В главной роли Леви Аккерман

      Плесень в столовой, которую Леви обнаружил и вычистил на днях, вернулась с удвоенной силой. Если раньше она робко тянулась вдоль плинтуса, то теперь её чёрные щупальца нагло торчали из-за комода с приборами. Леви выругался, сходил за моющим средством, сдвинул комод и приступил к повторной чистке.       «Что-то не так», – подумал он, когда осознал, что проверенное средство не берёт знакомого врага. Плесень не смывалась, а размазывалась и тут же начинала прорастать поверх разводов. Теперь она уже не просто стелилась по влажной белой стене, а колосилась натуральными чёрными побегами. Леви взглянул на тряпку и обнаружил, что даже на ней пробились первые ростки, споры с которых уже летят во все стороны, падая на пол и мгновенно превращаясь в мохнатые кляксы. Происходило нечто странное, даже немного бредовое, и вскоре Леви увидел подтверждение своего предположения: светловолосую девушку, стоявшую во главе стола, чуть в стороне от хозяйского стула.       – Это сон, – сказал вслух Леви и раздосадованно бросил тряпку в ведро. Не хватало ещё начинать рабочий день до пробуждения.       Осознание иллюзии едва не заставило Леви открыть глаза, но за годы бессонницы он мастерски научился предотвращать подобные фокусы мозга. Не в его интересах было просыпаться за три часа до официального утра из-за подобной ерунды и мучиться бездельем в доме, где нет даже нормальных ночных каналов.       – Ты Имир? – спросил Леви, сев на пол и скрестив ноги.       Девушка кивнула.       – И что тебе от меня надо?       Видимо, чтобы диалог стал продуктивнее, призрак одним прыжком переместился к Леви. Осознавая, что это сон, мужчина почти не вздрогнул.               Нельзя делать резких движений, иначе проснёшься и будешь злым.                Девушка, между тем, опустилась на четвереньки, чтобы лицо её оказалось прямо напротив лица Леви, и открыла рот. Не сразу, но мужчина понял, что призрак демонстрирует ему отсутствие языка.       – Жуть какая, – ровно ответил Леви, но слегка нахмурился. – Это твой хозяин тебя так? Зачем? Чтоб про его похождения не болтала?       Имир кивнула и села, повторив позу Леви.       – Надеюсь, он получил своё место в аду. Как там, кстати, есть этот ад с раем, или можно всё-таки не париться?       Имир скрестила перед собой ладони, словно говоря, что подписала где-то бумажку о неразглашении и не может давать комментарии по этому вопросу.       – А от меня тебе что надо? Зачем напугала вчера? Я, оказывается, не очень люблю всю эту потустороннюю хреновину.       Имир молчала, глядя на Леви с немой мольбой.       – Ах, да, ты же не можешь говорить! Там, наверное, сложное объяснение… Может, напишешь? В фильмах призраки иногда оставляют послания кровью на стене или на запотевшем зеркале.       Теперь во взгляде Имир читался явный вопрос: «Ты дурак?»       – Ты не умеешь писать, потому что никто не учил прислугу в те времена? – догадался Леви, и Имир кивнула. – Тогда как мне тебя понять? Нужно притащить в дом медиума с доской, как у сестёр Холливелл? Опять не понимаешь? Конечно, в этом доме никто не смотрит телек. Доска с буквами, по которой водят такой штукой с дыркой… Всё, я понял, что опять сказал ерунду. Ты ведь не знаешь букв. Значит, мы можем с тобой только играть в данетки? Это игра, где один загадывает предмет, а второй должен угадать его по наводящим вопросам с односложными ответами.       Имир выглядела слишком растерянно для призрака.       – Односложные ответы – это да и нет, – пояснил Леви, догадавшись, что понятие слога ничего не значит для неграмотного человека. – Итак, ты хочешь отомстить за свою смерть?       Имир мотнула головой.       – Нет? Тогда, возможно, ты хочешь, чтобы мы нашли твой скелет в подвале и похоронили по-христиански?       Снова нет.       – А чего ещё обычно хотят призраки? Нам нужно найти потомков твоих дочерей и рассказать им историю семьи? Отдать им какое-то положенное наследство?       Имир мотала головой всё быстрее и энергичнее, от чего походила на живую девушку.       – Ладно! Мне говорили, что ты обретёшь покой, если хозяин женится на прислуге. Это твоя настоящая цель?       Имир кивнула, и Леви пропыхтел себе под нос мелодию.       – Может, мы всё-таки откопаем твой труп и унесём на кладбище? Нет? Но зачем тебе это? Хочешь посмотреть сказочную историю любви?       Блеск жизни вдруг вспыхнул в глазах Имир, и она закивала так же энергично, как только что отрицательно мотала головой. Посмотрев в её лицо, Леви внезапно понял, что перед ним сидит совсем юная девушка, почти ребёнок. От этой догадки стало тяжело в груди.       – И ты – маленькая жертва старого извращенца, – вздохнул Леви. – Имир, сколько бы лет не прошло, а хозяева так и не научились считать прислугу ровней. Возможно через тысячу лет ты дождешься своего чуда, но дом уже к тому времени рухнет. Кроме того, Эрвин скоро женится на Мэри, и тебе в любом случае придётся ждать поколения их детей.       На лице Имир проступил протест, она поджала губы и нахмурилась.       – Не веришь мне?       Девушка покачала головой и указала пальцем на грудь Леви, из которой сквозь ткань рабочего платья сочился красноватый свет. «Моё сердце?» – подумал Леви и ощутил тепло. Он взглянул на Имир: она смотрела на него с надеждой.       – Нет, – сказал тихо Леви. – На меня не надейся. Может, меня и зацепил хозяин, но жениться он на мне всё равно не захочет. Даже если бы захотел, не смог бы.       «Почему?» – читалось во взгляде Имир.       – Я ведь мужчина, – улыбнулся Леви, и девушка вздрогнула. – Ты не знала что ли? Разве призраки не всё знают?       Похоже, Имир действительно не знала, потому что в этот момент, едва не плача, она, как ищейка, осмотрела и обнюхала Леви, не имея возможности прикоснуться. В конце концов, она убедилась в правдивости его слов, губы её задрожали, а по щекам ручьями побежали призрачные слёзы.       – Ты так надеялась на меня? – спросил Леви, и Имир, кивнула. – Прости, но придётся тебе ещё подождать.       Девушка замотала головой и снова начала тыкать одной рукой в грудь Леви, а второй – то в свою грудь, то куда-то вверх.       – Я не понимаю твою пантомиму, – сказал Леви и попытался тронуть источник тёплого красного света, но с удивлением обнаружил, что ткань в этом месте мокрая.       «Я не мог понять во сне, что ткань мокрая», – успел сказать он себе и резко проснулся.               В комнате было ожидаемо темно и прохладно, рука Леви лежала на груди, а рядом с ним громко пыхтело что-то тёплое и мягкое. Мужчина повернул голову, и увидел шпица, который, едва заметив, что человек проснулся, начал весело прыгать на месте.       – Откуда ты опять взялся? – хрипло спросил Леви и повернул голову в сторону двери, которая оказалась приоткрытой. Обычно мужчина запирал её на ночь, но вчера, вероятно, этого не сделал, и теперь с окон особенно сильно тянуло сквозняком. В следующий момент Леви осознал, что ощущение мокрой ткани никуда не пропало, сырая ночная рубашка неприятно холодила. Леви тронул ещё раз грудь и почувствовал под пальцами влагу.       – Сучий пёс! – садясь, прошипел мужчина. – Ты припёрся сюда, чтобы меня обоссать?       Пончик звонко тявкнул, крутанулся вокруг своей оси и уставился на Леви, будто ожидал угощения за трюк. Мужчина поморщился, стянул с себя рубашку, стараясь не касаться мокрым пятном других участков тела, и вытерся ей же.       – Мстишь за то, что меня поцеловал жених твоей хозяйки?       Шпиц не походил на коварного мстителя. Не получив угощение с первого раза, он сделал ещё один круг и сел в выжидательную позу.       – А может быть, ты служишь духу этого дома?       Пончик тявкнул, спрыгнул с кровати и, вероятно, поняв, что угощения здесь не дадут, шмыгнул в приоткрытую дверь.       – Кошмар какой, – поморщился Леви. – Теперь тут ещё и собачьей мочой воняет.               В ожидании рассвета Леви сходил в душ, замочил в отбеливателе ночную рубашку и сел читать письма Ури. За пару дней он будто смирился с мыслью, что отношения его дяди с этим человеком были чуть теплее, чем он предполагал, однако содержание писем датированных более поздними годами, всё же заставило Леви нервно потирать затылок. Дождавшись, когда Кенни выйдет на свободу, Ури, похоже, тоже дал себе волю. Если ранние послания состояли из пуританских намёков, то поздние примерно наполовину были заполнены откровенными эротическими фантазиями, слишком горячими даже для дешёвой романтической литературы. Из этих писем следовало, что Кенни, покинув тюрьму, какое-то время ещё жил в другом месте, и никак не мог встретиться с Ури, от чего последний невозможно тосковал. Леви сверился с адресом и узнал, что его дядя почти год провёл на севере Шотландии. Оставалось только догадываться, что было в ответных письмах, ведь Кенни всегда отличался малограмотностью и любовью к отборной похабщине.       Переписка почти сошла на нет, когда Кенни переехал в этот город, что было логично, ведь теперь они с Ури чаще виделись. Леви взял конверт, датированный годом, когда он уже жил у Кенни. «Вы и тогда были вместе? – спросил Леви у имени адресата. – К нему ты уходил, когда мазал шею одеколоном?»       Содержание письма было коротким:       «Не злись на меня, но мальчик должен получить образование. Здесь хватит на два семестра в хорошем колледже. Не вздумай возвращать – эти деньги принадлежат не тебе, а Леви».       Разумеется, денег в конверте уже не было. Странно, что Кенни вообще сохранил эту записку. Похоже, из-за этого акта благотворительности они с Ури повздорили, иначе, он отдал бы деньги Кенни лично в руки.       «Конечно, – кивнул сам себе Леви. – Род всегда платил скупо. На столичный колледж не хватило бы».               Вопрос образования Леви сильно волновал Кенни. Он честно посещал школу, если у директора возникали претензии к подростку, вступался за него, был готов идти на компромиссы и уговаривал Леви идти на них. Старик чертовски хотел, чтобы племянник хотя бы школу закончил, но иногда заводил разговор о получении профессии. Конечно, до помощи Ури речи о Лондоне не шло. Сам Кенни был рано изъят из образовательной системы и совершенно в ней не ориентировался. Он считал оксфордских юристов и старших кассиров в супермаркете одинаково крутыми ребятами.               – У всех этих умников работа не грязная, – говорил он.               Работа Кенни была грязной во всех смыслах. Так как Ури в последние годы вёл жизнь затворника, общаясь с публикой больше посредством статей в журналах, охранять его на мероприятиях приходилось редко. Кенни всё чаще начинал выполнять поручения Рода Райсса, который, будучи отлучённым от общей кормушки по загадочным семейным причинам, не брезговал никакими источниками дохода. Как следствие, у Рода Райсса была масса должников, работать с которыми при помощи полиции было невозможно, в силу изначально незаконного характера бизнеса. На переговоры с такими бедолагами ходил Кенни.               Минувшим вечером Найл обвинял дядю Леви в серии убийств, но сам Леви прекрасно знал, что после тюрьмы Кенни не позволял себе доводить дело до фатального конца.               – Максимум – увечья средней тяжести, – говорил Кенни племяннику. – Мы с тобой – говно из-под ногтей. Важные шишки вытрут о нас ноги, если прижмёт, поэтому нельзя лишний раз подставляться. Сломал пару пальцев, а потом спокойно продолжаешь беседу. Пациент или становится сговорчивым, или передаётся следующему исполнителю, у которого броня на жопе потолще.               Говоря всё это, Кенни, разумеется, не планировал передавать дела Леви по наследству. Просто иногда выходило, что племянник оказывался рядом не вовремя, или старик действительно нуждался в надёжной подстраховке. Леви редко работал с пациентами, больше стоял в стороне, наблюдая за обстановкой.               Разговор о колледже случился в один из тех вечеров, когда Кенни дал Леви размять кулаки. Школьные занятия подходили к концу, парень переживал из-за экзаменов и, возможно, из-за бушующих гормонов. Ему необходимо было снять стресс, и Кенни не придумал ничего лучше, чем взять его с собой в бордель, прикрытый спа-салоном.       Дело в тот раз было чуть деликатнее, чем банальное выбивание долгов. Некая проститутка, работавшая под псевдонимом Клеопатра, внезапно объявила Роду, что у него есть дочь, и что дочь эту пора собирать в школу. А следовательно, нужны деньги. Райсс мог бы откупиться и забыть, но он почему-то словил панику и решил, что Клеопатра будет шантажировать его до конца дней. Необходимо было найти проститутку и припугнуть.       – Стрёмная тема, – сказал Леви, когда Кенни ввёл его в курс дела.       – Род, в целом, – стрёмный мужик.       