Тигровая Лилия

А знаешь ли ты, сколько слёз влезает в чайную ложку? 127. Я подсчитал, когда находился в депрессии.

Мне стало любопытно и я подумал, что это своего рода художественный проект.

Мне хотелось куда-то двигаться, а не просто плакать. Поэтому я стал плакать в ложку и считать капли. 127.

Обязательно запиши себе на память. 127.

Том Уэйтс

Серсее раньше мало когда снились сны. А даже если и снились, то она о них не помнила, не могла вспомнить, словно что-то всегда ей мешало. Но были странные ощущения, да. Будто она забыла что-то важное, что-то незначительное. Огромное и крохотное одновременно, Серсея никогда не могла отрицать оторванность свою от реальности, когда странным образом отходила от не-снов. Словно она не жива. Словно мертвец в подвенечном платье, оставленная у кровавого алтаря. Она всегда плакала кровавыми, горькими слезами, а из гортани вырывалось что-то вроде утробного рычания. Это был кровавый пир, провалившееся торжество. Серсея ходила призраком в те дни, особенно ненавидя, когда её покой нарушали. Она — не человек. Она оживший мертвец. Находится там, где находиться не должна. Эмоции становились невыносимыми в те дни. Всё напоминало и говорило о фальши. «Мир нереален», — думала Серсея, равнодушно смотря на упавшее тело служанки. Она сбила руки в кровь, её кожа покрывалась волдырями, такими красными, и громко кричала из-за пролитого кипятка. «Почему ты кричишь?» «Зачем?» «Боли не существует». Серсея отходила к третьему дню, и сны-не-сны ей являлись достаточно редко, чтобы заботиться о своём странном поведении. Серсея даже не помнила, как реагировала на подобное мама. Мама… Но сейчас, здесь, в Нигде, она вдруг шагала по темноте и мраку, и медленно вокруг неё рисовались предметы. Неохотно, нежеланно. Сначала это был пол, сверкающий недавно пролитой кровью. Затем стены, подпаленные пламенем. Потолок красиво сверкал скрытыми драгоценностями, мягко освещая дорогу. Но больше всего привлекала фигура в центре, окружённая другими, неясными, мутными, но такими разными. Она была огромной, эта фигура, она была властной. Сила заставляла подчиниться и вдруг вакуум тишины прорвался: Серсея услышала ветер, который был подобен сильнейшей буре; она услышала крики, напоминающие Ад; она услышала смех, который не мог сдержаться; и она услышала Власть. Кто-то может сказать, что это невозможно. Власть не может звучать. То будут глупцы, идиоты, не прозревшие инвалиды, недостойные ходить на этой земле. Серсея позволила себе подойти ближе и каждый шаг ей давался всё легче и легче. Окровавленная тропа вела её к малому войску, настоящим воинам, и кровь под её ногами пела о чём-то забытом, о чём-то великом. Серсея улыбалась, даже если не понимала до конца. Их смех замолк и они смотрели на неё, молча. Серсея остановилась. Кровопролитная битва, жажда. Серсея могла бы прочувствовать всё, если не многое. Один из них вдруг махнул рукой и буря, бьющаяся о стены, стенающая, закричала особенно визгливо. Он протянул ей руку и Серсея не могла не протянуть свою. Там был стул — конечно, там был ещё один стул. Один лишний. Один для неё. И они все села на свои стулья, и почему-то это было так по-родному, так по-своему, настолько близко к любви, что Серсея могла бы задохнуться под своими чувствами. Эти фигура — они вновь говорили. Говорили, но всё, что слышала Серсея, была лишь яростная буря, льющаяся кровь и крики, достойные жертвам Ада. Это единство, это чувство, что она наконец-то там, где и должна была быть всегда; это чувство… Серсея больше не могла сдерживаться. И она улыбалась. И она…. . . . . . …. Серсея открыла глаза и давнее разочарование, утихомирившийся гнев исчезли под её кожей. Серсее казалось, что ей снилось что-то, как-то бывает редко. Снилось, может, что-то важное, что-то особенное. Этот сон-не-сон оставил тёплое чувство в её груди, и было в этом что-то неправильное и правильное одновременно. Серсея слабо моргнула, тихо выдохнула, как только может выдохнуть пятнадцатилетняя девчушка, на которую выпало столько невзгод. Она, кажется, что-то забыла. Что-то, что шепталось в её груди, и тоска — иррациональная, ей совсем не свойственная, — была так сильна, что хотелось рыдать. Вопить от отчаянья. Вместо этого Серсея огляделась. Она не была больше на улицы. Она не умирала от холода, и была почти не голодна. «Хорошо», — подумала она. — «Хорошо». Она разберётся с этим позже. И Серсея вновь заснула, пока в голове её кричала Буря. Фигура, неподвижная и невидимая, стоящая в углу, странно ухмыльнулась, поправило одеяло и растворилась, точно призрак. А может то и был на самом деле призрак, кто знает.

