Тигровая Лилия

— Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО! Я НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ, НЕ ХОЧУ. НЕ ХОЧУ! Серсея ревёт, кричит, её скрывшаяся в последние месяцы ярость вырывается наружу. Слой за слоем она обнажается перед незнакомыми людьми, что насильно сдерживают её руки, выбивают из тонких пальцев нож. Серсея в крови, в собственной священной крови, с яростной улыбкой-диким оскалом. В её глазах мелькает буря, а красивые волосы беспорядком ниспадают на спину, на плечи и живот. Барбара в ужасе переминается с ноги на ногу, качает головой от Паолы к доктору и к Серсее обратно. Сама старуха бледная, её руки слегка дрожат; зря она на мгновение поверила в благоразумность этого молодого дитя. Конечно, она вела себя примерно-показательно долгое время. Разумеется, это была не столь прочная, как Серсея думала, маска. И сейчас она с грохотом упала, разбившись. Вечером этого дня, по распорядку, всё могло бы пойти именно так, как Серсея и задумывала, потому что никаких отклонений быть не должно. В пять вечера старуха Паола вышла за мясом и хлебом, взволнованная появлением скорых внуков. Внука или внучки — не важно. Новость о беременности ударила ей в голову, заставила улыбаться. Казалось, будто хозяйка скинула как минимум десяток лет, что было не мало для её возраста. Появилась энергия и силы продолжать жить сильнее, чем раньше. Серсея стала ей дорога и довольно близка, чтобы глупая девчонка не отрицала. Или на Паолу так влияло одиночество. Это уже было не важно. Скоро в их доме появится милый младенец и многие шлюхи с интересом приходили окольными путями поздравить Серсею, поздравить Мадам с новообретением в семье. Мадам улыбалась и совсем не замечала, как стихла сама Серсея. Паола постаралась найти как можно больше детских вещей, и, как оказалось, многие люди с радостью отдавали ей что-то уже старое или ненужное, с интересом глядя на разворачивающиеся события. Паола старалась хотя бы дважды в неделю ходить по вечерам на рынок, чтобы купить мяса или чего-то сладенького. Она помнила, как сама была беременна; как ей самой хотелось чего-то этакого, а возможностей купить наоборот — не было. У Серсеи же словно наоборот: нет аппетита, пропадает любая эмоция, любая проявленная ранее воля, которую она никогда не стеснялась демонстрировать; она сама не своя и это тоже ново. — Не изнуряй себя голодом, милая, — через раз треплет по плечу перед сном старуха молодую девчушку. — Ни тебе, ни твоему дитя не пойдёт это на пользу. Серсея молча лежит на кровати и только дрогнувшие плечи дали старухе знать, что она не спит. Вот так, лёжа и сжавшись в комочек, Паола вдруг смотрит и мимолётно видит: Серсея такая маленькая, такая худая и уставшая, непривычно молчаливая. И впервые отмахивается от своего чутья. Ей не стоило это делать, она знает. Знает. Но что-то словно заставило её отвести взгляд, внимание переключилось и старуха забыла о своих тревожных мыслях, выключая свет в комнате. — Спокойной ночи, моё милое дитя, — необычайно ласково, мило. Ей стоило обратить внимание на знаки. Стоило понять, что это затишье — ни что иное, как проклятье. Но Паола ослепла давно в том месте, где должно быть сердце. Что уж говорить про её жалкие человеческие глаза. Смертность, она такая… Были и другие знаки. То, что Паола поздно приняла на счёт. Даже Барбара ничего не заметила, потому что рожать в таком возрасте для них было нормально, привычно. Это то, что они часто видели сами, наблюдая за смертью молодых матерей и младенцев. Для себя Паола уже решила: Серсея ей была пусть и не как дочка, но самое приближённое, что к этому есть, не смотря на её дерьмовый и высокомерный характер, который она постепенно усмиряла, когда всё больше осознавала своё новое положение. Она не хочет смерти Серсеи и у точно не хочет смерти новорождённого, которому нужно было ещё выбрать имя. Этот ребёнок будет ей как внук. А Серсея тогда — как дочка. Паола выросла в этих бедных районах, выросла в нищете, сама родила нескольких детей и принимала роды у таких же молодых мам, поздравляла — издевалась — таких же молодых отцов. Она не понимает, что ребёнок — это последнее, что Серсея хочет. И чем больше настаивает на своей заботе, тем больше ярость льётся под кожей вместо крови у самой Серсеи. Она думает: «Он не от моего Жениха». Она думает: «Это кровь насильника». Она думает: «Они посмели осквернить мой храм!» И её слабое тело дрожит, но не от слабости, а от гнева и бессилия что-либо с ним сделать. Сесилия хочет убить этого человека, но совершенно не помнит его лица. Фигуры. Хоть чего-то, что напоминало бы ей об определённом человеке, что всадил в неё своё семя. Серсея хочет увидеть своего — уже нет — Жениха и упасть перед ним на колени, поставить его на колени и взять по праву то, что ей всегда принадлежало. Хочет убить суку-Сансу, эту тварь, этого первенца. Снять с неё кожу, как шкуру, вплести её волосы в ковёр под ноги Серсеи, кости заправить в трубы её дома, зубы вставить в видные картины, кровь пустить в её ванну, а органы сожрать, как признак превосходства и высшей власти. Серсея ненавидит свою старшую сестру. Вот только «ненависть» даже не передаёт всё её эмоции. Это всегда так было; всегда так будет. …но Серсея никогда не посмеет явиться такой, потому что знает: то, что она чувствует к Сансе, Санса чувствует к ней тоже. Она не смеет явиться опозоренной — а она опозорена! — не посмеет взглянуть на Жениха, не подставится под ловкие пальчики этой шлюхи. Хорошо, что они думают, что она мертва. Потому что Серсея, пусть и не умеет так хорошо, как надобно бы, ждать, но она дождётся. И час расплаты будет жесток. Окровавлен. …и этот мерзкий выродок! Из её священного чрева! Серсея истерично смеётся, когда дома никого нет, что оказывается, на удивление, редко. Старуха — тупая, блядская шлюха! — почти никогда не выпускает её из виду, не оставляет одну. Может, её шлюховская интуиция что-то говорит. Может, это мразь просто остаётся рядом. Но она не понимает! Не понимает! Серсея с трудом, но готова была бы родить ребёнка, но — только своему Жениху и только ему! Хотя если бы попросил отец, ему бы Серсея тоже не прочь родить дитя. Отец, как и она сама — они Боги на земле. Он — сама Воля, сам Гнев и Ужас. А она — её чрево для священного, Божьего дитя, благословлённого пламенем и силой. Дитя, что будет сильнее всех. Умнее, хитрее. Дитя, перед которым все склоняться на колени! Она дитя священного Бога, ходящего по Земле.

