Рыцарь Тигровой Лилии

Мертвые скалы, Долина Олив, 10649 год от Сотворения человечества С каждым ударом подков вылетает сноп колючих искр. За одиннадцатым магистратом Мертвых скал ошалело гонится гулкое эхо. Тракт волочит себя с севера на юг. Вымощенный базальтовой брусчаткой он напоминает сброшенную змеей кожу, догнивающую в зеленой траве. Узкая, убогая, какая-то перекрученная долина. Полоска земли. Вдоль толпятся кривоватые поселки и одиночные домики. Редкие виллы знати обрастают крошечными виноградниками и абрикосовыми садами. Каменистая земля уже давно не старается прокормить своих обитателей. Ручейки, что пробились сквозь пласты гранита, бодренько журчат между валунов, но в самом глубоком месте — по колено чумазой мелюзге. К середине лета в колодцах плещется солоноватая муть. Осоловевших обывателей «кормят» отрантские обозы с фруктами, ячменем и бочками оливкового масла. Люди, сотворенные Изначальными, назвали эти земли Долиной Олив. С тех времен трепыхаются на солнышке… сколько там? Две или три чахлых рощицы? В Долине Олив нет больше олив. Красивые слова прошлого — плевок в лицо настоящего. Молоко, сыр, мясо туров свежее и вяленое доставляет Ритергейн. Это оплачивается единственным богатством — серебром. Серебром, которое, казалось, не иссякнет никогда. От надоедливых мыслей череп чешется изнутри. Провались в десятую пропасть камни, соль и ручьи! По ледяным вершинам стекает кровь рассвета. Одиннадцатый магистрат не надеется, что поток затушит то самое пламя. Жрущее ливер. По-прежнему не убивая, жар не дает освободиться и вздохнуть. Или наконец сойти с ума от ярости бешеной скачки. Знакомый аромат бьет по обонянию: мёд горных пчёл, раскрывшийся навстречу ночи дурман, пряное вино с южных террас Калиодопии. Там, на границе с Эламом, заканчивается жалкая зеленая полоска, втиснутая по капризу Стихий между Амфицелийским хребтом с востока и острыми пиками Стражей Моря на западе. Он рвет удила на себя. Жеребец злобно всхрапывает, но встает как вкопанный. Эхо разбивается о равнодушные камни и обреченно стихает. Почти у самой вершины одной из скал цветут «дымные розы». Вовсе не те хилые черенки, которые кое-как прижились и выпустили бутоны у матроны из Дециев. Ветви, растущие из общего корня, толщиной в руку взрослого мужчины. Шипы длиной с фалангу пальца поблескивают хищными крючками. Дымный Рассвет вгрызается грязно-серый кальцит, пробиваясь к просоленной морем почве. Отростки с бутонами тоньше, шипы не грозят рваными ранами каждому идиоту. Но жесткая проволока стеблей не похожа на сочную зелень неженок отрантских садов. Сходства тут меньше, чем между девицей, которая разукрасила губы кошенилью, и воином древних времен, чьи лицо и тело расписали мечи и стрелы. Акиллес срежет кривые иглы, чтобы прекрасная Валерия Лация не уколола холеные пальчики… Кстати. Прошло месяца три со дня ее рождения. Можно просить аудиенции в качестве потенциального жениха. Дымный Рассвет живет и цветет не благодаря, а вопреки. И он, одиннадцатый магистрат, на грани нищеты выживет, выстоит и заставит цвести Мертвые скалы. Наперекор раздолбаям-прародителям, собственным отцу-пьянчуге и матери-бабочке. Весело ли ей живется у сестер-повитух? Довольна ли? Спокойна ли? Ценит ли ее мастерство ткачихи гранда Саломэ? Демоны Элама с ней! Не путается под ногами — уже слава Стихиям. Превосходно было бы посвататься в железном венце и куньей мантии государя Ритергейна. Но дед не торопится освободить трон. Если верить донесениям добродетельных дев цветов, их достойных прислужников… кого там еще заслал Наир?.. Пламя внутри вгрызается в ребра. Лижет обжигающими языками сердце. Жеребец бьет копытом и зычно ржет, пугая вездесущих стрижей. Встающее над пиками солнце льет золото на ледники Амфицелийского хребта. Не позволив холоду остудить бессмертное сияние, начинает новый день. Будь он проклят. Из рук выскальзывают поводья. Перед глазами