках пальцев, вливалась в тоненький ствол. И он рос. Я потерялся в потоке. Что-то отбросило на траву, а затем наступила темнота. — Зориан, очнись. — По лицу били капли дождя. С трудом разлепив глаза, увидел маленькую тучку, а над ней встревоженное и почему-то восхищенное лицо Иман. — Наставница… — Зориан, смотри! — Она смахнула тучку. Широкий ствол уходил в бесконечность. Иман отвела меня в повозку, напоила из кувшина пахнущей полынью с примесью черного перца настойкой и велела отдыхать. — Махир, Агхай, идемте обратно. Попробуете поговорить с кедрами. Зориану не нужно — у него есть свой собственный. Знал бы ты, что сегодня сделал… — прошептала она последнюю фразу и махнула рукой эламкам. Лежа на «сливочной» скамье, я смотрел на темную зелень кроны и думал — зачем выращивать посохи, мебель, шкатулки, статуи, прочую дребедень из чуда?! Потом полезли из подсознания другие мысли. Почему атланты и кариатиды не откроют обычным людям секрет солнечного камня? Почему не научат строить водопроводы в каждом доме и подогревать воду не дровами и углем? Почему даже в столице Отранты нет самоходных повозок, движимых энергией солнца? Долг Совета Верховных заботиться о благе живого и неживого на обитаемых и необитаемых территориях… Это закон Пятерых. Или, передав людям технологии Августа Изобретателя и Саргата Незыблемого, атланты и кариатиды нарушат гармонию?.. Голова кружилась. Кедр не отвечал. Мне нужно больше знаний — единственное, что тогда понял. Знал бы, к чему всё придет… Я не запомнил, когда и от кого услышал брошенное в спину «Девятка!». Эламская троица присмирела после наказания Нефер. Соотечественник — мальчик постарше, с которым переглядывались в трапезарио — забыл о моем существовании, выстраивая стены из учебников даже за едой. Это был кто-то из тех, с кем прилетели на воздушном корабле. «Эй, Девятка!» — в то время мы изучали историю атлантов и кариатид Пяти Стихий. Я — тот самый. Будущий девятый атлант Земли мужского пола от Сотворения человечества. — Девять — есть число власти, — огрызнулся один раз, однако прозвище прилипло. Ерунда. Ведь мою подругу называли Гельдой с Севера: соученики, тогда еще не знакомые с языком ее земель, не могли выговорить какая-то-там-доттир. «Дочь Большого Топора, кого из тебя выращивают жесткие руки и вкрадчивые речи Юлии Младшей?» — мысли, несущие перед сном склизкий холод тревоги среди неги Атлантиды, где зимой красуется на клумбах лиловым одеянием шалфей и распускает белые перья хризантема из Империи Небесных Драконов. Три года воздушный корабль стоял в крытом ангаре. На четвертый его вытащили, и «серебристый кабачок» отделился от причальной мачты, уплыв в сторону Отранты. Обгоняя, неслись по небу на волшебных конях атланты и кариатиды трех Стихий. Только трех: Воды, Огня и Воздуха. Домучившие последний экзамен ученики лудуса выбежали в июльскую жару. Впервые с нашего прибытия привезут новеньких! Новеньких оказалось шестеро. Нас было семнадцать. Отмеченных печатями становилось всё меньше… На том же году обучения Иман начала преподавать язык атлантов и кариатид. Он не был приспособлен для досужих разговоров. Он был языком, дарованным Стихиями, для достижения гармонии и управления Огнем, Водой, Землей, Камнем и Воздухом. Мне легко давались всевозможные наречия (лаконичные руны Севера освоил быстрее эламок), но теперь… Взять хотя бы прошедшие времена глаголов. Прошедшее Камня. Действие, свидетельство о котором вырезано на обсидиановой плите, не подлежащее сомнению. Добавить нужный суффикс. Прошедшее Огня. Действие, свидетельство о котором отчеканено в металле уважаемым летописцем. Добавить нужный суффикс. Прошедшее Земли. Действие, оставившее различимый след прикосновения в почве, на коре деревьев, во внешности и поведении людей и каждого зверя, птицы, насекомого. Добавить нужный… Прошедшее Воды. Действие, растворенное в воде, легенда, миф, сказка, которые необходимо извлечь, и неизвестно, что окажется правдой. Добавить… Прошедшее Воздуха. Действие, ушедшее с ветром. Призрак, не оставивший ничего, кроме тени облаков. И снова добавить суффикс. Название последнего звучало на атлантском красиво и больно — дезисканта.