***

«Это трудное, непослушное дитя», — думала старуха, которую иронично звали Паола. Ей было почти семьдесят лет, она выросла, жила и умирала в нищите, заправляла борделем для шестёрок мафии и на удивление всех была живучим червяком. На неё показывали и говорили, что она не стоит потраченного времени, чтобы убить. И — она будет достаточно полезна в своей малости, незначительности. Паола никогда не обижалась на это: кто-то был создан, чтобы стать великим; а кто-то должен довольствоваться малой ролью, незначительной ролью, чтобы другие могли сиять на их фоне. Паола была опытной бывшей проституткой, которая выкупила себя почти к тридцати годам. А к сорока перекупила большую часть малолетних бабочек, чтобы поддерживать их относительную безопасность. Она помнила, как от безысходности прокормить свою семью её отец продал её Мадам за небольшую сумму. Но даже тогда Паола знала, что даже эта ничтожная сумма, которая тогда казалась ей огромной, смогла спасти от голода трёх её младших братьев и четырёх младших сестёр. Паола не сопротивлялась, когда ей пообещали тёплое место, еду — каждый день. За всего лишь небольшие услуги. Тогда ей казалось это нормальным. Свою девственность Паола продала дорого в руках старого, почти пожилого человека. Это оказалось больно, грязно, но потом она пировала как королева, и это оказалось тем, что хотело её измученное тело. Мадам не солгала. Для неё всегда теперь было тёплое место и кусок еды. Может и немного, но всегда больше, чем в отцовском доме. О своей семье Паола старалась не вспоминать. А к десяти годам и вовсе смирилась, принимая мир таким, какой он есть. Мадам была часто права в своих резких, почти жестоких высказываниях. Паола родила троих дочерей, хотя Мадам её отговаривала. Паола настояла на своём и пусть все они в итоге пошли по её ступеням, и оказались мертвы, это дало толчок в её жизни. Именной такой, какой ей, оказалось, и нужен был. Она забирала особенно мелких девчонок, обещая тоже, что и Мадам ей обещала когда-то. Паола была не мудрее, но точно добрее Мадам. Её жестокий голос эхом воспоминания теперь звучал в голове: «Доброта может погубить». Но за все эти годы, за все смерти её «девочек», Паола ещё ни разу не пожалела о своих действиях. Паола никогда не отговаривала девочек от их блудной жизни. Была по-своему жестока, пусть и стара. Её боялись её девочки и уважали, а от шестёрок порой попадало что-то хорошее. Например, в прошлом году самая меньшая часть её девочек умерла от холода. «Но в этом году зима разбушевалась, как никогда», — думала Паола, когда её артрит болезненно воспринимал изменения в погоде. Она была подслеповата к своим годам, но не была слепа. В некоторых девочках она видела своих дочерей, которые галлюцинациями и иллюзиями появлялись в некоторых чертах. Она особенно любила девочек, которые были похожи внешне: тогда Паола могла притвориться, будто они её; она устраивала небольшой фаворитизм, и те, кто был поумнее, этим пользовались. Поглупее её шанс растрачивали и их она отталкивала уже сама. Её девочки были умными. Паола была стара, но нисколько не глупа. Девочка, которая могла бы сойти за одну из её проституток, если бы Паола не знала их всех поимённо, оказалась без чувств на её пороге, и её явно кто-то принёс. И на старости лет жалкое сердце Паолы сжалось, сжалилось, и она затащила девчонку внутрь, растёрла её конечности, укутала в тёплые вещи, какие у неё только были не во вред ей самой, и даже покормила жидкой кашей. Девчонка выглядела до того болезненной и израненной, что Паола думала, что к утру она не доживёт. Ан-нет! Дожила. И спала беспробудным сном, точно принцесса из сказок Диснея. А ещё она была красивой, очень красивой. Точно благородной леди. Будь она уродливее, обычнее, и Паола могла бы сказать, что увидела