плывут разноцветные круги. Бросив стремена, Акиллес падает в прохладную придорожную траву… Он что, умирает?.. Кстати, неплохой финал. Избавление. …Очнись! Очнись, мой деспатор! — В ноздри ударяет взрывная вонь, зато сознание возвращается мгновенно. — Наир?.. — Разумеется, Наир Санха. А кто ж еще. — Как ты меня нашел? Ладно. Неуместный вопрос. — Опираясь на протянутую руку, Акиллес отхаркивает сухой смешок. — Что за отраву ткнул мне в морду? — Деспатор перестал доверять своему верному советнику? Я никогда не принесу вреда моему деспатору, и пока солнце поднимается на Востоке и завершает день на Западе, не позволю врагам подойти на даже расстояние полета стрелы. А это всего лишь снадобье, быстро проясняющее мысли и взбадривающее остроту чувств. Скромное творение эламских аптекарей. — Кто? Аптекари? Помню. Мне рассказывали в Эламе о людях, варящих сомнительные зелья для тех, кто задолбался платить атлантам и кариатидам. Не боишься исповедовать ересь рядом с Отрантой? Там каждый второй — прислужник Атлантиды. Каждый третий — шпион Верховных. — Вольные крестьяне не разгибают спины, благородные мужи и их достойные жены еще купаются в реке сновидений, горы безмолвны, а дневное светило счастливо пребывает на небесах и нет ему дела до людей, мой деспатор. — Едва уловимое движение затянутой в кожаную перчатку кисти. Флакончик зеленого стекла исчез в рукаве. — Деспатор пожелал увидеть окончание строительства моста над Гиблым перешейком. Сегодня посланники Верховных завершат великий труд. Потому и осмелился отправиться на поиски. — Да. Этот, как его? С тупейшим прозвищем… Зориан Девятка! Затеял стройку. — Акиллес помнит: когда приезжал на каникулы из Имперской Академии, папаша ныл на симпосиумах, потягивая вино, — хорошо бы мост возвести. О том же говорили по всей Отранте. И не одно столетие. Можно поклясться собственными яйцами — Верховным с их грызущимися за ошметки власти помощничками плевать с куполов Атлантиды на людишек! Но стоило какому-то атланту предложить, как дело поскакало быстрее эламских лошадей. Едва затихший пожар снова разгорается в грудной клетке. Лучше было бы сдохнуть в прохладной траве. — Акиллес, сынок... — шепот касается уха и вдруг становится легче. Так Наир не называл его с детства. Дальше — в полный голос: — До павильона государыни Ивиды одна имперская миля. Оттуда открывается превосходный обзор. Поедемте, мой деспатор? Считанные секунды — и одиннадцатый магистрат снова в седле. Жеребец вздрагивает от ударов шпор и срывается в злой галоп. Разгоняя морок «дымных роз», в лицо ударяет ветер. Наир ничего не делает просто так. А в павильоне их беседу услышат лишь чайки. Соловая кобыла почтительного советника отстает на полкорпуса. Вперед! Привязать лошадей к ветвям корявой оливы. Затем — вверх по сотням недоеденных временем и ветрами ступеней. Рукотворная пещера выводит на знакомую площадку, где под крышей белого мрамора застыла Ивида в окружении таких же белых колонн. Восьмой магистрат Мертвых Скал. Вот эта стерва была не пальцем делана! Заставила Отранту именовать себя государыней вопреки иерархии. Убедила атланта Камня разрешить взорвать гору. Теперь карьер ее имени — единственный, где серебряной руды хватит… На двадцать лет хватит, но не спасет от разорения. Что посоветуешь, Ивида?! Изваяние из черного гагата молча взирает на орущих чаек. Зачаток моста с отрантской стороны похож на хвост древнего ящера. Опоры-ноги вбиты в грунт. Пологий спуск-подъем уходит вниз, где настил из желчно-желтоватого известняка упирается в базальтовую брусчатку Бычьего тракта. Гиблый перешеек едва виден под ленивыми волнами пролива. Валуны, защищающие песчаную отмель, убраны. Сколько времени понадобилось людям, чтобы приволочь на волах и уложить эти каменюки! Атланты и кариатиды смели ограду меньше чем за день. — Что в Ритергейне? Можно ускорить переход дедушки с этого света на тот? А то на пути