Тигровая Лилия

Серсея осторожно отодвинула в сторону платье, которое не хотела носить; злая-злая служанка, имя которой на «К»-как-то-там, смотрела на неё, как Серсее казалось, строго. На самом деле в её глазах был испуг. Серсея была любимой господской дочерью, самой младшей и самой капризной. В одно мгновение она хотела всю комнату в исключительно в красных цветах, в другой момент, стоило работам завершиться, в синих тонах. Угодить ей было сложно. Но ещё сложнее были наказания за «нерасторопство». Серсея знала, что её почти никогда ничего не будет: даже за ту выходку со львами, в природе невозможную, она получила поощрение от отца, хотя её матушка и казалась слегка недовольной и расстроенной. Она потеряла ещё один плод на той неделе и не выходила из своих покоев, а её большой живот снова сдулся, как это бывало и раньше. По ночам Серсея не слышала громкие завывания госпожи, наводящие ужас и расстройство на служанок, которые надумывали те ещё небылицы. Мол, демон по коридорам, по ночам ходит. Мол, он сожрёт каждого, кто пойдёт на вой. Мол… Да много чего, на самом деле. — Я не хочу это платье! Серсея повторила, топнув ногой по полу. Её фальшивый домашний «арест» закончился и она хотела увидеться с матушкой. Серсея хотела быть красивой. Самой красивой и очаровательной; матушка тогда не сможет на неё злиться, это будет просто невозможно! Папочка так говорит. Папочка никогда не лжёт. — Конечно, — склонила голову служанка, прикрыв глаза. Она ненавидела то, как любила детей. Ненавидела, что видела в молоденькой госпоже — лишь несчастное дитя, продукт неверного воспитания, а потому и стала проситься к ней на смену, приглядывая. Ей хотелось бы, чтобы у неё была власть. Чтобы поменять… многое. Воспитание, поведение. Какая жалость, что молоденькая госпожа для своих лет оказалась достаточно упрямой, чтобы многие окольные пути воспитания на неё не действовали, в отличии от её старших сестёр. — Какого цвета платье вы хотите? Серсея упала на кровать, отпружинивая вверх. Какого цвета?.. Какого цвета, хм… Серсея ответила, немного растерянно. — Не знаю. Хочу быть самой красивой. Хочу прийти первой к маме! А не эта, бэээээ! Серсея скривилась и служанка К поняла, о ком она так выразилась. Из всех своих сестёр Серсея не ладила только с Сансой: самым милым, фальшивым и пугающим ребёнком, которого К только видела на своей практике. Санса была хитрой для своих лет. И непонятно с чего невзлюбила младшую сестру. Они, говоря откровенно, ладили некоторое время назад, были прилипчивы подобно сиамским близнецам, пока между ними словно кошка не пробежала: госпожа Санса отдалилась, начала игнорировать или откровенно поддевать младшую сестру. Доводила до слёз так, что не каждый взрослый поймёт, в чём тут дело. «К» лично была в этой комнате, утешая маленькую госпожу от затяжной истерики, на которую её довела старшая госпожа, после чего решительно заявила, что с этого мгновения они «смертельные враги» и она когда-нибудь «убьёт эту суку». Очаровательно, не правда ли? — Для старшей госпожи вы в любом наряде будете самой очаровательной дочкой. Это не была ложь, но и не правда. Старшая госпожа этого дома, жена господина, не была самым… простым человеком. По-женски К было её жаль. То, что с ней происходило — это было насилие. Самое настоящее, жестокое сексуальное, психологическое насилие. «К» хотела бы помочь, если бы не могла не задуматься о последствиях своих действий. Ей было жаль того, кого ей жалеть не следовало. И «К» отступила, как делала часто на своей практике. Слишком много рисков. Никакой благодарности в итоге. Девяносто девять процентов её смерти. Но муки совести пожирали служанку К, поэтому она начала делать то, что могла; то, что было в её компетенции — забота о маленьких леди этого дома. Госпожа дома была больна. Психически; и К даже понимала, что это понимают другие. Но… никто не решался вмешаться. Никто не хотел умирать, не хотел рисковать. «Она, а не я», думали люди этого дома. И всем было хорошо, прекрасно. Своя рубаха ближе к телу и тому подобное — это было понятно и нельзя было даже это осудить, но… Но ничего. — Мы могли бы надеть то самое, голубое, сеньорита Серсея. Вы будете похожи на маленькую Алису. «К» достала то самое платье, о котором говорила. Господин этого дома был в восторге, покупая младшенькой всё, что делало её ещё более невинной и красивой в её возрасте. «К» боялась, что у него могут быть наклонности педофила. Она сама была довольно молода, пусть и с ярыми инстинктами «мамы», и отчаянно боялась попасться под глаза хоть кого-то важного в этом доме. Быть незаметной тенью было бы прекрасно. Пока она не накопит деньги и не уйдёт отсюда, роняя туфельки на ходу… — Да! — Серсея подпрыгнула на кровати, покачивая ножками, хлопнув в ладоши. — Да! Хочу его! Мамочка читала мне эту сказку, ей она очень нравится! И я ей так понравлюсь! «К» этого не знала. «Алиса в Стране Чудес» была её любимой книжкой, вот она и предложила. Однако она не могла не заметить, что юная сеньорита сказала «ей нравится!». А как же она сама? — И кто ваш любимый персонаж, сеньорита? «К» достала из шкафа голубенькие туфельки, белые в полосочку колготки. Критично осмотрела платье на наличие складок; тогда надобно было бы погладить. Платье было безупречным и не