в ней одну из своих дочерей. Но это была иллюзия, которая могла поддерживаться лишь когда девчонка спала. Красивая, безмятежная. Исключительно во сне. Девочка-Серсея, пятнадцати лет от роду, не была приспособлена к миру от слова совсем. Она была совершенно дикой, яростной и сопротивляющийся. Она думала, что может противостоять миру одна, сама. Может, когда-то так и было. Но явно не сейчас, когда она даже уйти из этого дома не могла, не пострадав. Ей не куда было идти, не к кому обратиться. И Паола эгоистично этим воспользовалась: она была стара и ей хотелось многого, чего ей уже никто не был готов дать. В том числе разговоры, о, разговоры! Серсея была похожа на её дочерей, но словно идеальней внешне. У неё был совершенно другой характер, не такой, как у её девочек, у её послушных крошек. И тень иллюзии вот вроде бы появлялась на лице, а затем распадалась, когда она встречала глаза подростка: это не её девочки, никогда. Может, пока она спит, пока она читает её, Паолы, книги, оставаясь тихой и не притронутой, словно застывшая статуя. Красивая девушка, от которой тяжело оторвать глаз. Паола в первую неделю произнесла речь, на которую обычно не распиналась. То была речь об опасностях, о красивых девушках, о трущобах и изнасилованиях. И было что-то в глазах, когда девчонка вздрогнула, услышав о последнем. Она выглядела так, будто была готова заплакать, но глаза её были сухи, спина пряма, а взгляд… о, этот взгляд! Это был взгляд борьбы, взгляд человека, который не привык сдаваться. Она не была хлёстким деревцем, не была рекой. Она была камнем. Или она — их, или они — её. Вот как всё просто было. Она никогда не жила в нищете, не была способна распределять деньги, словно они появляются из воздуха, была высокомерна и горделива. Считала, что весь мир у её ног. Случившееся, чтобы это не было, сломало бы многих. В глазах Серсеи читался лишь гнев и вызов всему миру. Пока жива — не сломлена. И это было то, что Паола понимала, и может это тоже повлияло на то, как она постепенно решила обучать Серсею столь обыденным вещам, как, например, постирать свои вещи. И чтобы не кричала эта девчонка, как бы высокомерно не смотрела, чтобы не пыталась сделать — это был дом Паолы и она ей подчинялась. Если не хочет на улицу, конечно. Паоле нравился её внутренний огонь, пока он не начинал обжигать. — Усмири себя, — говорила она. — Свой гнев и свою слабость. — Мой гнев — не моя слабость! — Скалилась девочка, показывая белоснежные зубы. Таких зубов почти ни у кого здесь нет. Здесь важна жизнь, а не зубы. Вот ещё одно отличие. — Твоя злость читается в твоих глазах. Ты бросаешь вызов, просто глядя. Либо усмири себя, либо опускай голову вниз и не смей смотреть на собеседника — ты вызываешь злость и желание напасть на себя. Паола знала о чём говорила. Лучше, чем это понимала Серсея. — А теперь прекрати препираться и иди постирай наши вещи. Она почти услышала, как злобно девчушка вздохнула, как злобно она впилась — назло же! — своим взглядом в неё, совершенно не тихо пробормотав: — Старая карга! И пошла тихо, почти бесшумно, выполнять поручения. Они жили вместе почти три месяца и чем больше это случалось, тем больше Паола видела противоречий в её крохотной натуре. Она была так яростна и громка на словах, но так тиха в своей поступи, в своих движениях. Это было тело натренированного человека, но кожа её была бледна — удивительно для Италии, — и благородна. Только недавно начала огрубевать от стирки и других домашних обязанностей. Она не была обученным воином, но она была обученной. Серсея казалась почти крикливой и можно подумать, что её нужно в такие моменты бояться. Но — нет. Паола любила наблюдать, когда девчонка-Серсея действительно становилась зла: она замолкала, переставала двигаться или двигалась так