к Стихиям он как-то подзадержался, — выплевывает Акиллес. Вокруг «хвоста ящера» никакого движения, кроме срущих в море чаек. — Вынужден огорчить моего деспатора… — Многозначительная пауза пилит нервы тупым кинжалом. — Я не могу ничего предпринять — слишком велик риск. Пусть государь Ритергейна отойдет к Стихиям в свой срок. Я вмешаюсь позже, — Наир вещает с вкрадчивой монотонностью. — Что ж, остается послать письмо Валерии с просьбой об аудиенции и отправиться продавать себя, помолясь Пятерым. Горестный вздох за спиной заставляет Акиллеса окаменеть рядом с Ивидой. — Сейчас не лучшее время… — Какое не лучшее?! Какое?.. День вступления в возраст зрелости духа Валерия должна встретить замужней. Четыре года. Четыре проклятых демонами Элама года. Если меня опередит какой-нибудь знатный хрен из Империи Небесных Драконов или той же Отранты? А когда настанет лучшее, не подскажешь? Стоит императору узнать, что я — нищий… О, он спокойненько подождет, пока станет нечем платить налоги, и Мертвые скалы упадут ему на раскрытую ладонь. Верхний предел займет прокуратор. А я… Меня примут в Эламе, Наир?.. — Светоносный император Агриппа Лаций Аквила повредился рассудком. Молодой домине Валерии и императрице Сервилии Агриппине сейчас не до заключения брачного союза. Пока им удается скрывать столь прискорбное положение даже от ближнего круга. Ум Светоносного болен, мой деспатор. В надежности моего источника не сомневаюсь. — Наир снова берет и тянет свою многозначительную паузу. В легких Акиллеса заканчивается воздух. Чтоб камень раскололся под этим порождением еретиков! — Сестра Хаймлинда сообщает… — Моя мать?! — Кулак летит в невозмутимое лицо советника. Тот уклоняется вправо. Костяшки пальцев в размаху врезаются в колонну. Боль отрезвляет. Кровавые отпечатки на мраморе белее горных снегов режут глаза своей пошлостью. — Что за дерьмо происходит? — Мой деспатор помнит золотистое платье молодой домины Валерии? Паучий шелк для него начали собирать трудолюбивые подданые императора Небесных Драконов, когда молодая домина едва вышла из возраста первого познания мира… — К сути, Наир. — Сестра Хаймлинда соткала из нитей узорчатое полотно необычайной красоты и легкости. Из полотна выкроила и сшила пару перчаток для Агриппы Лация Аквилы, палантин для Сервилии Агриппины и платье для молодой домины Валерии. Сейчас сестра Хаймлинда вошла в милость к императорской семье. В покоях Сервилии Агриппины и молодой домины Валерии она частая гостья… — Глубокий увещевающий вздох должен придать вес следующему за ним словоблудию: — Сыновья — сердце матери, так завещано Стихиями и подтверждено Изначальными. Мой деспатор, каждая мать желает своему сердцу добра и готова к отчаянным поступкам ради его ясных дней и тихих ночей. Только император способен помешать твоему союзу с молодой доминой, когда двор судачит, что одиннадцатому магистрату Мертвых скал удалось взрастить нежное семя чувств в ее груди, и собственная достопочтенная супруга радуется выбору дочери. Сестрой Хаймлиндой двигало желание помочь, но прикосновение Воздуха не способствует принятию взвешенных и мудрых решений… — Не лги. — Мысль прошивает молнией усталый мозг. Пока десятый магистрат задирал каждую встречную юбку, эламский змей заполз под подол туники его супруги. Великолепно, — Наир, твоих рук дело? Ваши аптекари стряпают отличные яды, которые не могут распознать сами всадники Атлантиды. Я не только внимал поэтам в Эламской школе утонченных искусств, но и шатался по притонам. Сам же вытаскивал меня из Дома странствий духа, где наливают отвар мака с полей Албази. Так что скажешь? Ты подкинул идейку? — Мой деспатор снова огорчает своего верного советника. — Наира не прошибить и тараном. — Я никогда не пошел бы на такой риск. — Но в конце голос сбивается с усыпляющего ритма. Неужели растерян? Всезнающий, осторожный, хитрее пустынной лисицы советник дал