Хозяин борделя клялся, что не видел Клеопатру уже много лет, что выгнал её, как только узнал о запущенной беременности, но уйти с пустыми руками Кенни не мог. Он окинул взглядом задымлённое помещение, где по углам жались в страхе перепуганные проститутки. Неоновые светильники делали женщин похожими на разноцветных инопланетянок, словно вся эта сцена разворачивалась на Марсе, и скоро должен был появиться Арнольд Шварценеггер.       – Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, – сказал Кенни. – Видишь мальчишку за моей спиной? Он больной отморозок. У него нет тормозов, но есть справка, что он псих, и нихера ему не будет, если он вырвет тебе глаз и затолкает в твоё же очко.       – Да вы гоните, парни! – нервно рассмеялся хозяин борделя. – Говорю же, что не знаю, где она.               В тот вечер Кенни пришлось напомнить Леви о необходимости держать себя в руках и не выходить за рамки увечий средней тяжести. От того, как парень мутузил сутенёра, Кенни самому сделалось не по себе. В итоге хозяин борделя каким-то чудом вспомнил, что Клеопатру, на самом деле, звали Альмой Стивенсон, и что родом она была из Корнуэлла. Леви силой пришлось оттащить от пациента, и Кенни даже дал ему пару оплеух для приведения в чувства.       О причине внезапной вспышки Кенни догадался, когда они покидали бордель. Само собой, приводить парня в такое место уже было спорным решением, но было ещё кое-что. Пока Кенни читал хозяину проповедь о необходимости помочь бедному Роду Райссу и рассказать, где прячется его Клеопатра, Леви осматривал помещение и находившихся в нём работниц. Как Кенни заметил мельком, многим из них явно не было восемнадцати. Настолько явно, что, скорее всего, не все они успели получить паспорта.       – Пора бы нам с тобой разойтись немного, – сказал Кенни, когда они с Леви сели в машину и закурили. – Со мной ты плохо кончишь.       Леви промолчал, так как в нём ещё кипел адреналин, и руки его тряслись.       – Может, посмотрим завтра эти буклеты, которые рекламируют колледжи? – спросил Кенни, и Леви обернулся. – Ты не волнуйся, деньги есть. Только скажи, на кого хочешь учиться.       Леви по-прежнему молчал. Глядя на него в этот момент, Кенни впервые задумался о том, чего не смог ему дать в силу ограниченности собственной картины мира. Леви не знал об этом, но Кенни часто говорил о нём с Ури; они обсуждали даже то, о чём парень не рассказывал вслух, но дядя догадывался. Ури советовал обратиться к хорошему специалисту или хотя бы чаще и откровеннее разговаривать с Леви. Почему-то Кенни не сделал ни того ни другого.       – Хочу снимать кино, – сказал Леви, прервав своё молчание.       – Какое кино? – уточнил Кенни, будто не понял значения слова. На самом деле, он просто не ожидал услышать такой ответ. Кино тоже не вписывалось в его картину мира. Вестерны, которые любил смотреть Кенни, появлялись из ниоткуда или спускались с небес. Конечно, он знал о существовании операторов и режиссёров, но всё это было абстрактно.       – Разное, – пожал плечами Леви. – Пока не знаю точно, какое. Главное, чтоб финал был справедливым.               Поняв, что снова провалился в ностальгию, Леви отложил последнее нераспечатанное письмо в сторону и пересел на подоконник, чтобы сделать перекур. Причины, по которым Кенни хотел показать ему эту переписку, оставались для Леви неясными. Разве что дядя собрался помирать и напоследок пожелал признаться племяннику в порочной связи. Леви и без писем верил в то, что Кенни не убивал Ури. А может быть, выйдет так, что в последнем письме Ури сообщит старому любовнику об измене, и вдруг обнаружится банальнейший мотив убийства, но Кенни, по мнению Леви, был не из таких. Последнее письмо должно содержать указание на истинного убийцу, иначе, всё бессмысленно.       – Миссис Аккерман! – пугающе близко раздался голос Моблита, но после Имир Леви уже не вздрагивал на громкие звуки из нормального мира. Открыв створку окна, он высунулся наружу и увидел, что смотритель дома точно так же торчит по пояс на улице.       – Я увидел дымок из форточки, – пояснил Моблит.       – Чего тебе? – спросил Леви.       – Не могли бы мы поговорить сейчас?       – А что мы, по-твоему, делаем?       – Это приватный разговор. Я зайду к вам?       – Ну, нет. Это я к тебе зайду.       – Не утруждайтесь…       – Я поговорю с тобой только в твоей комнате. Считай это платой за разговор.       Со слов Нанабы, Моблит, кроме той ночи, когда все они обсуждали призраков в коридоре, никогда никого не звал и не впускал в свою комнату. Даже хозяева понятия не имели, что там творится, но часто шутили, что этот тихий парень, живущий затворником, точно занимается в спальне чем-то непотребным. Леви мысленно готовился к любым потрясениям, пока слушал, как Моблит возится сначала с какими-то досками, затем с внутренним замком.       Наконец Леви вошёл, но загадок меньше не стало. Комната Моблита по размерам была идентична его собственной, стены в ней украшали точно такие же обои, и даже покрывала на кроватях лежали одинаковые, но свободного пространства в ней почти не оставалось: всё оно было заставлено холстами, повёрнутыми к зрителю изнанкой. На столе лежали стопки акварельной бумаги, а стену над столом закрывала наспех стянутая с кровати простыня.       Моблит предложил Леви стул, и мужчина сел.       – Я верно понимаю, что на всех этих картинах Ханджи Зоэ? – спросил он.       Моблит кивнул, помотал головой и сцепил руки в замок.       – Может, хоть одну покажешь? Раз уж я здесь.       – Там не на что смотреть, – замялся молодой человек. – Я ведь не художник, просто люблю рисовать.       – Любишь рисовать один объект?       – Вовсе нет. Я ещё кур рисую, и другое, разное…       Чтобы подтвердить отсутствие помешательства, Моблит схватил со стола лист и протянул Леви. На бумаге, действительно, были наброски птиц.       – Когда я был ребёнком, отец миссис Смит держал много животных, но после его смерти мистер Смит всех продал. Сказал, что нет смысла держать рабочих ради большого хозяйства, когда всё проще и дешевле купить на фермерском рынке. Я только уговорил его оставить куриц.       – Любишь чистить курятник?       – В детстве Ханджи любила наблюдать за курицами. Мы много времени с ней проводили на крыше курятника тогда и потом, пока она не стала студенткой. Это приятное воспоминание.       – Снова всё сводится к твоей музе, – усмехнулся Леви и, вопреки молчаливому протесту Моблита, всё-таки взял в руки холст, до которого смог дотянуться.       Леви довольно долго рассматривал портрет, наклоняя голову то на один бок, то на другой, а затем сделал вывод:       – Ты здорово рисуешь, Моблит. Я вижу все черты Ханджи, как они есть, и не могу понять, почему она такая красотка на твоей картине. Что ты добавил? Любовь? – Леви улыбнулся, но уже без намёка на усмешку и вернул картину на место. – Только не говори, что поболтать со мной ты тоже хотел о ней.       – Вообще-то, да, – Моблит засуетился, не зная, куда сесть, так как стул в комнате был только один, а кровать он разворошил, пока вытаскивал простыню. В конце концов, он просто сел на пол. – Леви, у меня к тебе мужской разговор.       «Только не это», – подумал Леви, ещё не отошедший от женского разговора, и тяжело вздохнул.       – То есть теперь ты признаёшь меня мужчиной?       – Да, но, когда мы покинем эту комнату, всё будет по-прежнему, потому что иначе я могу случайно тебя выдать.       – Хорошо. Какой у тебя вопрос?       Моблит прочистил горло и снова начал переминать пальцы в замке.       – Вчера мы с Ханджи поцеловались, – начал он предательски подскочившим голосом.       – Трудно было не заметить.       – Честно говоря, я не надеялся, что в моей жизни будет такое чудо и никак не готовился. Знаешь, некоторые учатся на помидорах или на своей ладони… Я никак не готовился, поэтому думал, что облажался, но ей, кажется, всё понравилось, и потом, когда все расходились спать, она пригласила меня в свою комнату.       – Прости, что перебиваю! Я вижу, как ты волнуешься, но, умоляю, без подробностей.       – Мне нечего рассказывать с подробностями, ведь я не пошёл.       – Здравое решение. Она извращенка, и славному парню вроде тебя лучше держаться подальше от таких.       – Я знаю, ведь на курятнике мы о многом говорили. Меня не пугают её идеи, ведь всё это очень интересно.       – А по тебе и не скажешь…       – Да, на некоторых картинах есть сюжеты, которые она просила меня нарисовать.       – Получается, мне повезло вытянуть портрет.       – Повезло… Леви, я не смог пойти к ней в комнату, потому что переволновался. Тебя, наверняка, не удивит тот факт, что опыта с настоящей женщиной у меня не было, и я чертовски боюсь облажаться.       Леви нахмурился.       – Пока это звучит так, будто ты хочешь набраться опыта со мной.       Лицо Моблита вспыхнуло, как красный огонёк светофора.       – Нет! Как можно такое подумать? Ещё и Ханджи назвал извращенкой… Я просто хотел получить пару советов, ведь больше мне спросить не у кого.       – Тогда ты не по адресу. У меня тоже не было опыта с настоящими женщинами.       Моблит тяжело вздохнул.       – Я поздний ребёнок, и отец не успел со мной поговорить об этом.       – Не переживай, мало с кем родители откровенно говорили об этом. Обычно все всё узнают от друзей или из случайно подвернувшейся кассеты с порно; фантазируют, додумывают, разочаровываются, когда получают настоящий опыт, но со временем как-то начинают во всём этом ориентироваться. Я правильно понимаю, что с друзьями у тебя туго?       Моблит выглядел настолько взволнованным, что у Леви возникло абсолютно искренне желание его успокоить, хоть он и понимал, что за советами лучше обращаться не к нему. Помолчав немного и собрав в какой-то бесформенный комок весь накопленный опыт, он добавил:       – Что бы там ни случилось, Ханджи не станет насмехаться над тобой. Возможно, она посмеётся, но без зла. Думаю, она самый открытый человек из всех, кого я встречал, и ты сам это прекрасно знаешь. Поговори с ней прямо, расскажи о своих переживаниях, она выльет на тебя ушат своих, и вместе вы как-нибудь найдёте… способ стыковки. Честное слово, у женщин там хрен что найдешь, любой может запутаться.       На удивление, напутствие Леви заметно ободрило Моблита. Молодой человек выглядел так, словно получил великое откровение, о котором догадывался, но никак не мог подтвердить догадку.       – А теперь извини, но ты отвлёк меня от утреннего ритуала, – сказал Леви и, осторожно, стараясь не увидеть случайно лицевую сторону, отодвинул от подоконника холст и занял его место.       – Ты много куришь, – выйдя из блаженного оцепенения, заметил Моблит.       – Ага, – зажав сигарету в зубах и безрезультатно щёлкая зажигалкой, ответил Леви. – Фарлан, кстати, говорит, что это подсознательное желание сосать член. Надо бы сказать старшему Смиту, чего он недодаёт своей Марго.       – Не хочу об этом думать. Я читал, что это очень вредно для здоровья. Не пробовал бросить?       – Пробовал, но сорвался.       Леви не стал уточнять, что сорвался он от безделья, которым мучился во время тюремного срока.       Наконец-то зажигалка сработала.       – Давно ты куришь?       – С четырнадцати лет.       – Хотел влиться в компанию крутых старшеклассников? – шутливым тоном спросил Моблит.       – Ага, – ответил Леви и отвернулся к окну, второй раз за утро провалившись в воспоминания. Унылый вид на чёрный двор особняка с редкими островками серого снега сменился перед внутренним взором Леви другим унылым двором.               Первая сигарета тоже случилась зимой. Снега было больше, и он мокро чавкал под подошвами кед, когда Леви быстрым шагом пересекал двор детского дома. Он торопился из учебного корпуса в жилой. Бежать не мог, потому что это кто-нибудь непременно увидел бы из окон и решил бы, что случилась какая-то беда. Было пасмурно и темно, как в сумерках, хотя часы над главным входом показывали два после полудня. Леви был легко одет. По привычке он не стал надевать куртку, чтобы преодолеть несчастные пятьдесят метров до аудиторий дополнительных занятий, но сейчас, возвращаясь, он дрожал от холода, мышцы его задеревенели, как при судорогах.       Наконец, Леви перескочил две ступени и оказался внутри жилого корпуса, двухэтажного здания из красного кирпича, внутри которого находились мальчишеские спальни – прямые ряды одинаковых дверей вдоль тёмных коридоров, заканчивавшихся узким окном. На первом этаже жили те, кого обитатели второго этажа называли мелюзгой.       Леви поздоровался с дежурным воспитателем, сидевшим за столом у входа. Простое «здравствуйте» показалось каким-то неправильным, и только на лестнице Леви вспомнил, что уже здоровался с ним, когда совсем недавно выходил на улицу.       