выглядело так, словно его носили. Будто только что из магазина. Какая прелесть. — Красная Королева. Серсея захихикала, резко вскочила на кровать, сминая застеленную кровать. И закричала: — Голову с плеч! И звонко рассмеялась, упав спиной на матрац, пружиня. Служанка улыбнулась и начала помогать сеньорите раздеться. Колготочки, платье, туфельки. «К» даже пришлось постараться завить длинные волосы молодой сеньориты в локоны, потому что она начала придирчиво смотреться в зеркало, выискиваю недостатки — поведение не ребёнка, что жутко. Поведение… больное поведение. Неправильное, не детское. Локоны её успокоили. С локонами Серсея себе нравилась — она сама призналась, придирчиво смотря в зеркало, в своей комнате. — Сеньорита! «К» громко ахнула, когда Серсея резво двинулась вперёд. — Прошу, не бегите так! Вы можете упасть! Серсея нахмурила брови, но скорость шагов снизила, глядя на неё снизу-вверх почти снисходительно. И заявила авторитарным — смешным и таким напыщенно-детским голосом, на самом деле: — Я не упаду! Однако руку свою дала и вот так они, держась за ручку, пошли к старшей госпоже-синьоре в комнату. — Матушка? Серсея ринулась за дверь, найдя не только матушку, но и отца. Служанка замерла на месте, отводя глаза, не зная, что ей делать, убрать ли Серсею, схватить её за руку и вывести или просто…. Просто… Что-что ей сделать? — Папочка? А что ты тут делаешь? Такой удивлённый был голос у Серсеи. А затем она нахмурилась, тыкая указательным пальчиком в отца. — Папа! Сегодня я играю с мамой! Ты-ты не можешь это делать без меня! Голос её расстроенно задрожал. Её отец, без рубашки, только со штанами, крепко держал в одной своей руке две руки синьоры, которая была бледна как смерть, с поникшей головой, склонившейся почти к её большим грудям. Синьора была прижата к столу, её платье было неприлично задрано, а из причёски вырвали несколько локонов, сделав пару мать-дочь очень похожими. Но внешностью Серсея была больше копией своего отца, чем матери. — Синьор Скайрини, синьора Скайрини, — тихо пробормотала служанка, склонив голову так низко, как только смогла. И всё же… Любопытство взяло у неё вверх, и она исподлобья поглядывала на самую странную семью, которую ей только удавалось обслуживать. — О, моё сокровище. — Голос отца звучал почти нежно, но страшно. Он был хриплый, почти сиплый. — Я не знал, что у вас запланированы игры. Конечно, я бы им не помещал, дорогая. Я не знал. — Правда-правда? Отец снисходительно кивнул. И повторил: — Правда-правда. И Серсея мигом засияла, гордо вскинув подбородок вверх. — Мамочка! Это я! Мы будем играть, ты обещала, помнишь? До наказания! Я даже нарядилась. Серсея захихикала и выпрямила руками итак прямое платье, покрутившись по кругу. Её юбка сделала очаровательное «солнышко». Синьор вежливо похлопал и покивал головой. — Раз-разве твоё наказание уже закончилось? Синьора заикнулась, задрожала и страшными глазами смотрела на свою дочь. Незаметно для маленькой сеньориты, рука господина сжала руку своей жены страшно больно, дерзко и она поспешила улыбнуться. Но в глазах её было чистое отчаянье, зачатки ненависти и любви. Синьора смотрела на свою дочь, но совершенно её не видела. — Мамочка… уже месяц прошёл? — Месяц?.. — Синьора невнятно повторила себе под нос, прежде чем фыркнула. — Месяц! Ха-ха-ха! — Матушка?.. Серсея переминалась с ноги на ногу. Синьора резко замолчала, а синьор совершенно не вмешивался. Но его глаза остро следили за ними обеими. — Ты… занята? Ты… обещала поиграть… — Раз обещала — значит поиграет. — Авторитетно вмешался отец. — Обещания нельзя нарушать, моя радость. — Да, — бездумно повторила женщина. — Нельзя нарушать обещания. Мы поиграем, конечно, а… — синьора повернулась к мужу. — Вы останетесь? — У меня будут свои дела. Не беспокойся, я ещё вернусь. — Голос его звучал зловеще, совсем не обнадёживающе. — Ура! — Серсея прыгнула на месте и подбежала к маме, двинувшись, наконец, с места, с той милой улыбкой, которую мало кто видел. Её отец перехватил её по пути, закрутив вокруг себя и Серсея весело рассмеялась. Синьор поцеловал дочь в губы и опустил, бросив напоследок: — Повеселитесь. — Конечно, папочка! — …да… А затем бросил, едва слышно, самой служанке, поймав её взгляд — она задрожала и почувствовала себя мышкой в лапах медведя, до того страх пронзил её тело, — «за мной». «К» ненавидела своё любопытство. Её заметило. Её заметили. Её заметили! Спустя столько месяцев службы её впервые заметили и не абы-кто, а сам синьор Скайрини! Хозяин этого дома! Служанка несчастно посмотрела на юную сеньориту с красивой, но несчастной синьорой, прежде чем тихо закрыть за собой дверь, двинувшись за господином. Он шёл неторопливо, степенно. Как король. Настоящий король. Они зашли в какой-то кабинет, большую комнату, в которой «К» раньше никогда не была прежде. Синьор, всё ещё полуголый, приказал: — Посмотри на меня. И ей пришлось посмотреть, смотреть в глаза, хотя её взгляд слишком часто убегал на что-то другое, лишь бы не на него — до того было страшно. — Вы нас прервали. — Мн-мне жаль, синьор, м-мы- — Я разрешал открывать пасть? У него был ленный голос, а оттого и более страшный. — Я голоден. Служанка вздрогнула. — Ты не расслышала? Я голоден. Раздевайся. И Ад разразился под её ногами.

