Тигровая Лилия

Когда Серсее было пять, а её мать была жива, и ещё не так сильно измучена, отец отвёл их в место, где можно было наблюдать за зверьём, не опасаясь нападения. Зоопарк. Некоторые клетки были небольшими, другие — настолько огромными, что Серсея не могла охватить всю площадку своими глазами. Её отец вёл её за руку или носил большую часть их прогулки, но всё равно в какой-то момент отвлёкся, чтобы помочь глубоко беременной жене, когда та наклонилась к мартышкам. Этот момент и использовала любопытная Серсея, чтобы ускользнуть. Не из зоопарка, нет; отец выставил своих людей и за три дня "до" его люди начали территориально заявлять права на зоопарк, не пуская почти никаких мужчин и кого-либо, кто мог бы быть оценён, как «опасный человек». Это место было заполнено женщинами, детьми, пожилыми людьми. Серсея скользнула меж чьих-то ног, увернулась от громоздкой коляски, и устремилась вдаль, ходя с важным, королевским видом меж клеток со зверьём. Губы её кривлялись в любопытстве, улыбке и презрении. Она не понимала, как такие хищники могли быть заперты на утеху публике. Сама Серсея лучше бы умерла, чем позволила запереть себя в клетке и наблюдать ежедневно, как на неё смотрят и тычут пальцами совершенно незнакомые люди. Толпами. Ежедневно. Но мысль эта, как и любая в голове ребёнка, не оставалась надолго у детской головке, и Серсея совершенно вскоре подбежала к огромному вольеру, где содержались львы. Огромное стекло, которое, казалось, достигало небес, возвышалось над Серсеей, но за ним были они: дикие хищники, огромные настолько, что они могли бы, наверное, возвышаться даже над Патриархом. Серсея застыла в восхищении, истинно-детском, которое только могло быть у ребёнка её возраста. — Он такой огромный… — Вздох её граничил с восхищением. Ещё никогда раньше Серсея ничем так не восхищалась, как этими огромными львами. Один из них, самый большой, лениво лежал на камне. Возле него, чуть меньше, был ещё один лев, спрятавшийся в тени, и он то и дело поворачивался с боку на бок. Ещё двое поодаль лениво игрались друг с другом, то нападая, то прикусывая шкуры друг друга. И ещё один лениво махал хвостом, иногда порыкивая, когда «игривые львы» начинали рычать по-настоящему жутко. — Королевская семья, — ответил мужчина в грязной одежде рядом. Серсея бросила на него быстрый взгляд, но львы приковали её внимание обратно. — Самый большой лев — это вожак. У камня его самка, а остальные их дети. В стороне самый старший, а игривые родились вместе. Были и ещё, но у нас недавно хворь прошлась. Троих ещё схоронили, а двое сейчас находятся на лечении. Серсея кивнула. Прислонилась к стеклу своими маленькими ручками, едва не прижалась лицо, и взгляда не отрывая от «Королевской семьи». — Выживает сильнейший. Если умерли — значит слабые. Недостойные. Всем недостойным гореть в Аду. Взрослый рядом подавился улыбкой. — Кто тебе так сказал, милое дитя? «Милое дитя» не понимало, как её слова не соответствовали словам детей её лет. Это не те слова, которые должны знать дети. Не те слова, которые они должны произносить. «Плохие слова». — Мой папа так говорит. — Твоя папа… — сотрудник зоопарка едва сдержал вздох. Голос его был ненамеренно мягким. Такой голос у всех взрослых был, когда они общались с детьми. Ненамеренно мягкий, ласковый. Словно они пытались сказать: «Не бойся меня. Я не опасность для тебя». Отец свой голос делал наоборот строже. А ещё была у него такая аура… его боялись не просто так. — Знаешь, девочка, такие слова не стоит произносить вслух. Умереть ведь может каждый, болезни бывают тяжёлые. Но это же не делает их недостойными жить, верно? Нет никого, кто не был бы не достоин жить. Это дар от Бога. Может, это бы подействовало с другим ребёнком. Но для большинства детей знания, передаваемые от их родителей в какой-то мере были константой. Нерушимыми словами, единственной