Тигровая Лилия

Серсея научилась смотреть во мглу с момента своего рождения так, словно ей было суждено делать это. И сейчас она смотрит во мрак, дикая улыбка смазывает пухлые алеющие губы, становящиеся всё ярче и ярче с каждым месяцем беременности, когда произносит деловито-невинным тоном: — Я знаю, что ты там. Прячешься, как крыса. И захихикала. Паола могла бы подумать — если бы у неё вообще были мозги и умение делать это! — что Серсея сошла с ума. Окончательно. Паола могла думать о чём угодно, но Серсея знала, что права. Как и во многих других вещах. — Мерзкий ублюдок… подглядываешь? Выходи-выходи, пока сучка Бэйби не встала, якобы чтобы угомонить меня. Как кобылу! Как она вообще смеет?!.. Яд был на её устах, на её зубах и языке, держался, чтобы не стекать по её губам и лишь тогда тёмная, огромная тень вышла вперёд, словно сделала огромный шаг, заставляя себя. Его всё ещё не было видно, но теперь были видны очертания: определённы мужские, крупные и сильные. Его глаза, зловеще сверкая во тьме, смотрели лишь в две стороны: на её растущее пузо и на её лицо. В хорошие редкие дни Серсея могла бы задуматься о том, что он как будто запоминает её лицо, стараясь высечь у себя в памяти. Жадно и тоскливо. А может и злорадствует вовсе. В остальные и худшие дни никакие мысли в голову Серсее не приходили и она лишь скалилась в ответ, дико ухмылялась, если сил на игру в «паиньку» не хватало. — Угадала лишь в одном: я ублюдок. Но назовёшь меня крысой ещё раз и я вырву твой лживый, поганый язык, а затем скормлю его тебе с кровью. Его ухмылка неприятная, оскаленная, как у дикого зверя, знавшее только худшее от человека. Это должно было задеть, может, оскорбить её, разозлить. Такой неуважительный тон, громкий и чётко поставленный тон голоса. Весь он — это вызов, злой и оскорбляющий. Серсея находит себя в том, что улыбается. Почти снисходительно. — Паршивец. Это было сказано как будто с притихшей нежностью. Но это ложь; игра. Серсея могла притворяться, единственный во всём этом минус то, что она не могла делать это долго. Не могла лебезить, даже если это гипотетически будет стоить ей жизни. Серсея покачала головой. В приказном тоне провозгласила: — Укрой меня. Ей было холодно, она не могла спать так, как любила, потому что огромный живот этому мешал, а плед лежал так далеко, что Серсея была уверена: она умрёт прежде, чем дойдёт до него. Мужчина-демон хмыкнул. Серсея никогда не признавалась, что находит его порой очаровательным; это могло бы показаться странным, если не понять, что всё страшное, всемогущее, как власть и сила, Серсея от рождения просто любила и очаровывалась. Демон не появлялся на свету, никогда, а Серсея никогда не признается в том, что она сделала свою комнату настолько мрачной, насколько это возможно. Очень мало света было в ней, позволяя демону-мужчине передвигаться так, как только он сам это захочет. Может, он её убьёт. У него была в руках эта власть. А может и нет. Он никогда ей не вредил, кроме как проявляя своё неуважение. И тем не менее, демон двинулся, схватил длинными, загорелыми от солнца пальцами плед и накинул на Серсею так, как ей было бы удобно. Укутал и поправил по краям, чтобы не поддувало. — Я хочу, чтобы это закончилось, — совсем не доверчиво прошептала Серсею во тьму, зная, что будет услышанной. — Хочу, чтобы сука сдохла. И она, и он. Или… нет, я хочу, чтобы он вернулся. Хочу, чтобы он принял меня обратно. Лишь бы не она была рядом с ним. Мужчина возвышался над ней, особенно лежащей, смотрел жестоко и без капли любви, со смешанными чувствами в своей груди, отражающихся в глазах. Серсея медленно заметила, что что-то в нём напоминало её отца. Может, эта поза. Аура. Или то, как они держались в целом. — Ты его так любишь, — это была его непонятная интонация. — Кто он, жених? Как его имя? — Недостойному червю никогда его не произнести. Серсея пьяно улыбнулась. Была ли это любовь? Любовь… Любовь, которая разрушила всю её жизнь. Любовь. «Демон» не понимал этой любви. Не хотели принимать, даже когда видел это разрушение собственными глазами. Как можно быть кем-то так одержимым? Как можно ставить другого человека превыше самых низких своих принципов? Зачем? Почему? Со стороны взгляда демона, Серсея была… — Ты просто дура, — прямо сказал он из тьмы, но возле её