─━══─⊱✵⊰─══━─

Солнечная колесница давно миновала зенит и укатила на запад, оставив за собой след неутомимого зноя. На разбитую дорогу дом отбрасывал серую тень. Снизу из кухни просочились убийственные запахи жарящейся ставриды и базилика. Я воткнул перо в бронзовую чернильницу. За окном вечерняя синева небес сливалась на горизонте с дышащей морской лазурью. — Юг Италии бурлит, Сицилия кипит, Гарибальди изрыгает пламенные речи на без того горячие головы граждан Неаполитанской республики подобно Везувию, а кто-то пописывает романы под вонь жареной рыбы. Когда пожелает, Он способен передвигаться беззвучно. Я усмехнулся: — Что ты наплел бедному синьору Баччини и где оставил Ксанфа? — Я твой друг?.. То же, что и обычно. — Он развалился на табурете и прислонился спиной к стене. — Ксанфа обихаживает сочная красавица… как ее? Марина, Маринелла? Не беспокойся, кстати, Ксанф выглядит как обычный вороной. Грива и хвост ржавого цвета — единственное, что могло смутить семейство почтенного пекаря минут на пять и лишь до того как несколько серебряных монет оказались в его кармане. И прекрасную дочку не обидел. — На губах всё та же будоражащая ухмылка на грани изящества и откровенной похоти. — С такой Булочницей не соскучишься, не правда ли? — Уголки губ растянулись сильнее, обнажая зубы. Ухмылка тигра готового сожрать. Глаза обжигали из-под ресниц. — Как там Гарибальди? Газеты из Лечче доставляют раз две недели, если повезет. — Порой Он абсолютно невыносим со своими шуточками. Меняю тему. — Собирается на Рим. Видите ли, его величество Виктор-Эммануил впал в меланхолию и не хочет завершить объединение страны. Мне надоел этот вечный мятежник, борец за всё хорошее против всего плохого. Когда пиратствовали у берегов Бразилии, было занятно, а сейчас… ситуация изменилась, пришло время политиков и переговоров, а наш народный герой не видит дальше своего носа! Впрочем, нос достаточно велик, чтобы заслонить реальную картину мира. — Подозрительно знакомая история. — Обожаю Его дразнить. — Ложь! Беспардонная клевета! Я девяносто лет мирно правил Отрантой! Присоединил Ритергейн, не пролив ни капли крови! — Совсем не капли? — Замолчи! Дедуля отправился к Стихиям от старости и обжорства. У моего дядюшки не вставал на прекрасный пол даже после зелий кариатид Воды и Земли, смешанных с грибным отваром. Я — единственный законный наследник! — На рукояти притороченного к поясу кинжала мерцает оранжевым цветок лилии. Чувствует прорастающее зерно гнева хозяина. И кое-что еще. Кое-что еще… Не сомневаюсь. — Так где сходство с романтичным бунтарем?.. Я систематизировал научные знания. Физика, химия! Да я ввел само понятие наука вместо ремесел, когда умения передавались из поколения в поколение и люди покорно ждали подачек Атлантиды. О, Совет Верховных милостиво разрешил строить воздушные корабли — слава Стихиям! Атланты и кариатиды принесли в обитаемые земли компас, астролябию, паровой двигатель и туалетную бумагу — слава Стихиям! Мы больше не подтираемся смоченной в разведенном уксусе губкой на палке! Август Изобретатель и Саргат Незыблемый подарили секрет изготовления нержавеющего железа — благословен будь Совет Верховных! Знания… — …известные как ересь Элама и собранные по крупицам родом Бисхали? В Его глазах готовы взорваться звезды. Вот-вот и сам вспыхнет. Люблю играть с огнем. — Поцелуй меня. — Он стекает с табурета. Голодный тигр готов к атаке. Любить