плавно, что это напоминало боевое движение, на восточный танец, но никак не движение простого человека. Пусть и благородного. Паоле не пришлось долго стараться, чтобы выяснить историю девчонки. И пусть та молчала, её детки-проститутки всё принесли ей на блюдце. Слухи быстро расходятся. Слухи быстро просачиваются среди населения и одно спасало Серсею: никто не знал, как она выглядит. Её семья и жених уверились в её смерти и так и объявили всему остальному миру, когда Серсея перестала маячить перед чужими глазами. «Ну и хорошо», — думала старуха. — «Больше шансов на то, что последующий удар девчонки будет для них смертельным». Старуха не обманывалась. Она видела, как в бездушные глаза закрадывались яростные вкрапины, как она выла, точно дракон, бушевала, подобно льву, и металась, подобно крысе. Девчонка была из тех людей, которых, ударив по левой щеке, в отместку отрубали чужую руку минимум. Вопрос был только как и когда, но это Паолу сейчас не волновало. Были другие противоречия. Были странные вещи, которые Паола не могла объяснить. Например, безликая, огромная тёмная тень, которая пряталась и двигалась за девчонкой так, чтобы та этого не видела. Эта тень являлась чаще по ночам и в тёмных углах дома, но не вредила. «Призрак, злой дух». Кто ещё знает, что к этой злой девчонке прицепилось. Паоле было достаточно любопытно, но она не зря дожила до своих пожилых лет. А потому чаще смотрела наискось, никак не реагируя. Не убивает, не насилует и не властвует в её доме — ну и ладно. А девчонка иногда это, кстати, ощущала. Щурилась по сторонам, вздрагивала в ночных кошмарах, которые по утру не помнила. Не знала, что почти небрежно каждую ночь её укутывают заново, потому что в ночных метаниях она раскрывалась, а в комнате было холодно. Не достаточно, чтобы умереть к утру с её ослабшим организмом, но достаточно, чтобы надолго заболеть. Девчонка ещё была достаточно умна, когда не была горделива и высокомерна, когда не была зла, какой она чаще всего и являлась. Одно хорошо: власть Паолы над ней она понимала, а потому, скрепя зубы, работу всё равно выполняла, пусть и делала это настолько неохотно и громко жалуясь, что Паола могла кривиться со своего насиженного места. Уж слишком стара она была для этого дерьма. (Уж слишком она была похожа на саму Паолу. Вот только — в чём и почему так решила, Паола сама не понимала. Ведь они нисколечки не были похожи). С ней было интересно говорить на разные темы. Серсея, — девчонка, как чаще её зовёт Паола, делая вид, что не запоминает её имя, в тайне насмехаясь над её злостью над этим, — могла поддержать большинство разговоров, а там, где не могла, она так хорошо ловила намёки и кидалась ими обратно, что никто не мог сказать, что эта тема ей совершенно незнакома. Серсея с отсутствием знаний могла сделать вид, будто она Королева этих самых знаний. А затем, снисходительно слушая чужой говор, вникнуть почти в любую тему. А ещё её сердце было не настолько черство, как она всем представляла. Как она сама думала, иначе Паола не застала бы однажду вот такую картину: Возвращается, она, значит, с магазина, и на собственное удивление слышит говор Барбары — её одной из лучших учениц, — и Серсеи, которые на изумление тихо переговаривались. Хотя теперь, прислушивается старуха, говорила Серсея. Спокойным, почти тихим голосом. Разве ж могла Паола на старости лет проигнорировать волнение и интерес? Ну разумеется нет! И тогда старуха прислушалась, почти прислонив ухо к стене. Благо, они были тонкими, стены эти. (Это напомнило ей о молодости, когда она была более сильна, более бодра, более востребована; как она пряталась и так же подслушивала, подобно крысе. Сначала отца, как он её продал. Затем у Мадам, как она её продавала, точно товар, а не человека.) — Ты постоянно путаешь «да» с «нет». Надо тобой могут посмеяться, а ты и не поймёшь, тупица. Ещё раз, к какой щеке — «да»? Послышался вздох. — К правой щеке. — Какой рукой? Недолгая тишина. — Левой? — Это что, вопрос? Ты у меня спрашиваешь или что? Голос у Серсеи скорее раздражённый, чем действительно злой. Но под всей этой маской ярости — тоска. Паоле стало интересно и её холодные глаза сверкнули жестоким металлом. — Нет, я-… Я уверена. Прости… те. — Это было верно. Говори уверенно, иначе, говоря по-другому, даже отвечая верно, никто тебе не поверит. Идея порой обратна: даже солгав, но говоря уверенно, тебе поверят больше, чем человеку, который будет говорить правду, но блеять её себе под нос. — Секунда молчания. — Только не говори чушь с самоуверенным лицом. Я этого не вынесу. — Я поняла. — Опозоришь меня и я вырву все твои крысиные волосы. — Они не крысиные! — Точно-точно. Мышиный помёт, — и Серсея зло рассмеялась. Паола почти ожидала, что Барбара, её воинственная девочка, не терпящая над собой смеха, встанет и ударит её. За дело, конечно, но Паола была почти готова вмешаться. Вопреки всему, Барбара тихо усмехнулась, точно разгадала сложную натуру новой оборванки. — Лучше повтори всё, что я сказала. — Хорошо. «Да» означает приложить веер левой рукой к правой щеке. «Нет» — открытый веер поднести левой рукой к левой щеке. Предупредить об осторожности, что за нами следят — открытым веером дотронуться до левого уха. А попросить прощения — сложить руки под открытым веером. «Язык вееров», с удивлением поняла старуха. Серсея не пользовалась популярностью у её деток-проституток, и они всё ещё друг к другу присматривались. Но Паола хорошо помнила, что одна из шестёрок попросила Барбару на сопровождение. Банкет, вроде бы. Они её хорошенько подготовили, кто как мог рассказал о танцах, показал несколько «па». Паола не поскупилась на учителя, которого только смогла найти, готового обучить проститутку. Барбара должна будет хорошенько постараться, ведь дальше танцам уже обучать будет она. Ни к чему деньги в сторону тратить, когда одна уже обучена. И тем удивительнее, что Барбара, которая так стремиться вырваться из нищеты и порочного круга разврата, всё же нашла в себе силы и усмирила свою неприязнь, чтобы обратиться — из всех людей! — к Серсее за помощью, как вести себя. Пусть её роль и состоится в том, чтобы просто стоять и быть красивой, она не хотела падать лицом. Все проститутки иногда мечтали стать Золушкой. И Паола могла видеть, как эти мечты разгорались в глазах Барбары, чем больше она говорила или слышала от Серсеи, бывшей когда-то почти «принцессой» банкетов.        Для неё это было естественно, как дышать. То, как она двигалась, держалась, о чём даже не задумывалась, потому что для неё это было нормально.        Любая из её деток мечтала быть на месте девчушки, не смотря на её злой язык и ядовитое сердце.        «Таким женщинам хорошо быть одним». Думала Паола. «Потому что иначе….»        — Подслушиваешь, старуха?        — Прислушиваюсь, — не стала отрицать Паола, пойманная с поличным. — Вдруг ты научишь мою детку чему-то плохому.        Серсея вся скривилась, но это не скрывало красоту её лица. То, что всегда будет отличать её от других проституток.        — Всему плохому они уже понабрались от тебя, — фыркнула она, отводя взгляд в сторону. Барбара, почти светящаяся изнутри, держала в руках три веера. Белый, красный и голубой. Все они были пошиты серебряными нитями.        — Откуда ты их взяла?        — Там где взяла их больше нет.        Паола сощурилась. Перевела взгляд на Барбару        Та, юная девица, дрогнула под её немигающим взглядом, но вскинула голову, и ответила чётко и ясно:        — Серсея сшила. Я сама видела.        Серсея взъерошилась, точно сама мысль о добрых поступках заставляла её чувствовать смертельную опасность.        — Тц! Подойди ко мне ещё раз с просьбой, клянусь, я удавлю тебя своими руками! — Но Барбара и не дрогнула под её яростью, вместо этого улыбнулась алеющими губами и едва не поцеловала её в щеку, забавно захихикав, когда Серсея, с расширенными, испуганными глазами отскочила в сторону. — Что за Дьявол ты делаешь?!        Это было так забавно, что две проститутки едва сдержали свой смех. «О», — поняла Паола. — «Барбара поняла, как нужно работать с Серсеей».        В конце концов, она всё равно была ребёнком. Злым, но ребёнком.        А Барбара была её одной из лучших проституток, которая понимала, как зацепить мужчину, чтобы он возвращался к ней вновь и вновь.        Барбаре было тоже пятнадцать.        — Ничего, — с улыбкой, не мигая, хихикнула Барбара. Она почти воспела это простое «ничего». — Это лишь моя благодарность. Да, Мадам?        Старая кличка её бывшей рабовладелицы прицепилась и к самой Паоле. Все они были «Мадам».        — К чёрту тебя и твою благодарность! — Испуганно, но пытаясь сделать это воинственным, замахала руками Серсея, едва не кинув в неё стакан. Губы её кривлялись в отвращении, но глаза за долгие дни вновь загорелись огнём. Таким, каким и надо. — Если ты ещё хоть раз-!        Паола «кхекнула», привлекая внимание. Да… это были её любимые девочки.        — В них есть смысл? — Она показала на веера.        Гадкая улыбка показалась на лице Серсеи. Она захихикала, точно подросток, сделавший гадость. Только почему «точно»? Так оно и было.        — О да-а. Кому надо, тот поймёт. — И она отказалась объяснять значения, не смотря ни на что. Только под строгим взглядом Паолы уточнила с чуть натянутой улыбкой, что самой Барбаре это не навредит, просто… смешинка. Вот и всё.        — Будешь тогда шить и зашивать одежду моим детка, — решила через неделю Паола, когда увидела, как ловко и быстро Серсея чинила собственную одежду. Иногда — одежду Паолы, но только поворчав для виду сперва пару часов. Простонав на весь дом.        Если бы не весь театрал, Серсея давно бы уже управилась.        — У тебя есть дети? — Изумилась Серсея. Точнее, для Паулы это звучало как изумление. Сторонний наблюдать услышал бы лишь незаинтересованный, тухлый голос.        Глупцы, не знающие, куда нужно смотреть.        — Конечно. Ты с ними знакома.        Лицо Серсея искривилось.        — Я не буду шить проституткам! Моя кровь, я сама, да ты хоть понимаешь, кого-!        Паола, как и многие разы до этого, отключилась от чужих слов, следя за губами, поносившими какую-то гадость. Воспевать о своей крови Серсея могла круглыми сутками, не понимая, как явно в ней слышались чужие возложенные мысли. Если бы у Паолы было чуть больше чувств, она бы могла сказать, что ей даже жаль.        Но чувств не было и Паола ничего не говорила тоже. А как только она закончила, добавила:        — Ты живёшь и питаешься в моём доме. Ты паразит, ты должна мне что-то взамен. Шить — не продавать себя.        И была такова в своём вопросе и деле. И Серсее пришлось шить. Она ругалась, брыкалась, но её работа была качественной, быстрой, а когда она была в хорошем настроении, то была готова обучить чему-то простому её деток. Например, счёту, немного более сложному, чем элементарный.        К ней люди тянулись, понимала Паола. И мир был бы намного более добр, если бы Серсея отвечала тем же. Но она была зла и совершенно не добра. Огрызалась, хотя всё больше проникалась мыслями о том, что живёт уже не такой жизнью, как раньше.        Что всё теперь иначе. И она сама тоже понемногу менялась. Менялась, как меняться никогда не хотела. И не думала даже.        И всё ещё с трудом питалась, никак не могла привыкнуть к новым блюдам, к их ограничению.        