***

Ей почти больше не снились сны; Серсея была странно обижена на это. Демон, Дьявол, просто тварь, случайно к ней прицепившаяся, внезапно пропала. Ни «пока». Ни «до свидания». Он ушёл, но его присутствие словно витало в воздухе. Не такое сильное, как раньше, но ещё мощное, энергетически-влияющее, почти давящее на многих, кто не Серсея. За этим даже было забавно наблюдать. То, как Барбара вздрагивала, частенько оборачивалась, оглядывалась по сторонам. «Словно кто-то стоит за спиной и угрожает» — так она описывала свои ощущения, ненароком бросив свои слова, как бомбу. Мадам Паола была более невосприимчивой к этому. Может, из-за старости, может, из-за того, что привыкла к этому ощущению «около смерти». Но даже та — и вздрагивала некоторое время спустя. Редко, правда. Жалко, что редко. Серсее нравилось видеть её почти пугливой — то было зрелище, достойное зрителей. Демон ушёл и более сильные чувства злости и ярости, заставляющие Серсею вставать каждое утро, ушли. Притупились, не полностью ушли, конечно же, но… Но мир словно был не таким, как до того, как мерзавец родился. Мальчик. Это был мальчик.

«И лишь одно жаль: ты не мальчик.»

«Ты королевское дитя, Серсея. Всё должно быть для тебя и твоего брата. Ты поняла?»

«Я так хочу сына…»

Мальчик. Мальчик. МАЛЬЧИК. МАЛЬЧИК Это был мальчикмальчикмальчикмальч-

МАЛЬЧИК, КОТОРОГО ТАК ХОТЕЛ ЕЁ ОТЕЦ!