Можно, конечно, было пойти в общие туалеты первого этажа, это было бы быстрее, но так не принято. Мелочь, но мог заметить кто-то из сверстников, и на ближайшую неделю все разговоры были бы о том, как Леви чуть не обосрался и как ему пришлось бежать на детский горшок. Поэтому, поборов очередной приступ тошноты, Леви пошёл во взрослые туалеты.       К счастью, в кабинках никого не было. Леви заскочил в среднюю, ту, дверь которой, в отличие от остальных, ещё закрывалась на щеколду, и опустился на корточки. Он сидел так несколько минут, ожидая, когда его, наконец, вырвет, но ничего не происходило. От унитаза поднимался крепкий запах хлорки: в приюте серьезно следили за санитарией. Ноги затекли, и Леви сполз на кафельный пол, прислонившись к перегородке спиной. На противоположной стенке кто-то фломастером нарисовал голую женщину с раздвинутыми ногами. Уборщица пыталась ее смыть, но синеватый контур всё равно был ясно виден на сером фоне. Леви закрыл глаза. Ему до сих пор было холодно, потряхивало.       Леви так и не стошнило. Поняв, что ничего из этого не выйдет, он вышел из кабинки, выдавил на палец немного зубной пасты из дозатора и три раза прополоскал с ней рот. Противный привкус не уходил. Тогда Леви решил, что запах остался в носу и попытался промыть его с мылом. Всё напрасно.       Он натёр мылом руки и лицо, ещё раз прополоскал рот, снова вымыл руки. Процедура повторилась, но запах не уходил, а рвота никак не шла наружу. Леви вспомнил, что из-за выговора ничего не съел за обедом, а на завтраках у него не бывало аппетита, и блевать ему было просто нечем. Возможно, стоило помыться полностью. Леви взглянул на себя в зеркало. Ему показалось, что в таком виде нельзя было никому попадаться на глаза. От долгих попыток очистить рот, губы распухли, подбородок покраснел, вода с него стекала на ворот футболки; слезились глаза. Вид был плох, но таким его застал вошедший в туалеты Фарлан:       – Вот ты где, братишка, – сказал он бодро и будто не заметил во внешности друга ничего странного. – Пойдёшь на улицу? У нас там снежное побоище.       Леви уставился на Фарлана так, словно тот вдруг заговорил на другом языке.       – Снежное побоище? – переспросил он. Слова опять звучали странно, рот будто онемел.       Друг кивнул.       – А ты чего такой опухший? Спал что ли где-то? Ночью спать надо, а то опять нагоняй получишь.       Леви взглянул на себя ещё раз. Возможно, он выглядел не так плохо, как ему казалось из-за внутреннего состояния.       – Ты идёшь? Дуй за курткой, а я пока поссу.               Леви вышел за Фарланом на передний двор, где толпа мальчишек месила ботинками грязный снег. На переднем дворе было разрешено играть с девочками из соседнего корпуса, и старшие подростки пользовались этим, чтоб невзначай пообжиматься. Фарлан тут же бросился в самую гущу, там его уже ждала девочка из младшей группы, которая увязалась за ними в прошлом месяце и всё называла их братьями. Леви остался стоять у стены. Он дурно чувствовал себя, сонм юных голосов доносилось будто из другого мира.       На фоне общего мельтешения его внимание привлекла группа старших подростков, почти выпускников, отделившаяся от игроков и направившаяся к мусорным бакам. Леви знал, зачем они идут туда. Бросив взгляд на Фарлана и убедившись, что тот уже слишком увлечён лепкой снежных снарядов, парень направился за старшими.               – О, Аккерман, ты тоже что ли закурил? – с усмешкой спросил один из парней, когда Леви зашёл за угол.       – Дадите сигарету? – спросил он.       – Тебе дашь, а ты надзирателю спалишься.       – Дай ему, – вступилась единственная в группе девушка. – Видишь, он хмурый какой-то. Наверное, день поганый.       – Я на работу хожу, чтоб сигареты покупать, а ты говоришь, чтоб я бесплатно всяким страдальцам раздавал. Тебе жалко – ты и отдавай.       – Я заплачу, – сказал Леви и достал из кармана мятую купюру.       – Откуда деньги?       – Подхалтурил.       Парень протянул Леви открытую пачку.       – Можешь взять три. Сдачи у меня нет.       Курс был невыгодный, но Леви не стал торговаться. Он понятия не имел, что ему делать с несчастной купюрой и отдал её почти с облегчением.       – Курил раньше? – спросила девушка.       Леви отрицательно мотнул головой, сделал первую затяжку и ожидаемо закашлялся. Старшие парни посмеялись, но без злорадства. Вторая затяжка пошла легче. К концу сигареты Леви наконец-то почувствовал, что мерзкий привкус во рту исчез.       Вместе с ним исчезла засевшая в голове картинка кабинета с полосатыми обоями, освещённая единственным торшером, где сидел, скрытый тенью, спортивный тренер.                – Мне про тебя всё рассказали. Ты ведь такой же, как твоя мать, – сказал он. – С тебя не убудет, ещё и денег заработаешь.               Тогда Леви не нужны были деньги, но почему-то, будто под властью страшного заклятья, он сделал всё, о чём его просили, и пришёл, когда его позвали в следующий раз. Полученную оплату он тратил только на сигареты и конфеты для Изабель. На большее, в общем-то, не хватало.               – Точно, – кивнул Леви после продолжительного молчания, и Моблит, уже занятый копошением в ящике письменного стола, поднял на него голову. – Я начал курить, чтобы старшие приняли меня за крутого.               Спустившись на кухню, Леви, к своему неудовольствию, помимо Нанабы, встретил там Найла, беззаботно попивавшего кофе.       – Ты разве не уехал? – спросил Леви.       – Перебрал вчера немного, – ответил Найл. – Не пристало полицейскому разъезжать по городу под градусом, а у вас тут полно места.       – И долго гостить собираешься?       Найл усмехнулся и взглянул на наручные часы.       – Не волнуйся, красотка, уже уезжаю. Служба зовёт.       – Разумеется. Стул сам себя не протрёт.       Найл не отреагировал на замечание и вдруг сменил тему:       – А что там, у Смита проблемки с невестой?       – Всё у них отлично, не раскатывай губу. Мэри слушала тебя из вежливости.       – Само собой, – довольная улыбка не сходила с лица Найла, и Леви всё сильнее хотелось ударить снизу по кофейной чашке, чтоб её содержимое выплеснулось на полицейского. – Мы вчера с ней до трёх ночи беседовали, пока её пес выть не начал. Пришлось выгнать его из спальни. Да, Леви, мы беседовали в её комнате.       – Да хоть забеседуйтесь. Мне-то что?       Прошлым вечером Леви спускался, чтобы навести порядок в гостиной после ужина, и знал, что Эрвин ушёл спать раньше всех. «Точно расстроился из-за этих двоих с их беседами, – подумал Леви. – Надо было гнать нахер Найла с его байками, всё равно он половину украл из сериала «Закон и порядок».       Найл, между тем, допил кофе, ещё раз взглянул на часы, встал и накинул рабочую куртку, висевшую до этого на спинке стула.       – Пора, пора, – пропел он. – Передавайте привет Мэри.       – Сваливай уже, – буркнул Леви, но его грубый тон никак не мог повлиять на приподнятое настроение Найла.               – Зря ты с ним так, – сказала Нанаба, когда полицейский ушёл. – Он вроде забавный.       – Этот хер с моржовыми усами мне знаком пять лет, и ни одно приятное воспоминание с ним не связано. К тому же, Ханджи сказала, что они с Эрвином всю жизнь не ладят из-за дам. Что если он не просто так хвост перед Мэри распушил? Я, конечно, не сомневаюсь в её благоразумии, но он ведь явно делал это, чтобы Эрвину насолить!       – Майк рассказывал об этом. Не думаю, что детские споры ещё что-то для них значат. Всё давно прошло.       Нанаба поставила на стол две кофейные чашки и села.       – Ох, Леви, это невыносимо. Ради тебя я терплю адские муки! Майк вчера весь вечер пытался меня поцеловать, а я не могла позволить… Хотя вчера все перецеловались. Знаешь ли, обидно!       – Так целуйтесь, – пожал плечами Леви. – В чём проблема-то?       – Проблема в том, что я себя знаю – от поцелуев сразу таю в лужу. Особенно, сейчас, когда я давно одна из-за этой работы. Иногда так хочется хоть капельку мужского тепла, что даже Моблит кажется неплохим вариантом. К тому же, Майка я тоже знаю. Он сразу начнёт распускать руки и точно нащупает что-нибудь. Ох, как представлю…       – Нани, держись, – сказал Леви и ободряюще сжал плечо девушки, готовой растечься по столу.       Сам Леви держался бодро, хотя в голове его творился полнейший бедлам. Он уже не вспоминал о призраке, ещё перед сном решив, что тот ему привиделся от употребления ликёра, ведь мужчина давно не пил и потерял форму. За ликёр стоило отдельно спросить Мэри. Вероятно, в чае он оказался не по ошибке, а в рамках плана по устройству личной жизни горничной. Между тем, в личной жизни горничной случилась настоящая оттепель, по сравнению со всем, что творилось последние полтора года. Мимолётный поцелуй, по прошествии часов, казался всё весомее и обрастал деталями, которых возможно не было. Хоть губы их едва коснулись, Леви помнил или верил, что помнил, их мягкость и тепло, дуновение дыхания, аромат чужого геля после бриться, трепет от лёгкого контакта кончиков носов, чуть сжавшиеся пальцы на талии, жар широкой ладони, блеск голубых глаз под светлыми ресницами, тонкую морщинку на переносице, упавшую прядь пшеничных волос. А затем, уходя вглубь памяти, к утру минувшего дня, Леви видел перед собой спину спавшего на животе Эрвина, бледную на изумрудном покрывале. Мужчина размеренно дышал, и его могучая грудная клетка вздымалась и опускалась, приводя в едва заметное движение крепкие плечи. Всё тело Эрвина казалось на удивление собранным, пропорциональным, притягательным, но свободным от излишеств. Леви не было необходимости долго любоваться его спиной, ведь он ясно запомнил каждую деталь, когда лишь мельком, за один миг, увидел обнаженного Эрвина на фоне дверного проёма ванной, того самого Эрвина, что пару дней назад держал его за руку, ведя по тёмным коридорам особняка.       – Леви, – позвала Нанаба, помахав перед его лицом. – Ты чего посуду мне грызёшь? Уснул что ли?       Леви опустил взгляд и понял, что действительно закусил зубами край кофейной чашки.       – Носом клюёшь, хотя рано вчера лёг.       Лёг Леви рано, но поздно уснул, прокручивая в голове последние дни со всеми их маленькими радостями.       В коридоре послышался быстрый стук каблучков, и Нанаба с Леви мигом смахнули с себя расслабленно-романтический флёр, вернувшись к ролям. В кухню вошла Мэри, принеся с собой собственный романтический флёр. Хотя, если верить рассказам Найла, девушка тоже почти не спала, выглядела она свежо и будто светилась изнутри.       – А офицер Доук уже ушёл? – спросила она с улыбкой.       – Ушёл, – кивнул Леви.       – Как жаль… Мы не успели попрощаться. Эх, что поделать? Служба. У полицейских нет времени на пустую болтовню.       «Но вчера-то он весь вечер болтал», – подумал Леви.       – Нани, не сделаете ли кофейку? Есть совсем не хочется, а вот кофе я бы выпила. Могу я посидеть с вами?       Не дожидаясь ответа, Мэри села на стул, недавно занятый Найлом.       – Всё-таки опасная у него работа, да, Леви? – спросила девушка, и по лицу её было видно, что иных ответов, кроме положительного, она не примет.       – Да уж.       – Очень мужественная. В нём прям чувствуется тестостерон! И усы красивые.       Леви прищурился, чтобы убедиться, что Мэри не разыгрывает спектакль и говорит без иронии. Совсем недавно он так же пытался понять, чем Ханджи с портрета Моблита отличается от той, что каждый день видит Леви. Наверное, если бы Мэри умела рисовать и нарисовала бы Найла, от оригинала осталось бы ещё меньше. «Красивые усы», – не веря своим ушам, повторил мысленно Леви.       – Напрасно вы его отвергли, – вздохнула Мэри то ли с грустью, то ли с облегчением. – Это же детская мечта любой девочки – выйти замуж за полицейского.       Леви бросил взгляд на Нанабу, и та помотала головой, как бы говоря, что не мечтала ни о чём таком.       – Леви, кем вы видели в детстве своего будущего мужа? – рука Мэри легла на плечо мужчины.       – Я хотела выйти замуж за Клинта Иствуда, – ответил Леви почти искренне. Разумеется, замуж за него он никогда не собирался, но с некоторой натяжкой тот невинный интерес можно было назвать первыми ростками влюблённости.       Нанаба подала Мэри кофе, и некоторое время девушка пила его молча, купаясь в собственных грёзах: то на её лице вспыхивала счастливая улыбка, то печальная туча застилала большие голубые глаза.       «Ох, как мне это не нравится», – подумал Леви, и его пальцы сами собой пустились в нервный перестук по столешнице.       – А чем сейчас занят мистер Смит? – спросил он.               Не из личного интереса, а чтобы вернуть мысли Мэри к нужному мужчине.               – Мистер Смит? – переспросила Мэри. – Ах, Эрвин… Я не знаю. Время раннее, хотя и спать вчера он ушёл рано. Я не знаю, Леви. Вам что-то срочно от него нужно?       – Нет, ничего. Просто он показался мне вчера нездоровым. Всё ли с ним в порядке?       – Нездоровым? Тогда его лучше не беспокоить. Пусть выспится.       – Может, стоит пойти и спросить?       – Пожалуй, вы правы. Проверьте его, пожалуйста.       Мэри отвечала на вопросы, не меняясь в лице, будто даже не вникала в их суть, и Леви понял, что ситуация страшнее, чем ему казалось. «Чёртов Доук притащился в нужный момент, – подумал он. – Эти двое и без него только ждут знака свыше, чтоб всё похерить».       – Леви, вы смотрели «Титаник»? – спросила вдруг Мэри, мечтательно глядя в окно.       – Кто же не смотрел?       – Красивая история.       Мужчина ожидал, что Мэри скажет что-нибудь ещё и заранее поморщился, предполагая выстроенную девушкой параллель, но та промолчала, только глубоко вздохнула. Наверняка, в этот момент она танцевала на нижней палубе роскошного корабля с обречённым и влюблённым в неё Найлом Доуком, в то время как коварный Эрвин курил сигары в компании напыщенных джентльменов и напрасно надеялся на скорую свадьбу.               На самом деле, Эрвин в это время ещё находился в постели, и компанию ему составлял Майк Закариас, самый ненапыщенный из всех джентльменов. В спальне было темно из-за закрытых штор. Эрвин, хоть и разрешил другу зайти, свет включить не дал, сославшись на острую головную боль.       – Зря ты здесь торчишь, – сказал он. – Компаньон из меня сейчас никакой.       – Поэтому я и здесь, – ответил Майк и перебрался с кресла на кровать. – Я ещё в Лондоне понял, что ты конкретно захандрил. Нельзя таких оставлять без присмотра.       – За мной присмотрела бы Мэри.       – И где она? Прости, друг, но я который день за вами наблюдаю и ничего не понимаю. Вы ведь были отличной парой. Что случилось? Вы поругались, пока сюда ехали?       Эрвин вздохнул и про себя решил, что стоит всё-таки дать Майку немного откровенности. К тому же, ему действительно хотелось посоветоваться с кем-то.       – Это сложно назвать руганью. Мы обсуждали свадьбу. Они с матерью выбрали собор для венчания и загородный клуб для торжества, а я выдал, что нет смысла катать всех гостей на такие расстояния и лучше позвать священника на выезд. Наверное, я сказал это каким-то насмешливым тоном, потому что Мэри сильно расстроилась.       – Думаю, она всегда представляла, что будет венчаться в соборе. Моя кузина ещё лет в семь знала, какую хочет свадьбу.       – Похоже, что так. Я быстро согласился на собор, но меня обвинили в безразличии ко всему празднику.       – Есть основания. Ты ведь уезжаешь в другую страну на период подготовки.       – Потому что мне, действительно, безразлично.       Мужчины посмотрели друг на друга.       – Беда, – протянул Майк.       – Беда, – подтвердил Эрвин.       – Что думаешь делать?       – Думаю, нужно отменить все к чёртовой матери. Сегодня же поговорю с Мэри.       – Кстати, о матерях. Твоя будет в восторге от этой идеи. Может, отложишь разговор до следующего года? Если ты явишься к Зоэ без пары, точно станешь звездой всех сплетен.       – Во-первых, как-то подло прикрываться Мэри от сплетен, которые меня не сильно беспокоят. Во-вторых, мне нужно вылететь из Лондона четвёртого января. Если не разобраться сейчас, потом можно просто не успеть. Родители, как могли, разогнали свадебный локомотив. Если объявлю об отмене перед самым вылетом, они решат, что у меня нервный срыв и всё равно организуют свадьбу к моему возвращению.       Майк задумчиво покрутил ус.       – А у тебя точно нет нервного срыва? – спросил он, разложив в голове какие-то мысли. – Ты ведь один раз уже исчезал куда-то после ссоры с Мэри, и про тебя почти год никто не слышал.       – Это другое, – заверил Эрвин.       – Хорошо, – кивнул Майк, будто поставил галочку в анкете пациента. – С горничной это тоже не связано?       – Между мной и Леви ничего нет.       – Здесь я тебе, конечно, не верю, но допускаю, что физической измены не было. Слушай, а может, всё-таки сходить налево? Тебя отпустит, и мозги кипеть перестанут.       Эрвин ответил красноречивым взглядом, холодный блеск которого был виден даже в темноте.       – В любом случае, тебе проще, – вздохнул Майк. – Я рассказал матери о Нани, а она разыграла сердечный приступ по телефону. Я, конечно, знаю, что это её манипуляции, но всегда стыдно, что ей приходится изображать такое из-за меня. Леви хотя бы девушка.       Эрвин хмыкнул.       – Майк, ты зачем-то пытаешься сгрести в одну кучу две проблемы. Не буду отрицать, что Леви симпатична мне чуть больше, чем следовало бы, но моя симпатия к ней не усугубляет кризис с Мэри. Этот конфликт прекрасно существует без внешних стимулов. Поэтому нам необходимо поговорить как можно скорее, а Леви… Думаю, мать не станет звать её в следующий мой приезд. Она очень редко нанимает одну горничную дважды, а оставшуюся неделю я как-нибудь переживу.       – Но знакомы вы тоже всего неделю.       – Ты, как в школе, Майк. Хочешь прогулять урок, но боишься в одиночку получать наказание. Я не буду добиваться внимания замужней женщины, чтобы за компанию расстраивать наших матерей.       – Раскусил меня.       – Не первый год знакомы. Майк, на правах старого друга, принеси мне стакан воды, чтобы запить таблетку. От твоих разговоров голова болит ещё сильнее.       Майк заверил, что никто в мире не принесёт ему стакан воды быстрее, что он всё устроит в лучшем виде, и вообще, Эрвину даже в старости не придётся переживать за стакан воды, ведь Майк принесёт его, даже если будет передвигаться при помощи ходунков.       Через пять минут выяснилось, что у Майка своё представление о лучшем виде, и, предварительно постучав, в комнату с подносом в руках вошла Леви.       Эрвин, пролежавший пластом всё утро, быстро сбросил с лица налёт недуга и сел, прислонившись спиной к изголовью кровати. В темноте не было смысла делать бодрый вид, но мужчина попытался.       – Мистер Закариас просил принести, – сказала горничная, проходя к прикроватной тумбе, чтобы оставить поднос. – Что-нибудь ещё нужно?       