маху. Забавно. — Хорошо. Согласен, в продуваемую всеми ветрами голову мог и не такой бред прилететь. Но мне категорически не дает покоя вопросец — где эта «бабочка» ухитрилась достать яд ваших еретиков? — Верный советник прилагает все усилия, чтобы снять пеструю вуаль с такого досадного происшествия и в ответном письме сестре Хаймлинде просит поспособствовать скорейшему выздоровлению Светоносного. Ноют разбитые костяшки. Солнечный луч бьет в правый висок и, похоже, намерен выжечь глаз. Крыша павильона закрывает лишь статую Ивиды, можно подумать — истукан вспотеет от августовской жары. Плевать. Акиллес подходит к сахарно-белой балюстраде. В небе голосят чайки — как им не надоедает? Внизу сонно колышется пролив. Да, Валерия удостоила беседой и с игривой улыбкой сказала, что они вместе учились в лудусе при Императорской Академии. Надо же. Какая древняя пыль! Зубрили математику с грамматикой еще до его отъезда в Элам. В тот день из недр памяти всплыло круглое румяное личико в ореоле рыжего пуха. Он почти на пять лет старше. На кой тогда сдалась всякая мелочь, пусть и наследница?.. Пришлось импровизировать на ходу. Короткий разговор вызвал шквал сплетен. Чаша весов судьбы подумала и качнулась куда надо. Осталось уболтать Светоотсосного Агриппу — сложно, но не безнадежно. И на тебе, влезла родная мать. Так вот что означали ее слова: «возможно, я окажусь тебе там более полезной, сестры-повитухи вхожи везде»! Навалила пользы — лопатой не разгрести. — Трахал ее? — Пусть попробует соврать. — Да, — четко звучит за левым плечом. — Еще учил, как применять наши снадобья, не яды. Целебные мази, настойки… Деспатрис Хаймлинду увлекли рассказы о помощи людям, которые не могут должным образом следовать пути своей Стихии, и от того подвержены болезням. Но никогда не пытался заронить даже тень мысли о покушении на Светоносного. — Очередная пауза и резкий выдох. — Моя душа и поныне слагает песни любви к деспатрис… сестре Хаймлинде. — Атаковала откровенность? Давай проясним до конца. Чей я сын, Наир? Мне тебя называть папочкой? — Пальцы впиваются в перила. Скрежет зубов не могут заглушить проклятые самими демонами Элама птицы. — Десятого магистрата Мертвых скал Иринея Леонтида. Розовая нимфея раскрылась для меня после смерти отца моего деспатора. — Короткие ответы по делу закончились, и мастер словесного плетения вернулся к витиеватым речам. Надоело. Вопли чаек и сонную одурь пролива разбивает топот копыт. С отрантской стороны Бычьего тракта несется всадник. Пегая лошадь замирает у края «хвоста ящера», висящего над ленивыми волнами. Всадник смотрит вниз. Потом поднимает голову к замершему посреди синего полотна облачку: — Аллард, вы с Хэй... готовы? — С трудом, но разбирает по губам Акиллес. Имя второго атланта, произнесенное на каком-то диалекте Империи Небесных Драконов, уловить не выходит. Наплевать. Не важно. В Эламе управление страной относят к утонченным искусствам. Один из полезных навыков — умение понимать, что говорят люди, когда не можешь подслушать. Пока пригодилось лишь для досужего любопытства. Уже хорошо. Облачко срывается вниз. Белое одеяние атланта Воздуха плещется на ветру. Кажется, тонконогая лошадь вот-вот врежется в каменный настил, белое брызнет алым на желчно-желтый песчаник, а стройный седок рухнет на отмель. Акиллес усмехается: занятное получилось бы зрелище. Но нет. Атлант Воздуха гарцует напротив Зориана Девятки, небрежно придерживая вожжи: — Готовы, сладкий. А ты справишься без нашей сумасбродки? Вчера пустил в ход все свое безбрежное обаяние. — Рука кокетливо поправляет заколку с сапфиром, придерживающую соломенный локон. Нижняя губа обиженно оттопырена. На личике эфеба из дорогого борделя гримаса обиды. Мерзость. Не заблевать бы перила. — Элени, вот же противная особа, отказалась выполнить свою часть. Выгнала меня… Меня! Представляешь?! Выгнала! С водой придется разбираться тебе, Девятка. — Я