Его — это дышать в эпицентре взрыва. Кожа горит, в горле застрял крик, легкие готовы разорваться от раскаленного воздуха. Каждое прикосновение — пунцовый ожог на коже. Каждый выдох готов спалить плоть до костей. И как же драгоценна каждая оброненная Им слеза. Даже если это — капля лавы, стекающая по моей руке. Я целую Его. Он сжигает мои губы. Запах паленого мяса перебивает рыбную вонь, а затем его уносит в предвечернее море бриз. Сожженная плоть восстанавливается Силами Земли и Воды. И сгорает. Опять и опять. Но сквозь пламя мой язык ныряет в Его рот, как в недра вулкана. Так происходит всегда. Раз за разом. И никогда не надоест нам обоим. — Акиллес… — тихо зову, перебирая пряди, похожие на белые гребни океанских волн. — Зориан… — ответ прозвучал не громче шелеста воспоминаний об ушедшем мире. Его губы под моими стали мягкими, влажными, живыми и доверчивыми. Всё тот же одинокий мальчишка, потерявшийся в собственном могуществе, скользкой лжи и несправедливости Верховных, что рвали в клочья сердца и судьбы, лелея только собственную власть. — Я здесь, Акиллес. Всегда здесь. — Его пальцы осторожно коснулись моей щетины на подбородке. — Прости. Совсем опустился в нашей прелестной провинции. — Мне нравится, — прижимаясь к щекой к щеке, Он сдернул ленту, распустив мои отросшие волосы. — И это нравится. Язык мазнул по ключице, слизав соль утреннего купания в заливе. — Вкус моря. Это тоже нравится. Штаны подвязаны пеньковой веревкой. Я и правда совсем опростился среди крошащегося песчаника в жаркой тиши Отранто. Но сейчас — оно на руку. Содрать ненужную тряпку легко и быстро. Я в полной боевой готовности с той минуты, когда за спиной раздался такой родной и насмешливый голос. И Он втягивает в горячую влажность мой член, не сжигая, но согревая. А казалось бы, куда еще жарче?.. Влажность вибрирует. Горло горячее, узкое. Губы чуть сжимаются, тут же отпускают, позволяя выскользнуть. Время замирает, и момент закручивается лентой Мёбиуса. Его язык — язык змеи. Так же гибок и скор. Выстреливает короткими прикосновениями по чувствительной головке и прячется за оскалом и урчанием тигра. Мой Рыцарь. Рыцарь Тигровой Лилии. Я легко выдержал привычное испытание огнем, но позорно сдаюсь тягучей ласке, заливая семенем Его ухмылку и отчаянно поплывший взгляд. — Ляг на спину, Акиллес. — Он любит, когда зову по имени, которое стало концом нашего мира и мифом мира нынешнего. Он опирается на локти. Голова запрокинута. Белые волосы метут мелкий песок на полу. Над движущимся вверх-вниз кадыком кружатся пылинки, похожие на крошечные золотые блестки. — Акиллес… Он пахнет дымом ночного костра, раскаленной сталью и свежей кровью. Кадык под моими губами замирает, дергается, и волосы ерошит протяжный выдох, переходящий в тихий хрип. Целую каждую выпирающую ключицу. Кожа вспыхивает, но не обжигает. Будто посыпана кайенским перцем. На моих губах — сладковатый вкус. Мед горных пчел, пряный ветер с юга, ягоды шелковицы и дурман. «Дымные розы» Мертвых скал. Пепел, рассвет и раскаленное солнце в сердцевине. Слизываю, глотаю, впитываю всем собой. Под моей рукой Его естество твердеет еще сильнее, пока сражаюсь с пуговицами. Ненавижу это изобретение человечества обоих миров! Головка тяжело ложится на язык… А дальше пропадаю в размеренном ритме, скольжении и горьком привкусе пепла. Последние капли оставляют на пальцах ожоги. Лава. Такое случается. Мы на полу. В