истинной в мире. — Если умерли, — повторила Серсея, — значит, они не были достойны жить. Папа говорит правду, а вы просто глупый человек, просто не понимаете. Сотрудник молча покачал головой. «Бедный ребёнок и какой жестокий отец», — подумал тогда он. Вскоре он ушёл выполнять свои обязанности и Серсея вскоре узнала какие: тот же самый сотрудник вышел ко льва, в защитном костюме, с сырым мясом и костями, небрежно и слегка издалека кидаясь едой. Он дрожал и боялся, а стоило львам пошевелиться — так и вовсе быстро, не бежа, но близко к этому, кинулся обратно за безопасную дверь. И Серсее тогда пришла в голову мысль: «Я хочу их потрогать». К тому моменту отец заметил её исчезновение и его люди просматривали камеры, самолично шастали среди «обычного» люда, чтобы найти пропавшую дочь, девочка скользнула в закрытые двери для сотрудников, которые оказались даже не заперты. Она была избалованной маленькой девочкой и очень редко её просьбы подвергались отказам. Мама пыталась её ограничить, поэтому Серсея почти сразу понимала, что идти надо сразу к отцу. Он почти никогда ей не запрещал, в отличии от её сестёр, но требовал одного: она должна обосновать, зачем ей это пригодиться. Серсея заимела лошадь, но для этого пришлось полностью перестроить её расписание, чтобы вместить уроки верховой езды. Пришлось ускорит обучение, чтобы попасть в город, в новый ресторан, в котором были её любимые пирожные. К одиннадцати годам Серсея спустит с лестницы преподавательницу по танцам и отец, в наказание, сам обязует её найти новую. Она, конечно, найдёт, но это будет в далёком будущем. Но суть была такова: Серсея была ребёнком, который так или иначе, в обход или прямо, но добивался своего. Она была дочерью самого могучего человека и ничто её не страшило. А потому Серсея не долго размышляла, прежде чем войти в вольер, миновав сотрудников, которые были слишком заняты собой, чтобы заметить маленькую девочку пяти лет. Они успокаивали нового сотрудника, поздравляли его с боевым крещением, за оказанную отвагу. Хлопали его по спине и плечам, пока Серсея молча толкнула дверь, отперев большой замок с тяжёлой цепью. Кто вообще пользуется цепями в современном обществе?.. Серсея не задумывалась о себе, считая себя неприкосновенной. Она была уверенна в своей мысли, что уж она-то, дочь своего отца, Благородная с большой буквы, и совершенно никакая напасть ей абсолютно не страшна. Всё подчинялось её отцу. А в дальнейшем — и ей. Не сразу за стеклом люди заметили маленькую девочку, спокойно шагающую ко львам — на встречу к своей смерти. Но стоило одному взгляду посетителя заметить, как он изумлённо воскликнул, толкнув локтём ближайшего своего соседа справа. Тот воскликнул следом. И вскоре вся толпа в безопасности начала перешёптываться, закричала. Кто-то говорил об охране, кто-то о безумии. Одна парочка начала метаться в поиске сотрудников. Иными словами, за вольером воцарился хаос. Кто-то схватил телефон и начал снимать на камеру происходящее. Кто-то с той же целью использовал фотоаппарат. Матери оттянули своих детей подальше, сами не в состоянии смотреть, но и не в состоянии не смотреть, когда самый большой лев открыл свои глаза, подняв тяжёлую, мохнатую голову. Львица у его ног грозно зарычала, и «детишки» на материнский зов ответили своими оскалами. Серсея почти не обращала на них внимания. В её голове было одно: «Хочу!», а взгляд смотрел только на самого главного льва. Она не ребёнок, чтобы подходит ко львятам, которые всё равно были раза в шесть больше её самой. Она не слабая самка, чтобы унижать под мужчиной. Серсея смотрела лишь на вожака, лениво глядящего ей в ответ, и понимала всем своим естеством: вот он, тот, кто ей нужен; тот, кто самый главный; тот, кем она станет, когда отец состариться и умрёт. Самой главной, самой великой, руководящей. Серсея не смотрела на львят и приблизилась