кровати. В доме было опрятно, чисто. Через несколько лет всё это станет одним мусором. Демон знает это. Просто знает. — Ты не понимаешь, потому что эгоистичен. Ты никогда никого не полюбишь. Серсея хотела бы добавить кое-что в конце: что-то вроде «Отребье», или «Ничтожество», исключительно с больших букв, но что-то в последний момент её удержало. — Я уже слышал подобные слова, — ностальгически произнёс демон. — И кто же их тебе сказала? — Много кто. Серсея скривилась. — А ты не очень-то и общителен, не так ли? — Мысль одновременно и забавная, и достаточно злая. Серсея прикрыла глаза, как делала всегда, когда чувствовала, что достаточно в безопасности, чтобы наконец-то заснуть, а не просто лежать в кровати с закрытыми глазами. — Интересно, в кого же я такой. — Саркастичный ей остался ответ. Он наблюдал, как дыхание очень быстро выровнялось, грудь медленно поднималась с животом вверх-вниз, а лицо расслабилось. Очень юное лицо, выглядевшее уставшим, теперь, когда мышцы расслабились. Кто ещё мог так спокойно спать, зная, что в их комнате находится совершенно постороннее… существо. Предположительно, демон. Мужчина наклонился и поправил подушку для женщины, которую он знал. Его взгляд скользнул к животу и он скривился. Шрамы изуродовали его лицо. Мужчина сел на стул сбоку и принялся наблюдать. Как и другие ночи до этого. Как и последующие ночи после. Когда наступало утро, Серсея отказывалась есть. Она стала бледной и слабой с каждой неделей своей беременности, часто тоскливо и молчаливо могла смотреть в окно и лишь изредка проходилась по тем немногим книгам, которые были у Мадам в наличии. Они все её окружили. Стервятники, ненасытные чудовища, считающие себя лучше всех. Они заставляли её есть, хотя она говорила, что больше не может или не хочет вовсе: а затем с невинностью в глазах наблюдали, как её тошнит в туалете, словно и не понимали, что она говорит хватит! Они заставляли Серсею заниматься гимнастикой, внимательно следили за колюще-режущими вещами и больше не доверяли ей так, как ей бы это хотелось. Её план провалился. Мерзкая гадость, паразит, растущий в её животе, только рос и требовал, требовал, требовал и снова требовал! Активная тварь пинала её по рёбрам, оттягивала кожу животу своими руками, переворачивалась у «себя» потехи ради! И всё это приносило боль. Боль. Одну лишь только боль! Было много вещей, которые ей запретили — ей раньше почти ничего не запрещали! А ещё… самое худшее было тем, как много людей становилось одержимыми её животом. Паола не могла пройти, не притронувшись к нему, каждый раз в надежде, что отродье толкнётся в её ладонь или подаст о себе знак. Барбара не могла не окидывать этаким взглядом, который говорил многое, если знать, на что обращать внимание. И даже ублюдский доктор с именем фейри не мог не окидывать её странными взглядами, ничем не отличаясь от других ничтожных мужчин в жизни Серсеи раньше. — Я захватила шоколадки, — Барбара покачала пакетом в руках, улыбнувшись. После её довольно хорошего «выступления», на неё повесили задачи сопровождать более важных персон на небольшие застолья. Барбара слишком боится ошибиться и каждый раз неделями терроризирует Серсею, сталкиваясь с множеством оскорблений, но она у неё учится тому, как стоит себя вести. Взамен позволяет себе стать козлом отпущения или пронести контрабанду: не слишком серьёзно, потому что Мадам зрит в корень, но тем не менее. Серсея придирчиво смотрит обёртки, выбирает в сторону то, что ей нравится, а то, что считается «ниже её достоинства», откладывает для Барбары, которую встречает лишь слегка поморщившись. Она воняла. Все они тут воняли. Барбара и не подозревала, что некоторые конфеты, которые она так легкомысленно покупала, которые ей дарили, были с примесью алкоголя, который Серсее очень уж полюбился: Барбара не читала на французском, чтобы понять и не было достаточно для этого проницательной. Может, паразит внутри неё станет инвалидом и Серсея сможет его утопить или задушить подушкой. «Бедняжка» и так бы страдал, будучи умственно отсталым или с каким-нибудь физическим дефектом. Нечего было рождаться! …злые мысли посещали её днём чаще, чем ночью, когда она беседовала с демоном. Ребёнок в её животе пихнулся. Больно и яростно, словно пытался отстоять своё право на вкус шоколада с ликёром.