отраженном предвечерье пылинки продолжили хаотичный танец. Внизу зашоркала метла. Маринелла мурлыкала незатейливую песенку — ей аккомпанировало полусонное море. Вечерний ритуал. — Пролетал невидимкой над замком Отранто. В который раз удивляюсь — зачем тебе понадобилось строить копию? Того самого замка больше нет… — Его голова у меня на груди. — Я — Земля и привязываюсь к месту. — Целую взлохмаченную белую макушку. — Много тысячелетий назад заметил в оригинале одного приятного юношу на дне рождения наследницы империи. Припоминаешь? Построил на память. Знал бы, сколько времени пришлось уламывать Фердинанда Арагонского потратиться на такое мощное и дорогое сооружение, когда Мехмет Второй уже скончался и остатки османов отступили в Албанию? — Ты абсолютно и волшебно сентиментален. Хуже праздной девицы, грезящей над романом Жоржа Санда или томиком Альфреда де Мюссе! — Пусть так. Пусть так… Дыхание, щекочущее волоски на груди, постепенно выровнялось. Под разбавившие мутную похлебку ленивого вечера стук копыт и скорбные вопли осла Он погрузился в состояние, называемое людьми сном. У атлантов и кариатид оно больше похоже на анабиоз, в котором душа сливается со Стихиями и путешествует по внешним мирам, наполняясь энергией всех Пятерых. К стенаниям осла присоединились обращения к Деве Марии и Святому Никола, изрыгаемые темпераментным пекарем: мельник привез муку и, похоже, цена изрядно возросла. Отранто провинции Лечче очаровывает бодрящими перебранками, пыльной одурью и неотвратимой повседневностью провинциального городка, несмотря на рвущие Италию гражданские распри. В мире Стихий почти не было войн. Единственная — Война Трех Правителей. Когда страны Большого Севера объединились с Ритергейном с целью поделить Отрантскую унию. Цецилий Лаций Агенобарб возвел с помощью атлантов, кариатид и ученых мужей Элама шесть оборонительных крепостей, собрал и вооружил флот, что с нацией мореплавателей не составило труда, и разнес вдребезги юркие, но слишком хлипкие суденышки северян. Союзник Цецилия Лация Тинтар очень кстати правил Мертвыми Скалами и в несколько часов завалил с помощью атланта Камня выход к морю для Ритергейна. Бои утихли. Воцарился мир. Цецилий Лаций стал основателем династии императоров Отранты, которая правила до самого конца. А замки остались. Один — в столице. В его башнях — ни намека на стремительное изящество. Стены выглядели и были крепче скал, из которых вырастали. С равнодушием абсолютной мощи замок смотрел на игривое море, говоря всем кораблям: «Я страж этой вотчины и горе замышляющим зло». К тому времени, как я впервые увидел Акиллеса, Лации жили в резиденции Ауреа глориа: воздушной с длинными галереями, арочными окнами и колоннами, украшенными золочеными капителями в форме листьев аканта. Но главные празднества проводились во внутреннем дворе замка-воина. Там, на дне рождения Валерии Лации я обратил внимание на худощавого юношу с белыми волосами. Это и стало началом конца эры Стихий. Замок в дремотной итальянской провинции — копия в два раза меньше оригинала, но глядит редкими бойницами на залив так же пристально и сурово. Его спина отозвалась на мои прикосновения мимолетной дрожью. Успокоил поцелуем в покрытый испариной лоб. К обнаженному плечу прилипли желтоватые песчинки, несколько серебристых кристалликов кремния и белая соль. Отдыхай, мой Рыцарь. Кто мы в этом мире? Дезисканта — прошлое, ушедшее с ветром.