к львице, нахмурившись. Она была великолепна и красива, но она была не тем, что она хотела. Львица тяжело дышала, громко принюхивалась к ней, а в конце и вовсе рыкнула. Но не на Серсею — на львят, которые игривы кружили вокруг тройки Вожак-Мать-Серсея. «Хочу» — бился инстинкт в голове у Серсеи. «Хочу», — дышала Серсея, не отводя гордого для пятилетки взгляда. — Хочу! — Вырвалось из её уст и в то же мгновение толпа ахнула и закричала позади неё. Единственными людьми, молчавшими до сего момента, оказались двое: её мать, упавшая в обморок; и её отец, застывший в стороне, смотрящий через стекло на то, как его дочь бесстрашно приближалась к львам. Его глаза, холодные впадины, что-то вспоминали. Казались далёкими и невероятно острыми. Он следил за дочерью подобно хищнику, а в руках его был пистолет. Он выстрелит и никакое стекло не помещает его Пуле и его Воле защитить его дочь. Сотрудники спешно одевали защитные костюмы обратно, хватались за оружие. Убивать львов никто не хотел; смотреть за гибелью маленькой девочки — тоже. Гордый вожак слитым движением, не смотря на большой рост и огромный вес спрыгнул с камня, обойдя в прыжке львицу. Он прыгнул далеко; он прыгнул высоко. Он был могуч и силён, тот лев. А ещё он был так же горд, как и любой правитель прайда. И он допрыгнул до Серсеи, зарычав и закричал во всю мощь, на которую был способен лев. Они были близки, а зубы — ох, эти зубы, оскаленные и неприятно пахнувшие! — оказались прямо у лица Серсеи, едва не задевая кожу на её лице. «Сожрёт» «Умрёт» «О, Мадонна!» Пронеслись вслух и про себя. Серсея моргнула и с большей обидой, яростью в голосе, закричала в ответ, как не кричала до этого никогда: — Не смей рычать на меня! — А затем совершила неистовое: вцепилась своими маленькими пальчиками в шкуру, в шерсть Вожака, и попыталась пододвинуть его пасть так, чтобы он оказался ближе, но скорее пододвинулась сама, чем лев тронулся с места. Маленькую девочку это не смутило, и она сказала что-то ещё. Что-то, что толпа не услышала из-за собственного гомона. «Умрёт…» «Сожрёт….» Вожак, вопреки всем ожиданиям, не сделал ничего: он смотрел на неё своими умными, янтарными глазами, и тихо зарычал. Серсея нахмурилась и вдруг её лицо оказалось в пасть льва. Его язык оказался огромным, шершавым, и совершенно не сухим. Лев, вожак, облизнул её голову, а затем лицо, руки. Ей это даже отчего-то не показалось противным. Он рычал, принюхивался, и только когда его запах отпечатался на девочке, осторожно — не так, как это делают все дикие животные, — прилёг возле неё, прорычав что-то на своём, на львином. Его дети, львята, с интересом закружились вокруг Серсеи, обдавая её кожу своими языка. Невыносимый запах превратил её в одну из своих, из львиных, и каждый лев подошёл к ней, чтобы лизнуть и обнюхать. Вожак лишь нетерпеливо дёргал хвостом, особенно когда вспышки камер раздражали его глаза. Серсея и вовсе прибывала в восторге: она дёргала, в попытках успокоить буйную шерсть льва, тянула, чтобы погладить голову Вожака и протянула распростёртую ладошку к львице, которая её обнюхала, прежде чем возлечь рядом со своим мужем-львом. Серсея довольно тянула шерсть, но когда потянулась к ушам — получила обидных хлопок лапы по рукам. Обидчиво скривилась, но руке больше не тянула. Сказала: — И всё равно ты теперь мой. И казалось ей, словно лев её понимает. Понимает как никто другой, до того казались умными его янтарные глаза. И говорили они насмешливо, но почему-то не обидчиво: «Не я — твой, а ты — моя». Правда, не долго длилось её счастье, и вскоре Серсею забрали от львов, которых усыпили, передали в руки родителей, и вскоре они все поехали домой. Мама на радостях и в ужасе кричала на неё — впервые кричала! — но Серсея была довольна, не собираясь скрывать это довольство на своём лице. Она считала, что сделала всё верно, и была в своём праве. Мама