Её взгляд почти всегда выражал нечто вроде усталого смирения с несовершенством мира. Иногда она удивлялась, и глаза её распахивались, впуская в себя свет, но чаще они находились в тени полуопущенных ресниц. После всего, что Эрвин узнал во время чайной церемонии, способность Леви до сих пор испытывать удивление вызывала в нём всплески радости с привкусом горечи.       Ещё сильнее его волновал её смех. Не ухмылки и насмешливое цоканье языком, а именно смех, который он впервые услышал позапрошлой ночью, когда рассказывал обо всём, что происходило в трейлере Йегеров. Леви смеялась так открыто и заразительно, что Эрвин сам не заметил, как начал откровенно привирать в деталях, только бы слышать её смех подольше.       Сейчас Леви стояла посреди комнаты, сцепив руки перед собой, но сохранив уверенную осанку; в темноте её фартук казался ослепительно белоснежным. Она молчала, ждала указаний, и смотрела на Эрвина всё тем расслабленным усталым взглядом.               Мне нужно, чтобы ты осталась здесь.               Мысль пронеслась в голове Эрвина, но зачем именно Леви необходимо остаться, он не знал. Достойных предлогов не было, а недостойные Эрвин не мог себе позволить. Достаточно того, что вчера, когда шутка с несчастной веткой омелы затянулась до неприличия, он не поцеловал Леви в щёку, как хотел изначально, когда Нани только обратил внимание на примету, а потянулся к её губам, как подхваченный течением бумажный кораблик.       – Нет, больше ничего не нужно, – сказал Эрвин.       Леви кивнула и вышла, не задержавшись даже для какой-нибудь колкой шутки, которые она любила бросать мимоходом. Она вышла, а больная голова Эрвина всё повторяла и повторяла образ горничной, стоявшей перед кроватью, разворачивавшейся и уходившей. Видение прокрутилось перед мысленном взором Эрвина бессчётное количество раз прежде, чем раствориться как мираж. Мужчина сполз на подушку, громко вздохнул и накрыл ладонями лицо.       Разумеется, причина его душевного расстройства была не в Леви. Горничная просто оказалась рядом в нужный момент, когда разум Эрвина был измотан грузом рабочих проблем, семейными склоками, сменой часовых поясов и долгим перелётом, а тот факт, что в этом состоянии он как-то зациклился на ней, объяснялся, с точки зрения самого мужчины, довольно просто.       – Ты окончательно ёбнулся, Эрвин, – сказал он вслух сам себе.               Остаток дня хозяин дома провёл в своей комнате, отказавшись от принесённого Майком обеда, поэтому к ужину обитатели дома разделились на два лагеря: одни предлагали вызвать врача, другие – священника.       – Как думаете, он надолго заболел? – едва не плача, протянула Ханджи. – Нам, как друзьям, необходимо грустить из-за его болезни и соблюдать какой-то траур?       – Он же не помер, – усмехнулся Майк. – Пока. А у тебя были какие-то особые планы на ближайшие два дня?       – Да, были!       – Не побоюсь спросить, какие?       – Лучше побойтесь, – посоветовал Леви, пока ставил через Майка на стол блюдо с сыром.       – Мы с Моблитом договорились завтра вечером заняться сексом, – будничным тоном ответила Ханджи, нарезая шницель.       – О! – ободрился Майк. – Ты тоже решилась на мезальянс?       – Что? Нет, вовсе нет. У меня очень дорогие увлечения, которые никогда не окупятся, и Моблит это не потянет, но, если нам завтра всё понравится, он согласен быть моим любовником.       – Ты хочешь завести любовника раньше мужа?       – Возможно, мужа я никогда не заведу, ведь к нему у меня высокие требования, а у папы – ещё выше. Насчёт любовников папа указаний не давал. Ну, что думаете, стоит из-за болезни Эрвина переносить мероприятие?       – Ты так говоришь, будто мы все будем в этом участвовать, – усмехнулся Майк и взглянул на Мэри, ища поддержки, но девушка опять витала в облаках, размазывая вилкой соус по тарелке.       – Нет, к такому я пока не готова, – рассмеялась Ханджи. – К тому же, вы с Эрвином мне как братья. Мы тихонько сделаем свои дела, а потом, если всё пройдет хорошо, устроим праздничный завтрак. Если послезавтра утром вы получите стандартную яичницу, знайте, что Моблит облажался.               Вопреки прогнозам, Эрвин всё-таки появился к концу ужина и выглядел вполне здоровым, с чем друзья его сразу поздравили.       – Симулянт, – вынес приговор Майк. – Просто хотел, чтоб никто весь день не мешал тебе работать.       – Даже я оставила все свои университетские дела на эти дни, – добавила Ханджи. – Мог бы тоже бросить всё и проводить с нами побольше времени. Мы ведь уедем послезавтра.       – Уже послезавтра? – Эрвин будто очнулся.       – Да, это ведь в моём доме будет вечеринка. Нужно помочь матери с подготовкой. Майк пообещал, что подбросит меня и останется у нас ночевать. Мэри, ты не хочешь поехать с нами? Боюсь, что ты за одну ночь помрёшь тут со скуки вдвоём со своим женихом.       Мэри встрепенулась.       – А какое сегодня число?       – Двадцать восьмое декабря.       – Уже? Я что-то потеряла счёт дням. В этом доме времени будто не существует. Прости, Ханджи, но я не поеду с вами.       – Конечно, вам нужно побыть наедине, а мы тут маячим целыми днями…       – Нет, вы совсем не мешаете! Ох, что-то мне нехорошо. Я, пожалуй, прилягу. Не заболеть бы перед праздником.       Ханджи выразила беспокойство по поводу внезапного недомогания Эрвина и Мэри, но те заверили девушку в отсутствии температуры и каких-либо выраженных симптомов, кроме головной боли.       – Я провожу тебя, – сказал Эрвин, поднимаясь из-за стола.       Мэри хотела что-то возразить, но, вопреки промелькнувшему на её лице недовольству, кивнула, и они с Эрвином вместе покинули столовую.       Майк огляделся, чтобы убедиться в отсутствии поблизости прислуги, и перевёл взгляд на Ханджи. Ему смертельно хотелось поделиться с подругой всем, что рассказал ему Эрвин, но он понимал, что Ханджи плоха в сокрытии тайн. В конце концов, мужчина решил промолчать. Он опустил взгляд на свою пустую тарелку, где совсем недавно лежал лучший шницель в его жизни и подумал, что времени мало осталось не только у Ханджи, но и у него. Нани, помимо однозначно влюблённых взглядов и невинных поглаживаний рук, должен был дать ему конкретный ответ, ведь со своей стороны Майк не оставил путей к отступлению. Он даже едва не довёл до истерики мать, которая, выслушав его путанное, но уверенное признание, разрыдалась в трубку.       – Господи! – воскликнула миссис Закариас. – Почему из всех людей на свете мой никчёмный сын выбрал француза?