попробую. — Акиллес замечает мягкую улыбку чувственно очерченных губ. Обзор с павильона Ивиды действительно хорош. Демонстрируя лилейную шею, Аллард склоняет голову к плечу и уносится между скал. Тошнота крутит ливер еще сильнее. Сподобился узреть брачные танцы сахарного потаскуна. Спасибо, не шлялся по борделям со времен постижения утонченных искусств. Там подобная сцена смотрелась хотя бы уместно. Зориан Девятка едва натягивает поводья. Лошадь вздымается на дыбы и зычно ржет в небо. Передние копыта ловят невидимую опору, задние упруго отталкиваются от каменных плит. Мышцы перекатываются под шкурой и, разгоняя горластое сборище чаек, всадник Атлантиды взмывает ввысь. Грива приземистой лошадки плещется на ветру. На сероватой шее четкое бурое пятно, отчего грива делится надвое: у холки блестит гладкостью серебра; ближе к крупной морде — ржавые волнистые пряди. Выпуклый бледно-голубой глаз косит на Акиллеса. Черный поперечный овал зрачка похож на бездонный провал, где скрыта непостижимая для обычных людишек мощь. И почти привычное жжение под ребрами гасит селевой поток зависти. Всадники Атлантиды. Даже взойди он на трон Отранты, забери себе Ритергейн, ни один конь не поднимет в небо. Самый чистопородный эламский скакун не даст поймать солнце и ветер. Зависть страшна. Зависть заполняет целиком от макушки до пят. Зависть растворяет душу. — Сиаран хи, Салмайя. Почему он слышит шепот нелепейшего из нелепых атлантов? Как такое возможно? «Сиаран хи, Салмайя» — этот болван с пучком на затылке велит своей кобыле держаться ровнее? Почему откуда-то из тьмы подсознания стучится смутное понимание неизвестного языка?.. Взмах двухцветной гривы — по ржавым прядям бегут оранжевые блики, сероватые выстреливают серебряными всполохами. — Сиаран хи… — Зориан, всадник Атлантиды медленно разводит руки в стороны. Внизу шум, плеск и разъяренный рев воды. Два морских вала расходятся, обнажая отмель от пологого берега Отранты до россыпи гальки у подножия Мертвых скал. Бьются в зеленоватых водорослях рыбы, шустрят подальше красноватые крабы, морские звезды остаются валяться на песке, а чайки устремляются к дармовому угощению, не переставая скрежетать криками по измученным ушам. Плывущий над Бычьим трактом базальтовый столб черен и неумолим как воля Стихий. Акиллес обхватывает себя руками. Надо же, разворотить горы можно, а углубить шахты и добраться до новых залежей серебра нет. Провались в десятую пропасть, унылый человечишка. Нарушение гармонии, проседание грунта, оползни, выползни, что там, погорелую мать их, еще? Столб замирает над «хвостом ящера». Позади маячит атлант Камня в сером плаще на мышастой лошади. Тот самый расфуфыренный воздухан по имени Аллард трепещет белым облачком и явно что-то кричит с высот. Слишком далеко. Не прочитать, что там вылетает из розового ротика. Зато видно, как Зориан медленно опускает веки и спокойное простодушное лицо становится чеканно-резким. В обращенной к небу левой ладони зарождается вихрь. Ширится, растет, набирает мощь. К самому краю водяной стены подлетает уже торнадо выше уступа, где стоит павильон. И вонзается в обнаженное дно. Песок, водоросли, рыбы, чайки разлетаются во все стороны. Торнадо уходит глубже. Обломки камней несутся прямо в лицо. Один режет скулу до крови, теплыми струйками стекающей к подбородку. Акиллес не осознает, как в ответ из груди вырывается пламя и плавит всё, что подлетает к павильону. — Мой деспатор, идемте. Здесь опасно! — Огромный Наир сгребает в охапку, заслоняя собой. — Отрыщь! — бросает, как зарвавшейся борзой собаке, Акиллес. Он должен видеть. Взгляд прикован к острым граням базальтового столба, который висит не шелохнувшись. И вдруг начинает плыть к дышащей водяной стене. Медленно-медленно черная громадина приближается к яме, зияющей на развороченной отмели… Грохот врывается в уши, впивается в мозг и разносится по всему телу. Каждая мышца