была до того красна, что сначала охрипла в машине, а после и вовсе её наказала. И первая вылетела обратно в дом, явно сдерживаясь, чтобы не ударить непослушную дочь. И тогда Серсея посмотрела на молчавшего до сего момента отца. Её отец, образец подражания, улыбнулся: — Ты похожа на своего деда. — Мой дед? — Говорили, что он тоже добивался своего любыми целями. Его прознали после как Второй Вонгола, моя милая. — Её отец никогда не гладил её по голове, ведь то был признак подчинения, указание на низшую ступень. — У тебя характер деда, моего отца. Вы… похожи. Как-то он тоже выбрал себе зверя, как это сделала сегодня ты. Хотя лев — это угроза неподчинения Вонголе и нынешней Восьмой, а мы не можем себе сейчас это позволить. — Я… его не заберу? — Серсея нахмурилась. Нахохлилась, глядя на отца. — Но он мой! Слова её звучали жадно, непокорно, и отец даже улыбнулся. — Ты сможешь забрать себе хоть всех львов, когда умрёт Десятый, а кольцо Вонголы возьмёт твой будущий брат, Одиннадцатый. Но ты — доказательство. Кровь не водица и она сильна в наших генах. Другая, особенная… Её отец улыбался, и они не выходили из машины, говоря о предательстве нынешней Короны Италии. Это было странно и дико. — Почему брат? Почему не я? Отец снисходительно улыбнулся. — Потому что история любит повторяться. А кровавая Вонгола обожает повторения. — Папа, я не понимаю. — Как появился Второй Вонгола? — Он сверг Первого, забрал власть в свои руки. — Точно по учебнку, вызубрив всё с первого раза. Серсею можно было и не спрашивать; даже будучи в коме, она бы ответила. — Именно. А история, милая, она любит повторяться. Кровь не водица, а твой дед, мой отец, был Вторым. Говорили, что его род погас, когда взошёл Третий, но то ложь; клевета и безопасность для нашей Семьи. История повторится. Будущий Десятый взойдёт и умрёт, не отпраздновав и тридцатилетия, а затем мой сын — твой брат, свергнет старую власть, прольёт кровь и сядет на своё законное место, как сел мой отец, твой дед. Отец замолк и Серсея, слишком ошеломлённая, уставилась на его лицо. Своего деда она не помнила, ведь тот умер до её рождения, и его имени не знала до сего момента. — А я… я могу? — Голос у неё задрожал. Где-то в груди было недостаточно сильное «хочу», чтобы Серсею действительно заинтересовал «Престол». — Нет. Только мужчина. — Поэтому ты так хочешь сына? — Верно. Ты моя умная девочка. Я не сомневаюсь, что ты поддержишь своего будущего брата. Ты станешь самой влиятельной девушкой, будешь в самой влиятельной Семье. Твой нрав — нрав твоего деда. Твоя ярость — его ярость. И лишь одно жаль: ты не мальчик. — Серсея опустила голову, но рука отца подняла её подбородок. Отец приблизился и без капли утешения продолжил. — Хорошо, что ты девочка. Ещё ни одна женщина не радовала меня так, как ты, Серсея. Пускай это продолжиться, хорошо? Ты мой ребёнок, моя кровь и плоть. Ты заслужишь всего и намного большего, а будучи не мужчиной, вскоре весь мир ляжет у твоих ног. Осталось дождаться брата. Глаза отца были лихорадочными; его мечты о мальчике будоражили сознание. — Ты королевское дитя, Серсея. Всё должно быть для тебя и твоего брата. Ты поняла? И, зачарованная, Серсея кивнула. И весь мир будет лежать у её ног.

***

Её, Серсеи, гнев был велик. Её ярость кипела под кожей, и если бы кровь могла, она бы давно уже свернулась, но гневное сердце стучало в груди. Велик был не только гнев, но и раненная, кровоточащая гнилью гордость. Про Серсею говорили многое: например, что она красива; что она умна; что она — единственная радость своего отца. Что она бедная, раз вынуждена терпеть нападки Сансы, хотя всё было в точности наоборот. Её благородная кровь не подлежала сомнению, а её нрав был кротким, как и полагается юным девицам. Серсея умела поддерживать определённый образ на виду, фальшь и ложь были её натурой в «высшем», «благородном» свете. Но