«Ты королевское дитя, Серсея. Всё должно быть для тебя и твоего брата. Ты поняла?»

Серсея помнила те славные дни. Скривилась. Шоколад скоро станет её допингом. До чего она докатилась… отец бы от неё отрёкся. Сердце сжалось. «Папочка»… Как же ей хотелось вернуться во времени и послушаться его. Увидеть его глаза, посмотреть на его улыбку и заново узреть, как он наказывает нечестивых. Серсея начинала задаваться вопросами, о которых не хотела думать. Так на неё сказывалось вынужденное одиночество и молчание — это была пытка. Пытка для её тела. Пытка её разума. — Мало. Серсея окинула Барбару взглядом. — И это всё? Вся твоя благодарность? Яд скопился на её устах с выраженным презрением. Барбара не отвела взгляда, а лишь улыбнулась. — Тебе больше нельзя, Серсея. Мадам сказала мне, что ты не завтракала и не обедала. Плохо себя чувствуешь? Один шоколад будет вреден. Серсея хотела утопить свою боль в вине, в любом алкоголе, который она могла бы найти. — Мне плохо, — тоскливо призналась Серсея с тихим шипение. — А ты хочешь лишить меня последней радости?.. Барбара поджала губы. — Нет — значит нет. Мне правда жаль, Серсея, но пока ты нормально не покушаешь… Но Серсея не хотела есть или пить. Не хотела кормить паразита в своём животе, не хотела делать хоть что-то надлежащее и хорошее. Её глаза прикрылись. Она чувствовала себя такой уставшей, такой… неважной. — Ладно. Она не верила, что говорит это; Барбара, судя по её удивлённым глазам, тоже. Она медленно встала со своего места и направилась к двери, оглядываясь на Серсею. — Мадам… Мадам, кажется, приготовила суп. Я… принесу его, хорошо? Не уходи никуда! И выскользнула как пташка за дверь: ну что за злая шутка. Куда ещё Серсея могла пойти? Серсея наткнулась на зеркало в комнате; зеркало, которое не бьётся и именно поэтому оно тут и осталось. Её живот, такой большой и растущий, выглядел почти болезненно на её худом и маленькой теле. Серсея встала боком и задрала ткань. Положила руку ближе к пупку и посмотрела в зеркало. Ей не шло. Ей это совершенно не шло. Были люди, женщины, которые выглядели нежно и неотразимо, будучи беременными. Девушки, которые выглядели естественно. Серсея не выглядела естественно. Она выглядела как… Как прифотошопленная картинка. Что-то мерзкое, непонятное. — Я знаю, отродье беса, ты слышишь меня. Отродье могло спать в её животе. Представляете? Серсея и подумать об этом не могла. А оно спало, оказывается. (Серсея не хотела знать пол; она хотела, чтобы «оно» сдохло). Затем, прождав некоторое время, Серсея ощутила пинок. Не сильный, но и не слабый. По рёбрам. Девушка скривилась, резко выдохнув. — Тебе лучше не рождаться. Но прозвучало это не так зло, как ей казалось. Конечно. Конечно, потому что это её ребёнок, он решил делать всё ей назло и вопреки: откликаться только на её голос; шевелиться только под её рукой; просить то, что в принципе запрещено; и, разумеется, решить родиться именно тогда, когда ему прямо сказал — «не рождайся». К моменту, как Барбара прибежала обратно, Серсея с распахнутыми глазами смотрела на свои отошедшие воды. А затем… — Мадам! Прошу, позвоните Сиду! Кажется, Серсея рожает! — Но ведь только-?! — Я знаю, знаю, Мадам! Прошу вас! С-серсея, тебе нужно лечь, ладно? Дата родов была поставлена на следующий месяц. Почти полтора. Так начались ближайшие тринадцать часов страданий и адских мучений. Серсея изнеможённо задышала, пот лился с лба и висков, а воздуха — воздух, как же его не хватало! В чистой комнате раздался шлепок. Затек — громкий крик, на грани визга. Будто поросёнка режут. Серсея зажала зубами губы. Её тело познало Ад. Паола заворковала: — Какой хорошенький, какой милый ребёночек! Сид! Ты уже обработал пуповину? Голос её с воркующего сменился на почти приказной тон. Где-то там остались нотки заботы и ласки. Серсея отвернулась к стене, мечтая задушить каждого, кто не являлся ею в этой комнате. Сжечь заживо. Утопить. Бросить в обрыв, который никогда не достигает своего дна. — Я сейчас