дрожит, жилы скручиваются, кровь готова выплеснуться изо рта и ушей. Горы содрогаются. Скрежещет, ходит ходуном под ногами мраморная плитка. — Стоит! — высокий вопль расфуфыренного воздухана доносится сквозь затихающий гул. — Эй, Девятка, получилось! Сладенький мой, ты там живой? Столб намертво вбит в дно рядом с жалкой полосой того, что еще вчера называли Гиблым перешейком. Акиллес цепляется за безбрежный халат Наира: — Уведи меня отсюда. — И тут же отталкивает, бросается в полумрак выдолбленной в скале пещеры. Зевать над учебниками истории мира, слушать бубнёж учителей о могуществе Стихий и сотворении человечества, о великих трудах Изначальных и всадниках Атлантиды, что мчатся среди облаков — это проходит мимо подобно пьяному трепу на симпосиумах или перебранке торговцев на базарах того же Ритергейна или Отранты. Видеть самому, как приземистая пегая лошадка (на такой поля пахать под ячмень!) взлетает стрелой, и простоватый Девятка разводит одним движением рук воды пролива, превращая их в две стены жидкого зелено-голубого стекла, а затем атланты Камня и Воздуха ставят опору весом больше чем обоз с серебряной рудой — невыносимо. Заставляет чувствовать себя слабым, ничтожным, ненужным даже этой стране на грани разорения. Тем более — недостойным изящной ручки наследницы империи, молодой домины Валерии Лации. Одиннадцатый магистрат Мертвых скал не замечает, как несется вниз, прыгая через щербатые ступени. Не слышит успокаивающих слов за спиной. Не отдает себе отчета в том, что отвязав своего жеребца и соловую кобылу советника, бросает поводья. Лишь снова увидев скрюченную от старости оливу, возвращается в себя. В груди не просто жжет — там беснуется вулкан, и лава клокочет в горле. Струя пламени мгновенно сжигает сухие ветви, поднятые к небесам в немой мольбе, скользит по каждой трещинке замученно-серой коры. Пепел оседает в зелень травы, беспомощно кружится над брусчаткой. Нет больше дряхлой оливы. — Мой деспатор, — Наир держит жеребца под уздцы, вышколенная соловая кобыла стоит позади и лишь нервно прядает ушами, — потерпите немного. Скоро станет лучше. — Провались в десятую пропасть! — Вокруг зрачков опять вспыхивают ореолы, будто солнечная корона во время полного затмения. Велеречивый советник принадлежит к роду Санху, не Бисхали. Так с какой погорелой матери взялись эти ореолы?! Или мерцающий демонстрирует Силу Огня «своему деспатору»? — Не смей следовать за мной! Одиннадцатый магистрат мчится, не разбирая дороги. Стук копыт, хрип жеребца, заполошное эхо, свист ветра сливаются в фоновый шум. Когда атланты вколотят последнюю опору у берега Мертвых скал, от павильона Ивиды останется каменное крошево. Вспоминается грязно-зеленая плеть водоросли, свисающая с раскрытой ладони истукана. Руки протянуты в приветственном жесте в сторону Отранты. Ну вот и здравствуйте!.. Приглушенный грохот настигает, бьет по нервам. Поставили еще один столб? Отполированная до блеска черная грань мелькает перед глазами. Поди прочь! Если Наиру не удастся приструнить свихнувшуюся «бабочку». Если не получится, призвав Пятерых, демонов Элама и прочую нечисть, замести след, ведущий к нему, Акиллесу… Ну отлично, придется повисеть на кресте до смерти, а что останется после допросов с пристрастием от матери-бабочки и велеречивого советника швырнут рядышком. О, это будет первая казнь со времен войны с Ритергейном и странами Большого Севера. Наверняка крест поставят на площади Цецилия Агенобарба, объединителя Отранты. Какая честь поджидает! Не загнуться бы от счастья досрочно. Валерия... Прекрасная наследница Отранты сведет в недовольной гримасе каштановые брови, взмахнет ресницами с досадой на бесчеловечный закон и отправится в прибрежное плавание на своей легкой онерарии, пока трупы не зароют в безымянной могиле. Пять дней назад у одиннадцатого магистрата были две цели. Сегодня он скачет по осколкам планов и надежд в пустоту.