она никогда не умела поддерживать эту маску так долго, как это делал её отец, как это делала её мачеха, которая, справедливости ради, редко потому выходила из дому, занятая больше воспитанием и попытками переманить верных людей на сторону новоявленных сыновей. Слишком уж боялась умереть теперь, за ненадобностью, ведь сыновья — это всё, что от неё требовалось. Серсея не умела держать маску долго. Не могла «прикрепить» её к своему лицу, а её «руки» слишком уставали придерживать эту «необходимость». В мыслях Серсея позволяла себе мечтать, что когда-нибудь ей не надо будет держаться за эту необходимость так же, как сейчас. И такой день настанет — она верила словам своего отца. А потому свою ярость и свой гнев она вымещала в своих покоях и на своих слугах, пока была дома, где всё контролировал чуткий отец; ни единый слух не прошёлся, а значит рты закрывались надёжно. Была ещё Санса, слишком чуткая до отца, чтобы предпринять что-то, пока он был жив. Будучи влюблённой до одержимости, Серсея слишком размякла, чтобы скрывать свой характер, но ей этого и не требовалось, пока всё шло идеально; пока не появилась Санса. — Шлюха! — Закричала Серсея в ярости. — Гнида! Шваль! Пусть она умрёт, пусть она умрёт, пусть она умрёт, умрёт, умрётумрётумрёт!… Слова, не достойные «леди», срывались с её пухлых губ, и Серсея тяжело дышала, в ярости отказав себе в кислороде. Она напоминала дикое зверьё, загнанное в угол — а такие кусались пуще всех других животных. На глазах её появились слёзы. Не разочарования и страха, а гнева и презрения. — Проклятая скотина… — раздался всхлип. Очаровательная девушка осела в грязных переулках и ноги её больше не держали. — Она поплатится. Они все поплатятся. Она его околдовала, он не мог так со мной поступить… Сердце, раненное, кровоточило. Ещё никогда оно не было так заполнено в её жизни; ещё никогда Серсея не чувствовала такой боли от предательства, как всю ужасающую неделю. Она возненавидела так люто свою сестру, что даже Боги, существуй они, могли бы устрашиться её гнева, её Ярости. Разочарование гнило в её горле, мешая дышать. Как её Жених мог с ней так поступить? Как они все могли с ней так поступить?! «Счастливая концовка Золушки и Принца». — Пронеслось язвительно в голове. Серсея тяжело задышала. В слабости своей и гневе она разом лишилась всех своих союзников. У неё не было силы, чтобы пугать людей, а бывшая прислуга посмеялась над ней. Серсея чудом избежала смерти, когда бросилась к знакомым людям — они, оголодавшие крысы, — больше её не боялись и с радостью хотели отплатить за свою мучения. Перед «высшими» людьми и появляться было стыдно, а перед Женихом… Серсея нашла его, выследила, как делала это раньше, и встала перед ним такой, какой была, но почему-то ни диалога, ни разговора, ни даже событий того дня в голове вспомнить так и не смогла. Только голова жутко начинала раскалываться, и Серсея почти задыхалась от этой боли. Мысль написать сёстрам пресекалась той же головной болью, а её счета совсем вскоре оказались полностью заблокированы за указанием её, как несовершеннолетний. Мачеха — её новый опекун — позаботилась о себе и своих сыновьях. «Блядская шлюха», — думала Серсея. — «Жалкая женщина, готовая раздвинуть перед каждым ноги». Она умудрилась сохранить некоторые украшения, потому что любила носить несколько с собой и менять пару раз на дню. Серсея любила сверкать и любила выставлять на показ своё богатство ненавязчиво, в мельчайших деталях. Было немного денег наличкой, но то немногое и являлось именно что «немногим». Сама она уже который день бродила в платье и туфлях, неимоверно устала. И лишь злость заставляла её подниматься и двигаться дальше. «Ты умрёшь как крыса, как люди, на которых ты даже не смотрела никогда» — Улыбалось воспоминание о последних слова Сансы в голове у Серсеи. Хотелось снять с неё скальп живьём.