От иронии хотелось умереть от смеха. Серсея так долго смеялась, что едва не потеряла сознание. Паразит. Наглый червь, такой настырный, конечно же оно должно было явиться в облике мальчика! Ей было больше не с кем поговорить, так, чтобы её поняли. Серсее словно ударили ножом по сердцу; она отрицала ту небольшую привязанность от безысходности, которую себе позволила последние несколько месяцев ночных разговоров. Ещё подумают, что она нежна и способна на любовь. Чепуха какая! Он постоянно плакал, этот мальчик. Старуха приносила его, когда приходило время кормления, и уносила, когда отродье было сыто. Голодало оно часто. Почти каждые три часа, не важно, будь то день или ночь, оно хотело есть, как по часам. Кричало истошно, страшно и громко: даже затыкая руками уши Серсея не могла не услышать крики этого паршивца. Она и кормить-то его не хотела, но молока у неё было достаточно, а Паола угрожала её выселить, если она не сделает хоть «что-то материнское, Серсея!», поэтому пришлось прикладывать к груди, брать на руки. Они почти никогда не оставались наедине. Мать и сын. Паола была проницательна, что младенец умрёт, если останется с ней наедине, а на глазах у старухи уже у самой Серсеи, почему-то, рука не поднималась. «Ну и ладно», — думала она тогда через раз. — «Чёрт с ним». И сама же едва не хихикала. Чёрта-то больше и нет! Сосал младенец не больно, но долго. Странно-громко сопел, был каждый раз укутанный. От него пахло молоком, немного самой Серсеей, но чаще — старыми пелёнками Паолы. Это запах, который бывает только у стариков. Запах старости… бренности? Чёрт его знает. Младенец был сморщенный, изначально весь такой красненький и уродливый. Спустя время он не стал красивее. Ни на грамм; очевидно, что кровь Скайрини в нём не была сильна. Это хорошо. Это было замечательно. (пусть и что-то кололо в сердце) У младенца не было имени; Паола донимала Серсею с этим не первый день, но сама называть отказывалась. — Ты же его мать, Серсея, тебе и надо дать имя. И перекрестить его, чтобы от злых духов защитить. — Он и сам злой дух, — огрызалась Серсея. — Не буду. Не знаю, какое… — Не затягивай с этим, дитя моё. Это важно. Имя — это наш защитник по жизни. Как назовёшь, так и пойдёт. Пожалуйста, подумай над этим, это важно. Паола повторялась, и Серсее приходилось отступать. Говорить: — Я думаю. — Я не знаю. — Отродью ничего не подходит. Из злости хотелось бы назвать его какой-то ошибкой, неудачей, но что-то в груди тянуло, чтобы Серсея не делала так. Интуиция, совесть ли погибшая или сдохнувшие с первого дня беременности материнские чувства? Да чёрт их всех знает. А может то был Итальянский запрет на имена, имеющие значение с прозвищами, оскорблениями, недостатками или несчастьями. Оно было беспомощным — этот младенец. О нём заботились все, кроме Серсеи, принося только на кормление. «Отдыхай», говорит Паола. «Расхаживай по комнате. Иначе боль только усилиться». Её пришлось зашивать. Паршивцу было хоть бы хны, а её пришлось зашивать! …Серсея плакала несколько дней, хождения в туалет стали адом, она не мылась некоторое время, часто плакала в подушку и молилась о смерти твари. Но как по часам. Ей. Его. ПРИНОСИЛИ! — Серсея, — Паола почти не стучала, руки её были заняты свертком, с которым она ворковала. Пыталась, если быть точнее. — Малыш голоден… Серсея сжала губы, опуская одежду и высвобождая грудь. В её комнате было чуть теплее, чем это нужно. Всё для комфорта младенца. — Ты не придумала ещё имя? — Нет. Сказала — как отрезала. Паола покачала головой. — Я же просила, не затягивай с этим, ты- — Он голоден или нет?! Младенец закричал пуще прежнего и Паола поторопилась подойти к Серсее, поправляя подушку. Она осторожно передала сверток ей на руки, положив частично на само девичье тело младенца. Она не верила, что Серсея не может быть матерью. Не верила, что она не полюбит малыша. — Знаешь, он часто плачет. Паола поправила плед на ногах Серсеи и в её спине немного защемило. Старость давала о себе знать. — Я слышу. Стены тут отвратительно тонкие. — Но он не