Единственное, чему Паола не могла её всё никак научить, так это готовить. Ну не была девчонка для этого ну никак создана!        На этом поприще Паола сдалась. И чёрт с ней, с готовкой. Она ещё постоять может.               На самом деле они даже достигли какого-то странного баланса, живя вместе. Заполняя пустоту друг в друге — ну, или Паола на старости лет свихнулась, чтобы теперь о таком думать. Это всё ещё не мешало ей выгонять Серсею из дома, когда та слишком её бесила, или гонять её по поручениям к домам проституток, когда она слишком сильно косячила.        Это была как жизнь с внучкой, которая её презирала и любила одновременно. И пару раз в неделю Паола могла притвориться, что живёт самой обычной жизнью. Что артрит её не мучает, что по вечерам, по тихим и милым вечерам, она разговаривает со своей внучкой, дочерью её дочерей, и они вместе тихо читают и обсуждают какую-то книгу.        Может, девчонке тоже не хватало чего-то такого, этакого. Она тоже становилась странно-бледной, молчаливой, говорила шёпотом и вся злость — единственное, что, казалось порой, поддерживало её существование, — покидала её юное тело.               В такие моменты казалось, будто Серсея Скайрини умирает.               Они даже вошли в определённую колею спокойствия и рутины, пока на пятом, а может шестом месяце их совместного проживания (а то было лето, июль или август, старая память начала её подводить), Паола как-то не спросила:               — Ты не просишь для себя гигиенические штучки. Может, мне попросить доктора тебя проверить?               Чёрт знает, где девчонка шлялась, пока не нашла дорогу к её дому. Паола никогда не спрашивала, а Серсея старалась никогда не вспоминать о том времени холода и голода. Может, она давно больна, поэтому так бледна, так слаба стала в последние дни.               «Или», — думала Паола, — «моя детка беременна». Её не мучила тошнота, живота и вовсе не было. Ей было пятнадцать лет и у неё не было месячных. Паола видела много беременных проституток. Много маленьких беременных проституток. Некоторые напоминали шар, а некоторые наоборот, становились настолько тощими, что в итоге рождали вскоре умирающее пищащее нечто. Их тазы расширялись, их походка менялась. Грудь становилась полнее, губы — аллее.               Серсея напоминала о последних её детках, но мало кто из них переживал свою беременность. Их она давно устала хоронить, заставляя работников морга сжигать, а не хоронить под землёй. Они никогда не будут воспеты для господа Бога и никогда не найдут своего покоя, как самые уродливые грешницы, согласно Библии и церкви.               Их прах Паола любила развевать у моря, надеясь, что хоть там они найдут свой покой. Теперь она стала слишком стара для этого, а выход к волнам порой было единственным, что её успокаивало.               Иногда ей казалось, что периферическим зрением она видела призраки её деток, стоящие вдоль линии моря. Они ждали.               Её ждали.               Сама Серсея же о менструации даже не вспоминала до сего момента.               Казалось, в тот вечер вызвал бурю дальнейших событий.               Она застыла, а потом пренебрежительно бросила:               — Они просто пропали. Разве это не норма?               Старуха нахмурилась.               — Нет. — И Серсея была в самом близком состоянии понятия «страха», чем когда-либо за все эти месяцы.               Она чувствовала себя неуютно, чувствовала себя дискомфортно, и была почти яростно-защитной, когда прибыл доктор.               «Как унизительно», — думала она, когда её проверяли. Разве это не норма — когда кровь пропадает? Ей же лучше, меньше отвлекающих факторов! Особенно в этом рассаднике антисанитории.               — Поздравляю с беременностью, — холодно выдал доктор и с того дня всё пошло к чертям собачьим.