«Ты умрёшь как крыса»

«ты умрёшь»

»…как…»

«КРЫСА»

«КРЫСА»

«КРЫСА»

Дикий, незнакомый голос в её голове плясал. Ей не было куда идти, и много кто был предупреждён на её счёт. Без союзников, без людей, которым она позволила бы протянуть ей руку помощи. Серсея была в опальном положении и умирать отказывалась из-за презрения, из-за пророческих слов старшей бляди-сестры. На третий день своего изгнания Серсея самой себе дала клятву, что не умрёт, что скорее сожжёт весь этот мир, но отомстит, если такова будет Воля предков. — Отец… Серсея выдохнула дым из лёгких. Январь не щадил и в тот год Италия терпела заморозки, не знакомые с ними до сего года. Холодно, голодно. Отец бы возненавидел её в этот момент? Весь этот месяц? Отец ненавидел слабых людей. Ещё больше — слабых женщин, не способных самим защититься. Отец бы… отвернулся от неё? Поздравил бы Сансу? Или… самолично убил бы Серсею, как позор его семени? Серсея слабо улыбнулась. Это было бы очень вероятно. В глазах не мелькал свет, до того темно было в переулке. Она не могла умереть, Серсея отрицала надвигающуюся смерть. Смерть — удел слабых, удел недостойных. Серсея никогда не была недостойна, но… «Почему, дорогой?» Почему он выбрал её? В груди было сжато и то было сердце, о котором Серсея никогда не подозревала. Юным девушкам часто говорят, что первая любовь может разбить сердце. Но никогда это не было настолько прямолинейно и жестоко, как было с Серсеей. Мучения, которые предназначались не ей. Смерть в грязном переулке, где не было ни единой живой души. Жалкий конец жизни — всё это было не для неё. Не для неё… Нужно было быть умнее. Быть хитрее. Быстрее и ловчее, задумчивей. Серсея не вспоминала прошлые счастливые дни; она предпочитала на своём одре проклинать мир, не смерившаяся и неугасимая звезда. А потому, будучи ослабленной неделей скитаний, она не сразу поняла, что снег рядом с ней всё громче хрустит. Не понимала, пока перед ней не оказались дорогие, добротные мужские сапоги. Серсея не могла видеть его лица, словно ей что-то мешало. Но богатую властность, излучаемую человеком, Серсея могла бы почувствовать даже во сне, даже при смерти. А потому нахально вздёрнула головой, гордо смотрела туда, где предполагалось лицо. Она выглядела гордой и непринуждённой, сидя там, насколько это было возможно. Отец действительно воспитал в ней ни что иное, как Королеву; манеры не пропьёшь, а достоинство и заносчивость никуда не денешь. Серсея не унижалась и не собиралась встречать Смерть как равную или будучи ниже. Она была — есть — высшим, что видел этот мир. И даже умерев, своего мнения менять не собиралась. Скайрини меняли мир, а не подстраивались под него. Вот причина их власти, их дьявольской удачи. А Серсея была истинной Скайрини. Мутная фигура мужчины склонило голову, и ей вдруг послышался хриплый, тихий голос того мужчины. По нему она поняла: она его не знает. Не было человека с такими интонациями, с такими словами. Не всё возможно скрыть одним лишь Туманом. — Разве ты не должна жить? — Никто не достоин жить более, чем я. Серсея и мужчина улыбнулись одновременно. Она — нахально, бросая вызов без самого вызова. Он — естественно, словно не ожидал услышать подобное. Или не ожидал услышать иное. — Тогда обещай жить. Если я спасу… — В спасении и помощи не нуждаюсь, это подачки слабых Незнакомец замолк. — А что тогда примешь? — Взаимовыгодную сделку. — Вы не в том состоянии, чтобы торговаться. Я намерен сделать — помочь — бесплатно. — Бесплатно я могу выгрызть твою трахею, самодовольный ты ублюдок. Больше Серсеи не нужно держать фальшивую шкуру, наносить «маску». Её гнев был неизмерим, язык — ядовит. А сама женщина — гнила. Мужчина рассмеялся громко, никого не стесняясь. В его смехе была свобода. — Ублюдок… — повторял он между вздохами смеха. — Ублюдок, ну как же я давно не слышал! И вновь рассмеялся, ненормальный, тронувшийся умом. А затем наклонился, поймав её как невесту в своих руках. Этот человек, мужчина, был невероятно силён и не ощущал и доли дискомфорта. Серсея больше не могла держать глаза открытыми, а дыхание её становилось всё более неровным. Грудь вздымалась медленно, но ярость — о, милая её ярость! — она бурлила и требовала выход, сжигая изнутри. И пусть она была слаба, это не означало, что она не могла больше ответить. Просто… предпочитала не делать этого. И в своём забвении утихала, слушая равномерное дыхание ублюдка, который быстро нёс её… куда-то. «Разберусь очнувшись», — подумала Серсея, даже не думая о том, что может не очнуться. Она не ощущала холода, точно была сделана из самого первозданного пламени, и до сего момента, как она могла идти, под её босыми ногами снег плавился, как люди плавятся под лавой. — Ты мертва? — Вопросил мужчина, встряхнув её на руках. Осторожно встряхнув. И почудилось в этом голосе капелька беспокойства, мятежности. Серсея не открыла глаза. Едва разлепила губы. — Я не умру, не забрав с собой предателей и лжецов, клятвопреступников. Мужчина кивнул, хотя Серсея этого и не видела, потому как провалилась в безмятежное Ничто, полное Ничем. И не заснула, и не умерла. И оказалась полная Ничего в абсолютном Нигде.