плачет, когда он с тобой. Думаю, это… — Скажешь «материнская связь» и сама кормить его будешь. Паола фыркнула. — Ты наивное дитя. Он по тебе скучает и любит; для него жестоко быть в разлуке с тобой. Он успокаивается рядом с тобой. — Он успокаивается, потому что я его кормлю, когда он голоден. Каждый раз словно соски хочет отгрызть! Серсея поморщилась. Кажется Паола хотела ответить что-то противоречивое, но не успела: послышались мощные толчки по двери. Мадам удивлённо вскинула брови. Серсее некого было ждать, да и не выходила она никуда, а сама она тоже никого в гости вроде бы не ждала. Она оглянулась на свою почти-дочь с некоторой нерешительностью. Глянула на младенца. — Да ничего с ним не случится, — цокнула Серсея, когда удары по двери стали ещё громче и интенсивнее. — Иди. — Обещаешь? Серсея поморщилась. Нахмурилась. — Обещаю… Но слова нехотя вырвались из её уст. Паола медленно поковыляла к двери, опасаясь оставлять мать-сына в одиночестве друг с другом, но выбора у неё не было: кормление они только начали, а стуки по двери действительно были мощными. Серсея опустила голову, посмотрев на сморщенное детское личико. Он был… Он был очень маленьким. Крохотным. «Игрушечным» — вот что ещё приходило в голову. У него были такие прищуренные глазки, сонливые почти, но большие, тёмные. Паола говорила, что они у всех младенцев тёмные. Могут посветлеть, а могут такими и остаться. Непонятно, проще говоря. Раньше младенцев Серсея видела только в лицах своих младших братьев-близнецов, о которых с трудом вспоминала, да и то — они покрупнее были, да и старше, когда они впервые встретились на «официальной» встрече всей семьи. Такой крохотный и-… Младенец поморщился и Серсея поймала себя на том, что не раздумывая убрала задравшуюся ткань на его лице, и детское личико расслабилось снова. Его маленькая ручка упиралась ей в грудь, сжатая в кулачок, глаза были то открыты, то закрыты. Как будто он подглядывал. Смотрел на… неё?.. Серсея оглянулась. Паолы ещё не было. Она склонила голову над младенцем и осторожно дотронулась до щеки. Пухлой, мягкой щеки. Младенец забавно сморщился и Серсея задумчиво хмыкнула. Дотронулась до другой щеки. Младенец снова отреагировал. Это… было забавно. Серсея улыбнулась. Она начала касаться то одной, то другой щеки, забавляясь забавными рожицами, которые ей строил младенец; она улыбалась и не замечала этого. «Как забавно» проскользнуло в голове. А затем младенец выплюнул её грудь и почти сердито посмотрел на неё. Наелся — он всегда так делал, когда наедался. Но… Паолы ещё не было; только её голос раздавался негромко в прихожей. Серсея была в лёгкой растерянности. И что ей делать? — И что с тобой делать? — Повторила она серьёзно в лицо младенца, который забавно причмокнул. — Старой суки ещё нет. Младенец ей не ответил. Разумеется, он ей не ответил! Было бы сумасшествием, будь иначе. …У него были такие глубокие тёмные глаза. Серсее они почти нравились. Они были… НЕТ! Серсея поспешно закутала младенца обратно, ровно в тот же момент, когда послышались торопливые шаги Мадам. — Ох… вы быстро, уже всё? — Ты ослепла? — Огрызалась Серсея, но как-то неохотно. Её взгляд лишь на мгновение оторвался от младенца. — Да. Подойти и забери уже Занзаса. Имя слетело так легко, словно так и должно было быть; словно она уже много лет звала его так; словно имя только и ждало конкретно этого младенца, чтобы…. Какие глупости. Паола ахнула, перехватив малыша на руки. Она не сразу и поняла, что младенцу наконец-то дали имя! — Ты решила его назвать! Что же тебя натолкнуло, дорогая? Серсея дёрнула плечом. Она и сама не знала. Оно просто слетело с её языка, словно давно ждало этого мгновения, но… — Занзас — такое чудесное имя! — Паола повторила его, прокатила на языке. Улыбнулась. — Да… да-да, сильное имя. Этот малыш обязательно станет сильным мужчиной, моя дорогая. Я чувствую это. Серсея не обратила на это никакого внимания. Отвернулась и была такова. — Спокойной ночи, милая. — …спокойной… И дверь осторожно закрылась за Паолой, улыбка с её лица отказалась сходить.