укутаю его, мадам, — тихо проговорил доктор и звук плача отдалился, пока и вовсе не стал эхом, звенящим в голосе, таким отдалённым и недостоверным. Серсея прикрыла глаза. Ей было холодно. Ей было жарко. Её тело безумно болело и Серсея никогда не думала, что познает такую боль, что это так больно, что это так ужасно. И её матушка проходила через это из раза в раз? Она определённо себя не любила. — Ох, милая, ты так молчишь. — Тёплая рука опустилась ей на голову, на макушку, ласково приглаживая растрепавшиеся волосы. Паола наклонилась ближе, оставляя сухой поцелуй на вспотевшем лбу. Зашуршали салфетки и бывшая проститутка начала стирать следы неистовства. — Ты такая молодец, моя дорогая. Ты очень сильная женщина, — в её голосе звучала гордость. Радость? — Послед уже вышел, тебе больше не нужно так страдать. Это было мимолётно, моя дорогая. Никогда Паола не звучала с ней так ласково. Серсея зажмурилась, не открывая глаза. Слёзы, о наличии которых она отказывается признавать, что они есть, текли по её бледным щекам. — Ох, милая… Паола сострадательно взяла её за руку, переплетя пальцы. — Ты страдала, но эти страдания закончились. Каждая женщина с начала всех времён делала это, моя дорогая. Ты забудешь эту боль и посвятишь всю себя своему ребёнку: нет женщины, которая бы это не сделала. Серсея не хотела этого. Серсея не хотела этого. Серсея была слишком молода и юна. Серсея заплакала. Она всхлипнула, как малое дитя, задрожала и потянулась к дрогнувшим рукам старой проститутки, подавляя всхлипы, позволяя себе вздрагивать и не открывать глаза. Во тьме она уткнулась старой суке в живот, но не обхватила её своими руками. Всё её тело дрожало, было так холодно и так жарко одновременно. Серсея не думала, что испытает когда-либо такую боль; не после всего, что было у неё с Женихом. Серсея побывала в Аду, будучи на Земле. Она всхлипывает. — Ну-ну, дитя моё… не бойся ты так, всё худшее позади… всё хорошо… всё хорошо… Старая Мадам, хозяйка борделя, повторяла что-то неважное, что-то ненужное, гладя по плечу, по спине, проходясь по волосам. Было холодно. Было жарко. Это был Ад. — Серсея, милая, — Мадам потрепала её по плечу. Серсея не чувствовала себя так, словно могла издать хоть какой-то звук. — Тебе нужно покормить его. — Его? Голос у неё был сиплый, украденный криками до этого. Может быть, она наконец станет немой, а затем повеситься в комнате, как будто это будет проблема для всех остальных. — Своего ребёнка. Четыре килограмма и пятьсот грамм. Упитанный малыш, не смотря на то, что аппетит у тебя, как у птички был всю беременность. Мадам её пожурила. Серсея открыла глаза, видя окружающий мир сквозь пелену своих слёз и страданий. «За что?» Почему не Санса? Почему она? Почему именно она должна расплачиваться за всё это? — Покормить… Серсея задохнулась, попыталась подскочить, но её тело протестовало её воле. Серсея уставилась на Мадам: — Не хочу! — И её голос не звучал так строго и приказно, как ей бы хотелось. Вместо этого звучали плаксивые нотки, почти молящие, и возможно чуточка страха. Мадам Паола изменилась в лице. — Тебе нужно покормить ребёнка, Серсея. Первое кормление особенно важно: мы итак не положили его на тебя сразу после его рождения, как должны были. Это нарушения традиций! И ты покормишь ребёнка! Серсея замотала головой, прежде чем совсем обессилила. Больше она ничего не сказала. А ребёнка-уродца вскоре принесли обратно. Сид замотал его как мумию, осторожно поглядывал в признаках одобрения Мадам и помог положить младенца на саму Серсею. Она сразу же почувствовала вес отродья. — Это мальчик. Ваш сын, сеньорита. Это отродье оказалось маленьким, крошечным. Лицо у него было сморщенным и красным, на голове был пушок тёмных волос, а глазки раскрыты, но мутные, такие тёмные, что совершенно непонятно, какого цвета. Мадам помогла освободить грудь; Сид не излучал ничего, кроме строгого профессионализма. И малыш начался жадно пожирать свою амброзию, пока Серсея молча смотрела на него.