«Мальчик. Я хочу мальчика. А ты станешь его главной опорой. Ты станешь править всем, моя маленькая Королева».

Она родит ублюдка. Не ребёнка священной крови. Ублюдка. Кровь насильника, взявшего то, что ему не принадлежит. Серсея сходит с ума от одной только мысли! — Он не родится, — решается она почти сразу. — Он не родится, этот ублюдок умрёт во мне. Я не позволю. Не позволю. Не позволю! И что-то вместе с сердцем стучит в её груди, яростное и злое, достойное только людей со священной кровью. Высшая честь. Серсея ждёт. Ждёт. Ждёт. Слишком долго, на её вкус, но, как говорил отец, порой ожидание даёт сладкий привкус во время победы. Она ждёт и ищет возможности. Конечно, Бог на её стороне; совсем вскоре она остаётся одна. Одна-одна-одна! Мысль поёт, Серсея смеётся и совершенно не обращает внимание на неясную тень, мелькнувшую за ней по стене. Эти тени совсем с ума сошли, как только её статус беременной стал озвучен. Серсея улыбается, смеётся, хохочет. Серсея плачет в подушку, она расстроена, она бессильна. И она злиться. Очень много злиться. (В какой-то момент все смотрят и ждут: когда её собственный гнев откусит её красивую голову). Серсея прячет острый нож от одного из головорезов, который подарил это одной из своих проституток, которая в обмен на определённые знания отдала это самой Серсее. Прячет острый нож и выжидает некоторое время. Ожидание… она ненавидит ждать! «Моё чрево», — плачет беззвучно она по ночам. — «Я осквернена. Я омерзительна. Отвратительна. Это должна была быть Санса!» Многие подумали бы о самоубийстве. Серсея думает об убийстве. И это разное. Она хватает нож и улыбается — впервые за долгое время. Чистой, невинной улыбкой ребёнка, которым она не является. — Пока-пока, — мурлычет Серсея и смеётся, вонзая нож в живот. Один раз, второй, третий, четвёртый… Серсея так громко смеётся, что её смех перебивает боль. Боли нет. Она не существует, не существует, нужно только изгнать ублюдка из священного храма! Кровь везде. На её руках, на ноже, на её теле. На полу и одежде. Серсея смеётся, когда врывается старуха Паола, кричит, когда старик-доктор пытается связать её руки, запястья, чтобы она прекратила себе вредить. Смеётся, когда Барбара — портовая шлюха, чья судьба сдохнуть на чьём-то члене, — с ужасом отступает к стене, то стараясь помочь, то вздрагивая и отходя в сторону. — Я НЕ ХОЧУ ЕГО! — Кричит и плачет Серсея, когда борьба не приводит ни к чему, кроме как к её поражению. Неприемлемо… неприемлемо! — ПАОЛА! Кричит Серсея. — ПАОЛА! ПАОЛА, ПОЖАЛУЙСТА, ПАОЛА! Серсея плачет. Ревёт, но становится такой слабой, такой немощной. Слёзы текут по детским щекам, голос хрипнет, а сила — невиданная и непонятная, — заставляет её жить. — ТЫ ДОЛЖНА ПОНЯТЬ, ТЫ- — Спаси их, — шепчет Паола, и её сердце болезненно сжимается, когда она видит так много крови от дитя, которое она любит. — Сид, спаси их. — Конечно, Мадам. Сид действует быстро и профессионально, когда едва не ломает руки вырывающейся, но слабеющей Серсее. Обычный человек бы умер.

(«Во мне божественная кровь»)

Но Серсея живёт не потому, а вопреки. Упрямая, гнусная девчонка! — Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — подхватывает Мадам Барбара под руку, осторожно подставляя стул. — Она будет жить. На счёт плода Барбара не была бы так уверена, а потому молчит. И Паола тоже — молчит. А доктор работает долгие часы, его руки светятся его жёлтой волей, и даже шрамы исчезают. Он почти поражённо вздыхает в какой-то момент, уставший и вспотевший, отдавший все силы той, кто это совершенно не оценит — но он и делает это не ради неё. — Мадам… — Сид? — Плод жив. Барбара поражённо выдыхает, словно её ударили в грудь. Серсея, молчаливая и без сознания, на рассвете выглядит так спокойно, но никто больше не обманывается даже её спящим видом; они теперь знали, на что она способна. Паола молча качает головой. Боль врезается уже в её грудь, когда она говорит: — Сохрани дитя. — …вы уверены, Мадам? — Да. — Ваша воля — моя воля, Мадам. И он сохраняет дитя вопреки, а не потому. Паола эгоцентрична и эгоистична — истинная ночная бабочка.